Командир бомбардировщика - 11

— Всё? — спрашивает Тищенко.

— Всё, — говорит Гапоненко.

— Свободны.

И он идёт к двери — мокрый, грязный, шатающийся, — и вот тут я делаю то, что в этот день окажется полезнее всех наших карт.

— Сержант.

— Я.

— Ты когда ел?

Он думает.

— Вчера.

— Бабенко! — кричу я в окно. — Накорми человека! И место у огня дай, пусть сушится!

Кухня у нас за хатой, под навесом, и Бабенко — тот самый южанин, который прошёл с нами Дон и Кубань и который кормит полк уже второй год, — устраивает его в лучшее место: на чурбак у самого очага, где подсыхают дрова.

Через двадцать минут я прихожу туда с двумя кружками.

Гапоненко сидит босой, в одной гимнастёрке, сапоги и шинель висят на жердях и парят. Перед ним пустой котелок. Лицо у него стало на десять лет моложе.

— Ещё? — спрашиваю, кивая на котелок.

— Не, спасибо, товарищ майор. Больше нельзя, я потом усну.

— Ты и так уснёшь.

— Мне назад идти.

— Пойдёшь после обеда, с нашей машиной до развилки.

Он молчит, глядя в огонь, и я сажусь рядом, и мы минут пять не разговариваем вообще. Это, между прочим, самое важное в таких разговорах: не начинать сразу.

— Сержант, — говорю я потом. — Расскажи мне про эту переправу просто так. Не донесение. Просто что видел.

— Как это — просто так?

— Ну вот сидишь ты в своём наблюдении. Что перед тобой?

И он начинает рассказывать.

Сначала скованно, потом всё свободнее: как они лежат на гриве в двух с половиной километрах от реки, как у них там оборудовано, как немцы их пару раз чуть не нащупали, как холодно ночью и как тяжело не заснуть под утро.

Про саму переправу он говорит охотно, потому что она у него перед глазами третью неделю.

— Они её ночью собирают, — рассказывает он. — Не всю, а среднюю часть. Днём у них середина разведена и растащена к берегу, замаскирована.

— То есть днём её вообще нет?

— Днём её нет как моста, — говорит Гапоненко. — Днём там пусто. Ну, то есть, — он хмурится, вспоминая, — почти пусто.

Вот на этом «почти» я внутренне подбираюсь, но не тороплю.

— Почему почти?

— Ну потому что они там ремонтируются иногда, — говорит он и трёт лицо ладонями. — Вот на этой неделе, во вторник кажется... нет, в среду. У них ночью что-то оборвало, течением понесло два звена. И они потом весь день там возились. Днём. Катер ходил, люди на понтонах, машины на берегу стояли.

Я поворачиваю голову и вижу, что Литвинов, который подошёл незаметно и стоит за нами с кружкой, уже достаёт карандаш.

— Сколько времени возились?

— Часов до трёх. Может, до четырёх.

— И движение по ней было?

— Нет, движения не было. Они чинили. А вот техника на подходе стояла и ждала.

— Днём? Открыто?

— Не, — качает головой Гапоненко. — Они у них там в балочке стоят и под сетями. Но с нашей гривы видно.

Литвинов садится на корточки рядом, кладёт карту на колено.

— Сержант, — говорит он. — Это очень важно. Я вчера себе записал: «военная — ночь, гражданская — день». Ты сейчас говоришь, что днём у военной тоже может быть движение.

— Может, — говорит Гапоненко. — Когда ремонт.

— А в донесении почему не сказал?

Он смотрит на Литвинова с искренним непониманием.

— Так в донесении спрашивают, когда работает, — говорит он. — Она работает ночью. А ремонт — это ж не работа.

И вот здесь у меня в голове что-то отчётливо щёлкает.

Потому что это и есть та самая яма, в которую сваливаются все, кто строит опознание на распорядке. Мы записали себе: ночью — военная, днём — гражданская. И если бы мы завтра увидели днём движение у военной, мы бы честно подумали: раз днём — значит, гражданская.

— Аркадий, — говорю я. — Исправляй помету.

— Уже, — говорит он, и на карте появляется новая строчка. — Пишу так: «время суток признаком не является». И дальше: «ночное движение — вероятный признак военной, дневное — не признак ничего».

— Точно, — говорю я. — И вот эту формулировку неси на стол к штурманам и повторяй её, пока от неё не начнёт тошнить.

