Цена мира. Плоть и сталь

Тогда его и признали негодным к службе. «Глухое повреждение», – написал лекарь. Мальчишек отправили домой, в Петербург, лечить нервы водами и вином.

Но сейчас мальчишки не было.

– Ну, родимые, еще немного, – пробормотал Федор, дергая вожжи.

Экипаж начал спуск. Тормозной башмак визжал, сдерживая инерцию тяжелой повозки на склоне.

– Смотри в оба, Федор, – Алексей вглядывался в приближающийся лагерь. – Здесь свои опаснее турок.

Они въехали в зону отчуждения.

Дорога здесь превратилась в месиво. Мимо них проползла телега, груженная чем-то, накрытым рогожей. Из-под рогожи торчала посиневшая босая нога. Похоронная команда. Возница, солдат с замотанным грязной тряпкой лицом, равнодушно стегнул клячу.

Алексей вдохнул горячий, зловонный воздух.

Его желудок свело спазмом. Они не ели нормально уже три дня – сухари с плесенью да мутная вода из бурдюка. Но голода не было. Была только жажда действия.

– Стой! Кто идет? – раздался окрик.

Перед ними выросла застава. Двое егерей в зеленых куртках, выгоревших до желтизны, преградили путь штыками. Штыки их фузей уперлись в грудь коренной лошади. Солдаты смотрели на экипаж с подозрением – слишком уж жалко он выглядел для господского выезда, но слишком богато для простого маркитанта (четверка лошадей, крепкая оковка сундука, видневшегося в ногах у пассажира).

Алексей медленно поднялся в тарантасе. Он выпрямился во весь рост, опираясь рукой на грязную дугу верха. Несмотря на лохмотья и истощение, в его осанке проступило то, что нельзя смыть грязью. Власть. И бешенство.

– Волонтер, – тихо, но четко произнес он, глядя поверх голов солдат. – Князь Вяземский. С личным пакетом к фельдмаршалу Румянцеву. От генерала-аншефа Потемкина.

При имени «Потемкин» старший егерь дернулся, словно от удара током. Он переглянулся с напарником. В их глазах мелькнула смесь страха и презрения.

– Бумага есть? – хмуро спросил солдат.

Алексей медленно, чтобы не спровоцировать выстрел, расстегнул сюртук. Достал из-за пазухи пакет, завернутый в вощеную ткань. Печать с императорским вензелем тускло блеснула на солнце.

Егерь не стал брать пакет в руки – слишком высока честь, да и страшно. Он лишь глянул на печать и отступил на шаг, опуская штык.

– Проезжай, барин. Только коней побереги, тут коновалов дефицит. Да и к Самому тебя в таком возке могут не пустить… Злой он нынче.

– Пропустят, – Алексей спрятал пакет. – Трогай, Федор.

Федор гикнул, и тарантас, скрипя и переваливаясь, въехал в ворота вагенбурга. Лагерь сомкнулся вокруг них, как пасть левиафана.

Вокруг кипела жизнь. Солдаты в одних портах чистили ружья кирпичной пылью, сидя прямо на земле. Казаки варили кулеш, и запах дыма немного перебивал смрад выгребных ям. Кузнецы били молотами, выправляя ободья пушек. Кто-то стонал в палатке, кто-то смеялся, кто-то искал вшей в швах мундира.

Никто не обращал на них внимания. Двумя изможденными тенями больше, двумя меньше. Здесь, на Дунае, жизнь стоила дешевле медного пятака.

– Барин, – шепнул Федор, озираясь. – А тут страшно. Страшнее, чем в лесу ночью.

– Это не страх, Федя, – ответил Алексей, глядя на ряды серых палаток, уходящие в бесконечность. – Это война. Добро пожаловать в ад.

Тарантас, скрипя всеми сочленениями, вполз в ворота вагенбурга и замер. Четверка лошадей, некогда сильных, стояла, опустив головы, с боков капала пена, смешанная с грязью.

Алексей с трудом вылез из повозки. Ноги коснулись земли, но земля качалась.

– Стой здесь, – приказал он Федору, положив руку на борт тарантаса. – Глаз с сундука не спускать. Если кто подойдет – стреляй. Потом разберемся.

– Понял, барин, – Федор достал из-под облучка тяжелый пистолет и сунул его за пояс. Вид у него был такой свирепый, что проходивший мимо маркитант поспешил свернуть в сторону.

Алексей огляделся. Ему нужен был квартирмейстер.