Гапоненко сидит и хлопает глазами.

— Товарищ майор, я что-то не так сказал?

— Ты сказал ровно то, что надо, — говорю я. — Сержант, ты сейчас, между прочим, сделал больше, чем твоё донесение.

— Я ж просто рассказал.

— Вот именно.

Он уходит после обеда, отоспавшись три часа на нарах, в подсохшей шинели и с сухими портянками, и Бабенко суёт ему в вещмешок хлеб и кусок сала, о чём меня никто не спрашивал и о чём я узнаю только вечером.

Штурманский стол Литвинов собирает на следующий день, и это отдельная история, потому что штурманы у нас теперь на двух точках.

Он решает её просто: сажает всех в полуторку и везёт на новую точку, потому что там мастерская, а значит, там свет, крыша и стол.

Я приезжаю к вечеру и застаю картину, которая мне нравится с порога.

В длинном сарае, где днём работает мастерская, вечером сдвинуты два верстака, накрыты брезентом и превращены в стол. На столе — карты, снимки, чей-то планшет, две лампы и еда. Едят прямо тут же: каша, хлеб, чай в жестяных кружках.

Народу человек пятнадцать: штурманы обеих групп, Зорин, Сивков, и с краю, отдельно, сидит Федя, который формально тут не нужен, а фактически нужен всегда, потому что стрелки видят то, чего не видит никто.

— Товарищ майор, — начинает вставать Зорин.

— Сидите, — говорю я и сажусь на свободный ящик. — Аркадий, продолжай. Я послушаю.

Литвинов, надо сказать, ведёт это не как урок.

Он ведёт это как разговор, в котором каждый должен рассказать своё и выслушать чужое, и я вижу, что он заранее рассадил людей вперемешку: штурман из группы Зорина рядом со штурманом из группы Сивкова.

— Значит, так, — говорит Литвинов. — Мы сегодня не учим маршрут. Маршрут каждый выучит сам. Мы сегодня отвечаем на один вопрос: как мы отличим ту переправу от этой.

— Ночью? — спрашивает кто-то.

— Ночью, — соглашается Литвинов. — Начали. Кто первый?

Первым говорит Бабичев — молодой, недавно из школы, старательный до дрожи.

— Военная — там, где река у́же, — говорит он. — И там подходят дороги с обеих сторон.

— Хорошо, — говорит Литвинов. — Ты это увидишь ночью?

— Сужение — увижу.

— А насколько оно заметное? Покажи по снимку.

Снимок кладут под лампу. Бабичев смотрит и мнётся.

— Ну... метров на триста у́же.

— Триста метров на реке в километр, — говорит Литвинов. — Ночью, с двух тысяч. Пойдёт?

— Не пойдёт, — признаёт Бабичев.

— Не пойдёт, — соглашается Литвинов. — Записывай: ширина реки признаком не является. Дальше.

Дальше говорит штурман из группы Зорина — постарше, из тех, кто пришёл к нам с Кубани.

— Дороги, — говорит он. — К военной переправе за месяц накатали новую дорогу. Она на снимке светлая и прямая. И у неё есть разъезды, вот, видите, елочкой. Это ни один крестьянин делать не будет.

— Ночью?

— Ночью светлая дорога на тёмной земле видна, — говорит он твёрдо. — Особенно после дождя, когда всё остальное блестит, а накатанное сухое. Я в прошлом месяце так на Кубани выходил.

— Принимается, — говорит Литвинов. — Пиши: новая накатанная дорога с разъездами — признак военной. Дальше.

Дальше начинается то, ради чего они и собрались.

Кто-то называет обвалование на подходах: у военной берег срыт и сделаны аппарели, у гражданской спуск как спуск, извилистый, с деревьями.

Кто-то — конструкцию: военная — ровный ряд понтонов, прямая линия поперёк реки, у гражданской ничего ровного нет вовсе, там паром и лодки, а если и есть мостик, то кривой.

Кто-то — островок: ниже по течению, у села, посередине реки лежит длинный островок с кустами, и он на любом снимке виден.

Глава 5

Федя с краю поднимает руку, как в школе.

— Товарищ капитан.

— Говори, Фёдор Данилович.

— Тень, — говорит Федя. — У понтонного моста в лунную ночь тень на воде ровная, полосой. Я такое видел на Дону. А у парома тени нету, потому что он один и он ходит.

За столом становится тихо.

— Вот это хорошая штука, — говорит Литвинов медленно. — Только она работает не всегда. Луна должна быть, и вода должна быть спокойная.

— Ну так и я про то, — говорит Федя. — Это не первый признак. Это второй.

— Именно так, — говорит Литвинов и пишет.

А потом происходит то, ради чего он весь вечер и рассаживал людей вперемешку.

Тот самый штурман с Кубани — который про дорогу — вдруг наклоняется над снимком гражданского перевоза, тянет лампу ближе и говорит:

— А это что?

— Где?

— Вот. Выше села, между перевозом и островком. Тут тёмная полоса поперёк.

Все сдвигаются.

На снимке, сделанном нашим разведчиком две недели назад, и правда видна тёмная линия, пересекающая реку — короткая, неровная, в полутора километрах выше гражданского перевоза.

— Это второй мост? — спрашивает Бабичев.

— Это не мост, — говорит Зорин. — Это, судя по всему, старая гать или остатки чего-то.

— А если ночью?

И вот тут все замолкают, потому что ответ очевиден.

Ночью, с двух тысяч метров, эта тёмная полоса поперёк реки будет выглядеть точно так же, как понтонный мост.

— Так, — говорит Литвинов. — Вот из-за этого, товарищи, мы тут сегодня и сидим.

Он берёт карандаш и обводит это место на всех картах, лежащих на столе, по очереди — а их пятнадцать.

— Всем обвести, — говорит он. — Подписать: «не цель». И запомнить наизусть: она лежит выше села и ниже нашей точки по течению на десять с половиной километров. Если вы видите поперечную полосу и не видите при этом новой дороги с разъездами — значит, вы ошиблись рекой, ошиблись местом или ошиблись всем.

— А если мы её ночью примем за нашу и сбросим?

— Тогда мы сбросим в полутора километрах от села, где живут люди, — говорит Литвинов. — При ветре и при нашем рассеивании — да, часть ляжет в село.

Молчание за столом делается плотным.

— Аркадий, — говорю я. — Дай мне.

Литвинов уступает место.

— Слушайте сюда, — говорю я. — Я скажу одну вещь, и я хочу, чтобы вы её услышали не как командир полка, а как человек, который два года подряд сбрасывает с неба тяжёлые предметы на поверхность земли.

Они смотрят.

— У нас в квадрате две переправы, — говорю я. — По одной ходят танки, по другой — бабы с мешками и дети. Ночью, с двух километров, они похожи. И у нас есть приказ, в котором написано «переправа в квадрате», то есть формально нам простят любую.

— Так может…

— Нет, — говорю я. — Не «может». Слушайте дальше. Если завтра кто-то из вас положит серию по перевозу у села, бумага может скрыть его ошибку. Может статься, в донесении будет «нанесён удар по переправе в указанном квадрате», и всё.

Я делаю паузу.

— И жить с этим он будет сам. Один. Всю оставшуюся жизнь. Я вам это не для морали говорю, а чтобы вы понимали цену: за ошибку по чужой цели с вас спросит не трибунал. С вас спросит бессонница.

Никто не отвечает.

— Поэтому мы сегодня сидим и строим признаки, — говорю я. — Не потому, что мы хорошие. Потому что нам с этим потом жить.

Расходятся они около полуночи, и к этому времени у каждого штурмана на карте, кроме собственного маршрута, лежит ещё одна вещь: причина, по которой соседняя группа появится с другой стороны.

Это, кстати, отдельная работа Литвинова, и он её делает в конце, уже устало, но делает.

— Зачем вам знать чужой заход? — говорит он. — Затем, что вы увидите в небе чужие силуэты и чужие вспышки и не должны принять их ни за противника, ни за ориентир. Группа Зорина придёт с северо-запада вдоль дороги. Мы придём с юга вдоль реки. Если вы, идя с юга, видите кого-то с северо-запада — это свои, и они уже отработали или заходят.

Сводка радиоразведки приходит через день, и приходит она к Тимке.

Он появляется у меня с ней в семь утра, и я по походке вижу, что он сейчас будет очень аккуратен.

— Товарищ майор. Из разведотдела, по установленному каналу.

— Читай.

— За последнюю неделю в районе отмечена работа радиостанций сапёрных подразделений противника. Активность неравномерная: всплески в ночные часы, с двадцати трёх до четырёх. Двадцатого зафиксирован необычный дневной всплеск, с одиннадцати до пятнадцати.

Я поднимаю голову.

— Двадцатого.