Штабная палатка с флагом, обозначающим канцелярию, нашлась в центре второй линии. Вокруг толпились адъютанты, посыльные, лекари – муравейник, живущий по строгим военным законам.

Алексей, шатаясь от усталости, отодвинул полог.

Внутри за шатким столом, заваленным реестрами, сидел грузный офицер в расстегнутом мундире – обер-квартирмейстер, немец с красным, потным лицом. Он орал на какого-то щуплого подпоручика:

– Нету! Я не рожаю овес! Пусть ваши драгуны жрут солому!

Он повернулся к Алексею, и его глаза налились кровью:

– А вам чего? Тоже овса? Или жалование за прошлый год? Вон отсюда!

– Мне нужно место, – тихо сказал Алексей. Голос его был хриплым, но в нем звучал металл. – Я князь Вяземский. Волонтер. Прибыл из Петербурга.

Слово «князь» заставило немца на секунду заткнуться. Он окинул Алексея взглядом – грязный сюртук, небритое лицо, пыль на сапогах.

– Волонтер? – переспросил он с ядовитой усмешкой. – Это значит «бездельник», который хочет орден? У меня в реестре нет свободных палаток. Здесь люди спят на земле.

– У меня есть бумага от генерал-адъютанта Потемкина, – Алексей положил руку на грудь, где под слоями грязной одежды лежал пакет.

Немец скривился, словно съел лимон.

– Потемкин далеко, а турки близко. Бумага не греет. – Он махнул рукой в сторону окраины лагеря, где кончались ровные ряды палаток и начинались коновязи и выгребные ямы. – Вставайте в четвертой линии, за егерями. Если найдете место. Палаток нет. Довольствия нет. Сена нет. Следующий!

Алексей вышел на воздух. Его трясло. Хотелось вернуться и разбить немцу лицо эфесом шпаги, но он понимал – это бессмысленно. Здесь он никто.

Он вернулся к тарантасу.

Федор сидел на козлах, грызя сухарь. Вокруг уже собралась кучка любопытных солдат – поглазеть на «барина-оборванца».

– Ну что, Алексей Петрович? – спросил Федор. – Куда нас определили? В палаты белокаменные?

– В четвертую линию, к коновязям, – сплюнул Алексей. – Правь туда.

Они нашли пятачок сухой земли между лазаретной палаткой и телегами фуражиров. Запах здесь был такой, что глаза слезились, но выбирать не приходилось.

– Сгружай, – скомандовал Алексей.

Вдвоем они стащили с тарантаса тяжелый окованный сундук. Тот самый, с двойным дном. Алексей сел на него сверху, чувствуя спиной жесткое дерево. Внутри лежало его будущее – документы и деньги. Пока он сидит на нем, он жив.

Федор, проявив чудеса смекалки, загнал тарантас так, чтобы он закрывал их от ветра, и натянул между колесами и оглоблями кусок старой парусины. Получился шалаш.

– Жить можно, – бодро заявил парень, вытирая руки о штаны. – Сейчас костерок запалим, кипятку сообразим. А там, глядишь, и лошадок пристроим. Я там мужика видел, каптенармуса, у него глаза добрые, за полтину пустит к сену.

Алексей не слушал. Он смотрел на свои руки. Грязь въелась в поры так глубоко, что казалась татуировкой.

– Воды, Федор, – сказал он. – Найди воды. Много. Мне нужно отмыться.

– Зачем, барин? Ночь скоро.

– Затем, что к Румянцеву я не пойду свиньей. Доставай мундир.

Федор открыл сундук. Алексей подвинулся.

Сверху, под слоем рубах, лежал сверток, завернутый в промасленную бумагу и холст. Федор развернул его бережно, как святыню.

Синий бархатный кафтан с серебряным шитьем. Белоснежная (ну, почти) сорочка с кружевами. Чистые кюлоты.

Это было единственное чистое пятно в радиусе десяти верст.

– Греем воду, Алексей Петрович, – вздохнул Федор, доставая помятое ведро. – Будем из вас человека делать.

Через час, когда солнце начало садиться, окрашивая дым костров в кровавый цвет, у тарантаса происходило преображение. Алексей, стоя по пояс голым на ветру, обливался теплой водой, смывая с себя дорожную пыль, пот и унижение последних недель. Он брился опасной бритвой, глядя в осколок зеркала, который держал Федор.

Когда он надел мундир, застегнул серебряные пуговицы и поправил шпагу, Федор присвистнул.

– Орел, – сказал он. – Чистый орел. Только глаза…

– Что глаза? – резко спросил Алексей.