— Двадцатого, — говорит Тимка. — А теперь смотрите.

Он кладёт рядом второй лист — донесение Гапоненко, то самое, записанное Тищенкоым.

— Сержант говорил про ремонт, — говорит Тимка. — Он сказал «в среду, что-то оборвало, чинили до трёх-четырёх дня». Двадцатое — это среда.

Мы оба секунды три молчим.

— Совпало, — говорю я.

— Совпало, — соглашается Тимка. — Товарищ майор, я хочу, чтобы вы понимали, чего тут нет. Тут нет ни одного слова про мост. Разведотдел пишет: работа радиостанций сапёрных подразделений. Что они там делали — наводили, чинили или сидели на берегу и ругались, — из этого не следует.

— Понимаю.

— И ещё. — Он мнётся. — Я это не сам поймал. Я вообще не могу такое поймать, у меня нет ни людей, ни средств, и слушать чужие сапёрные станции — не моя работа.

— Тимофей, — говорю я. — Ты зачем это уточняешь?

— Затем, что в полку уже третий раз спрашивают, не слышал ли я чего-нибудь по-немецки в эфире, — говорит он с досадой. — Как будто я сижу и подслушиваю ихние разговоры. Товарищ майор, я в жизни ни одного немецкого слова в эфире не разобрал, кроме позывных.

Я смеюсь — первый раз за три дня.

— Ладно, — говорю. — Теперь по делу. Что ты хочешь предложить?

— Я хочу передать в штаб вот это, — говорит он и подаёт третий листок, уже написанный. — Сопоставление. Что сводка радиоразведки по времени совпадает с наблюдением с гривы, и что оба указывают на работу сапёров в районе первой точки, а не у села.

Я читаю. Написано сухо, в три пункта, с указанием источников и времени.

— Хорошо, — говорю я. — Отправляй. И, Журавлёв.

— Я.

— Вот эта твоя привычка писать, откуда что взялось, — самое ценное, что ты за войну приобрёл.

Он краснеет — до сих пор краснеет, при всём своём звании, — и уходит.

К дежурному на второй точке он едет в тот же день, и вечером я слышу по связи результат.

Сводка приходит в двадцать ноль-ноль.

Она звучит четырнадцать секунд.

Не двенадцать — четырнадцать, и передаёт её не Тимка, а тот самый молодой Птицын, и голос у него напряжённый до предела, как у человека, сдающего экзамен.

Но он передаёт её сам, и передаёт правильно: пять цифр в установленном порядке, без единого лишнего слова.

Тимка возвращается на нашу точку заполночь и сразу идёт ко мне.

— Ну как? — спрашиваю.

— Четырнадцать секунд, — говорит он. — Я хотел ещё остаться, посидеть с ним до утреннего.

— И?

— И не остался. — Он пожимает плечами. — Он же сам передал. Если я буду сидеть рядом, он будет передавать на меня, а не в эфир.

— Ел?

— Не успел.

— Так иди ешь.

— Иду.

И он действительно идёт есть, и это, честное слово, тоже достижение.

Курс я отменяю на следующее утро, и отменяю в неприятной ситуации: когда всё уже почти готово.

Дело вот в чём.

Наш выход на цель по первому варианту построен так: мы идём с юга вдоль реки, берём створ на характерный изгиб и от него — на переправу. Красиво, просто, штурманы это любят: река сама ведёт.

И я, глядя на это третий день, всё время испытываю какое-то неудобство, которое не могу сформулировать.

Формулирую я его во вторник, в половине седьмого утра, над кружкой чая, и от этой формулировки у меня холодеет в животе.

Ошибка в этом варианте лечится неправильно.

Если штурман опаздывает с поворотом — на две с половиной минуты, — он не промахивается мимо цели. Он приходит на двенадцать километров ниже по течению.

То есть к селу.

Я беру карту, проверяю, потом иду за Литвиновым и заставляю проверить его.

Он проверяет минут двадцать, считая на разных скоростях и с разными ветрами, и потом кладёт карандаш.

— Ты прав, — говорит он.

— Насколько?

— На минуту опоздания — около пяти километров, — говорит он. — На две с половиной — двенадцать. И это не редкая ошибка, Паша. Это самая обыкновенная ошибка при выходе на речной створ ночью: река у тебя тянется, ориентиров мало, и ты уточняешься позже, чем надо.

— То есть у нас построен маршрут, в котором нормальная ошибка ведёт точно на село.

— Да, — говорит Литвинов. — Отменяем.

— Отменяем.

Он сидит над картой ещё три часа, и к обеду у нас другой выход.

Теперь мы приходим не вдоль реки, а поперёк — с юго-запада, через сушу, и берём створ не на изгиб реки, а на два наземных ориентира: развилку дорог в шести километрах от берега и длинную лесопосадку, которая на этом безлесном месте видна и ночью.

— Плюсы, — говорит Литвинов. — Ошибка в створе даёт уход вбок, а не вдоль. То есть мы промажем мимо цели в чистое поле, а не в село.

— Минусы?

— Минусы тоже есть, — говорит он честно. — Выход на цель короче, у тебя меньше времени на опознание. Секунд сорок вместо двух минут.

— Сорок секунд на две независимых приметы?

— Если приметы правильные — хватит, — говорит он. — Дорога с разъездами видна сразу, она большая. Конструкция — на подходе. Если за сорок секунд не сложилось — уходишь и заходишь второй раз с той же стороны.

— Или уходишь совсем.

— Или уходишь совсем, — соглашается он. — Вот это, кстати, надо в план записать отдельной строкой. Чтобы человек знал, что он имеет право.

Мы записываем.

А отмена курса приносит побочный результат, о котором никто не подумал: у части экипажей освобождается день.

Потому что подготовка по старому варианту была расписана на сегодня, а по новому Литвинов даст листы только завтра.

Люди, у которых внезапно образовался свободный день перед боевой работой, — это, между прочим, серьёзная проблема. Они начинают либо спать сверх меры и делаться вялыми, либо слоняться и накручивать себя.

Я собираю их и отправляю в мастерскую.

Не на работу — к механикам, со своим имуществом.

— Задача такая, — говорю я. — У каждого есть вещи, которые в полёте мешают, и вы про них знаете, но чинить их некогда. Сегодня некогда не будет. Идите и чините.

Через два часа мастерская выглядит как ярмарка.

Штурманы раскладывают планшеты и перекладывают карты, потому что у половины они сложены так, что нужный лист достаётся третьим. Механики дают им резинки, тесьму и куски целлулоида. Литвинов ходит между ними и показывает свой способ укладки — он его выработал ещё в сорок первом, когда не мог работать левой рукой и придумал систему, при которой всё делается одной.

Стрелки во главе с Федей разбираются с креплениями: у двоих ремни подогнаны так, что на развороте их тянет.

А в углу происходит история с замком.

Это замок на крышке выходного люка заднего отсека одного из бортов, и он несколько недель закрывается плохо: надо ударить ладонью, и тогда защёлкивается.

Стрелок этого борта, сержант Малько, несколько недель стучал по нему ладонью и считал это нормальным.

— Покажи, — говорит ему Федя.

Малько показывает.

Федя смотрит, потом лезет и смотрит изнутри, потом зовёт механика, и втроём они возятся минут сорок.

Оказывается, там погнута скоба — давно, ещё, наверное, при ремонте после Кубани, — и защёлка садится с перекосом.

Механик правит скобу, ставит на место, пробует.

Замок закрывается от лёгкого нажатия.

— Вот, — говорит Федя. — А теперь подумай, Малько, что будет, если после аварийной посадки тебе понадобится открыть его одним движением, а перекошенная защёлка не поддастся. Сейчас она плохо закрывается — в другой нагрузке может плохо открыться.

— Да я привык.

— Ты привык, — говорит Федя. — А сменщик твой не привык. Он бы полез, стукнул раз, не закрылось, и он бы решил, что заклинило.

Я слушаю это, стоя в дверях, и думаю, что у нас в полку теперь есть человек, который делает то, чего я сам не умею: разговаривает со стрелками на их языке и про их мелочи.

К вечеру под навесом у мастерской натянуты верёвки, и на них сохнет бельё.

Это, если разобраться, самое мирное зрелище на всём аэродроме: тридцать пар подштанников и рубах, парящих на осеннем ветру, и рядом — Ил-4 под маскировочной сетью.

— Товарищ майор, — говорит мне Зорин, подойдя. — Вы понимаете, что мы сейчас делаем?

— Что?

— Мы сутки перед вылетом потратили на стирку и на замок.

— И что?

— Да ничего, — говорит он. — Я просто помню, как в сорок первом мы перед вылетом двое суток бегали и орали.

— Помнишь?