– Глаза у вас, барин, страшные. Как у того волка, что вы в Вязьме застрелили.

– Это хорошо, – Алексей взял пакет с печатью Потемкина. – Медведи уважают волков. Жди здесь. Охраняй сундук, головой отвечаешь.

Он развернулся и зашагал к центру лагеря, к большому шатру фельдмаршала. Грязь чавкала под его начищенными (насколько это было возможно) сапогами, но он уже не замечал её.

Он шел на свой главный бой.

У шатра главнокомандующего было тихо. Эта тишина была неестественной посреди гудящего лагеря, словно в центре урагана. Часовые – гренадеры в высоких шапках-митрах – стояли неподвижно, как истуканы.

Адъютант, молодой лощеный капитан, преградил Алексею путь. Он сморщил нос, уловив запах дешевого табака и конского пота, который, несмотря на вылитую воду и переодевание, все еще исходил от князя.

– Фельдмаршал занят. Карты. Никого не велено…

Алексей молча отстранил его рукой. Жест был спокойным, но в нем было столько свинцовой тяжести, что капитан поперхнулся и отступил.

Алексей откинул тяжелый бархатный полог и шагнул внутрь.

В шатре пахло воском, старой бумагой и крепким, густым кофе. Жара здесь стояла такая, что воздух казался плотным.

В центре, склонившись над огромным столом, заваленным картами, стоял человек.

Пётр Александрович Румянцев. Живая легенда.

Он был огромен. Тучное, массивное тело, казалось, заполняло собой всё пространство. На нем не было мундира – из-за невыносимой духоты фельдмаршал остался в просторной полотняной рубахе, расстегнутой на груди, и домашнем шлафроке (халате), наброшенном на плечи. Его седые, редеющие волосы были растрепаны, лицо блестело от пота.

Он тяжело дышал. Каждый вдох давался ему с хрипом – сказывалась и тучность, и дурной климат.

Румянцев не обернулся на звук шагов. Он водил толстым пальцем по карте, что-то бормоча себе под нос.

– Я же сказал – вон, – пророкотал он, не поднимая головы. – Пока я не закончу диспозицию, пусть хоть сам Султан ждет.

– Султан подождет, Ваше Сиятельство, – тихо произнес Алексей. – А вот Потемкин – вряд ли.

Румянцев замер. Его палец остановился на точке с надписью «Шумла». Он медленно, всем корпусом, развернулся.

Тяжелый, свинцовый взгляд из-под набрякших век уперся в Алексея. В этом взгляде не было интереса – только раздражение льва, которого отвлекли от еды назойливые мухи.

– Вяземский, – произнес он, словно пробуя фамилию на вкус. – Сын Петра?

– Он самый.

– Похож, – буркнул фельдмаршал. – Те же глаза. Волчьи.

Он подошел к походному креслу и тяжело рухнул в него. Дерево жалобно скрипнуло.

– Ну, давай свою бумагу. Вижу же, жжет карман.

Алексей протянул пакет. Румянцев сорвал печать, не глядя на вензель. Пробежал глазами по строкам. Усмехнулся. Усмешка была недоброй.

– «Оказать содействие…», «надежный человек…», «государственная необходимость…» – он отшвырнул письмо на стол. – Григорий пишет красиво. Как всегда. Теперь он у нас Фаворит, ему виднее из Зимнего дворца, как брать крепости.

Он поднял глаза на Алексея.

– А вы, князь? Выглядите так, будто вас жевали волки, да выплюнули, потому что невкусный. Мундир висит, как на пугале. Щеки ввалились. Руки дрожат. Пьете?

– Нет. Спешил, – ответил Алексей. – Две тысячи верст за месяц. Сквозь грязь.

– И ради чего такая спешка? Орден захотелось? Чин? Или кредиторы в Петербурге прижали?

Румянцев взял со стола крохотную чашечку с кофе, сделал глоток.

– Я здесь не ради чинов, Петр Александрович. Мне нужен мир. Быстрый мир.

– Всем нужен мир, – огрызнулся фельдмаршал. – Вон, солдаты в лагере мечтают о мире. Офицеры мечтают о мире, потому что у них деревни Пугачев жжет. А турки мира не хотят. Визирь сидит в Шумле, как клещ, и ждет, пока мы сдохнем от поноса и лихорадки.

Он вдруг подался вперед, и его лицо оказалось совсем близко. От фельдмаршала пахло старостью, аптекарскими настойками и кофе.

– Потемкин пишет, что вы знаете турок. Что у вас есть «рычаги». Какие к дьяволу рычаги у мальчишки-волонтера, когда у меня, фельдмаршала, их нет?

– У меня есть то, чего нет у вас, – жестко ответил Алексей, выдержав взгляд. – Мне нечего терять. И у меня нет совести. Дипломатической совести. Я готов делать грязную работу, Ваше Сиятельство. Подкуп, шантаж, убийство. Всё, что ускорит подписание трактата хотя бы на день.

Румянцев долго смотрел на него. В глазах старого полководца мелькнуло что-то похожее на уважение. Или на узнавание.

– В семьдесят первом, – вдруг сказал Румянцев, – под Журжей. Я помню тот бой. Там полегло много хороших ребят. Вы были там?

– Был. Получил оглушение.

– Значит, порох нюхали.

Румянцев кивнул, словно подтверждая свой диагноз.

– Злой вы, князь. Это хорошо. Злость – это топливо. На одной «любви к Отечеству» здесь долго не протянешь. Здесь нужно уметь ненавидеть.

Он с кряхтением поднялся. Подошел к карте.

– Я не возьму вас в штаб. Здесь вы сгниете от скуки или станете шпионить за мной для Потемкина. А я этого не люблю.

Его палец ткнул в карту, севернее Шумлы.

– Здесь стоит авангард. Корпус генерал-поручика Суворова. Слышали о таком?

– Слышал. Чудак.

– Чудак? – Румянцев хмыкнул. – Безумец. Гений. Он единственный, кто не стоит на месте. Он хочет выманить турок из крепости и дать генеральное сражение. Он лезет в самое пекло.

Фельдмаршал повернулся к Алексею.

– Поезжайте к нему. К Козлудже. Передайте ему от меня устный приказ: «Действовать по обстановке, но дерзости не убавлять». И скажите, что я прислал ему «волкодава».

– К Суворову? – переспросил Алексей.

– К нему. Если выживете в его мясорубке – значит, Потемкин был прав, и вы чего-то стоите. Тогда и поговорим о ваших «рычагах» на переговорах. А если сложите голову… – Румянцев развел руками. – На войне как на войне. Я напишу, что вы пали героем.

Алексей поклонился. Сухо, по-военному.

– Благодарю, Ваше Сиятельство. Это именно то, что мне нужно. Пекло.

– Ступайте, – махнул рукой Румянцев, снова склоняясь над картой. – И помойтесь еще раз, князь. От вас несет смертью.

Алексей вышел из шатра.

Вечерний воздух, показавшийся ему раньше смрадным, теперь ударил в лицо свежестью по сравнению с духотой штаба.

Он сделал глубокий вдох.

– К Суворову, – прошептал он. – Значит, к Суворову.

Он направился к коновязям, где его ждал Федор, сундук и разбитый тарантас. Гамбит начался. Фигура сделала ход.

Глава 5. Чудак-генерал

Начало июня 1774 года. Авангард русской армии. Район деревни Гирсово.

Дорога от Шумлы к авангарду заняла два дня. И с каждой верстой ландшафт менялся.

Холмы становились круче, овраги – глубже, а лес, тот самый «Безумный лес» Делиорман, подступал к тракту плотной, зеленой стеной. Оттуда, из чащи, тянуло сыростью и чужим, недобрым вниманием. Казалось, за каждым кустом кизила сидит турецкий стрелок.

Но страшнее леса была тишина. Здесь не было обозов, не сновали курьеры. Это была «ничья земля», серая зона между молотом Румянцева и наковальней визиря.

– Барин, гляди! – Федор, привстав на козлах, указал кнутом вперед.

Впереди, в низине у небольшой речушки, курились дымы.

Алексей, ехавший верхом (лошадь отдохнула, и он пересел из опостылевшего тарантаса в седло), приложил ладонь ко лбу, защищаясь от солнца.

Лагерь корпуса генерала-поручика Суворова открылся внезапно. И первое, что бросилось в глаза – у него не было стен.

Ни вагенбурга из сцепленных цепями телег, ни глубоких рвов, ни частокола рогаток, за которыми пряталась армия Румянцева. Лагерь лежал открытым, словно приглашая врага в гости. Палатки стояли не ровными, как по линейке, улицами, а группами, рассыпанными по складкам местности, чтобы труднее было накрыть их артиллерийским огнем.

– Чуднó, – пробормотал Федор, осаживая коней. – А где ж они прячутся? Если турок наскочит – всех же как кур перережут.

– Они не прячутся, Федя, – ответил Алексей, чувствуя, как по спине пробежал холодок азарта. – Они охотятся.

Они спустились к реке.

Если у Румянцева лагерь напоминал огромный, больной город, то здесь царил муравейник, в который ткнули палкой.

Вечер только наступал, но никто не отдыхал.

На лугу справа рота гренадер отрабатывала штыковой бой. Солдаты были без мундиров, в одних рубахах, мокрых от пота. – Коли! – ревел унтер-офицер с перевязанной головой. – Р-раз! Приклад! Два! Штыком! Три! Глухие удары прикладов по набитым соломой чучелам сливались в единый ритм. Бах-хрясь-бах. В этом не было парадной красоты плац-парада, была лишь злая, экономная механика убийства.

Чуть дальше, у коновязей, казаки не играли в кости, а правили шашки оселками. Вжик-вжик-вжик. Звук стали о камень висел в воздухе тонким комариным звоном.

Алексей вдохнул воздух. Здесь не пахло хлоркой и болезнью. Пахло дымом, дегтем, лошадиным потом и… кашей. Густой, наваристой гречневой кашей с салом.

У больших котлов, врытых в землю, сидели солдаты. Они ели молча, быстро, работая ложками. Офицеры сидели тут же, на бревнах, не гнушаясь черпать из общего котла. Граница между «благородиями» и «нижними чинами» здесь стерлась. Осталась только граница между живыми и мертвыми.

– Стой! – дорогу им перегородил разъезд донцов. Бородатые, в лихо заломленных папахах, они смотрели на пришельцев цепко, оценивающе. – Куда прешь?

– К генералу Суворову, – Алексей тронул шляпу. – Пакет от фельдмаршала.

Казак сплюнул сквозь зубы.

– От Румянцева? Ну, валяй. Вон та изба, что с краю. Только гляди, барин, у нас тут не паркет. Александр Васильевич нынче не в духе, может и поленом огреть.

Он махнул нагайкой в сторону покосившейся мазанки на окраине деревни. Крыша была крыта почерневшей соломой, плетень наполовину развален. У входа не было ни часовых в парадных митрах, ни знамен.

Только два егеря в зеленых куртках сидели на завалинке и чистили шомполами штуцеры. Рядом, привязанная к колышку, паслась тощая казацкая лошаденка – видимо, личный «скакун» генерала.

Алексей спешился. Ноги гудели.

– Федор, тарантас к обозу. Найди кашеваров, накорми лошадей. И сам поешь. Здесь, похоже, голодом не морят.

– Будет сделано, – Федор уже принюхивался к мясному духу, и его глаза, ввалившиеся за дорогу, загорелись жизнью.

Алексей поправил перевязь, отряхнул пыль с мундира (хотя это было бесполезно – за два дня он снова превратился в серое сукно) и направился к избе.

Он ожидал увидеть штаб. Карты, адъютантов, писарей.

Но когда он подошел ближе, из открытого окна мазанки вылетел стул.

Он грохнулся в пыль перед ногами Алексея, потеряв одну ножку.

Следом из окна высунулась всклокоченная голова. Лицо узкое, сухое, нос хищный, глаза горят голубым огнем.

– Врешь, каналья! – крикнула голова кому-то внутри невидимому. – Не так! «Глазомер, быстрота, натиск!» А у тебя что? «Топтание, жевание, сон»? Переписать!

Голова исчезла.

Алексей замер, глядя на сломанный стул. Егеря на завалинке даже не пошевелились, продолжая драить стволы. Привыкли.

– Это и есть генерал? – спросил Алексей у одного из них.

– Он самый, – спокойно ответил солдат, дунув в ствол. – Александр Васильевич нынче в ударе. Турка чует.

Алексей глубоко вздохнул, перешагнул через стул и толкнул скрипучую дверь.

Внутри его ждал Хаос. Но в этом хаосе, он чувствовал, рождалась Победа.

В избе пахло сушеными травами и мышами.

Внутри было сумрачно – маленькие оконца едва пропускали свет, а единственная свеча, прилепленная прямо к краю грубого дощатого стола, чадила, отбрасывая дерганые тени.

Алексей переступил порог и замер, вытянув руки по швам.

– Волонтер князь Вяземский! Прибыл с пакетом от фельдмаршала Румянцева!

В ответ – тишина.

В избе, казалось, никого не было. Стол завален картами, огрызками хлеба и какими-то книгами на французском. На лавке брошен мундир с генеральскими эполетами, используемый, судя по всему, как подстилка для кота.