— Я тогда считал, что так и надо, — говорит Зорин. — Что если не бегаешь, значит, не готовишься.

Занятие по отказу от сброса Литвинов ставит на следующее утро, и ставит его так, что я сначала не понимаю замысла.

Он раздаёт экипажам карточки.

На каждой карточке — не задача, а набор признаков. Неполный. У кого-то там дорога и конструкция; у кого-то — только тень; у кого-то — река, дорога и время суток; у кого-то — вообще ничего, кроме поперечной полосы.

— Читайте, — говорит Литвинов. — И решайте: цель или не цель.

Экипажи читают.

Дальше по очереди.

Первый: «дорога с разъездами, ровная линия понтонов». — Цель.

— Почему? — спрашивает Литвинов.

— Два независимых признака.

— Верно. Следующий.

Второй: «ровная линия поперёк реки, тени нет, луны нет, дорога не просматривается».

— Не цель, — говорит командир экипажа.

— Почему не цель? — спрашивает Литвинов. — Ровная линия ведь есть.

— Одна, — говорит тот. — Одна не считается.

— Верно.

И так они идут — пока очередь не доходит до Бабичева.

У Бабичева на карточке написано: «поперечная тёмная полоса, огни на берегу, движение не наблюдается, дорога слабо просматривается, ширина реки меньше, чем выше по течению».

Бабичев читает. Потом смотрит на Литвинова.

Смотрит долго.

И я вижу, что происходит: он не признаки разбирает. Он смотрит на лицо Литвинова и пытается угадать по выражению, какого ответа от него ждут.

— Цель? — говорит он с вопросительной интонацией.

Литвинов молчит.

— Не цель, — говорит Бабичев.

Литвинов продолжает молчать.

— Товарищ капитан, ну вы скажите, там же...

— Лейтенант Бабичев, — говорит Литвинов спокойно. — Посмотри на меня ещё раз.

Бабичев смотрит.

— Я не подсказываю, — говорит Литвинов. — И над целью я тебе тоже подсказывать не буду, потому что меня там не будет, а если и буду, то в другой машине и с другими заботами. Читай карточку и отвечай по ней.

Бабичев читает ещё раз. Лицо у него постепенно меняется — он перестаёт коситься на Литвинова и начинает шевелить губами.

— Тут нету признаков, — говорит он наконец.

— Каких?

— Никаких из наших. Дорога слабо, огни ничего не значат, ширина не признак, движения нет. Полоса одна.

— И?

— И я не знаю, что это.

— Вот, — говорит Литвинов. — Скажи это целиком.

— Не опознано, — говорит Бабичев.

— Правильно, — говорит Литвинов. — Садись.

Бабичев опускается на лавку и ещё раз читает карточку — теперь уже не ищет подсказки в лице штурмана.

Дальше начинается вторая часть занятия, и она мне нравится ещё больше.

— Хорошо, — говорит Литвинов. — Ты сказал «не опознано». Теперь: что ты делаешь дальше? У тебя под брюхом полторы тонны.

— Ухожу.

— Куда?

— Ну... домой.

— С бомбами?

Бабичев мнётся.

— Отвечайте все, — говорит Литвинов, обращаясь к залу. — Что делаем с нагрузкой при отказе от сброса.

Начинается разнобой.

Один говорит — везти домой. Другой — сбросить в реку. Третий — на запасную цель.

— Стоп, — говорит Литвинов. — По порядку. Запасная цель есть?

— Есть, — говорит Зорин. — Но она в приказе названа, и она не гражданская переправа. Гражданская переправа не является запасной целью ни при каких условиях. Это, кстати, товарищ майор велел записать отдельно.

— Велел, — подтверждаю я. — И повторяю при всех: если вы не опознали военную, вы не идёте на село. Никогда. Ни как на «хоть что-то».

— Второе, — продолжает Литвинов. — Если запасная недоступна — топливо, погода, повреждение. Тогда район аварийного сброса, он указан в листах: излучина в семи километрах северо-восточнее, там нет жилья, я лично проверял по двум картам и по снимку.

— А просто домой с бомбами? — спрашивает кто-то.

— Можно, — говорит Литвинов. — Но по условиям: если замки исправны и если командир доложил и получил разрешение на посадку с нагрузкой. Не самовольно.

— А если замки неисправны?

— При отказе рабочего сброса пробуешь предусмотренный аварийный в назначенном районе. Если нагрузка не уходит и им, сообщаешь земле, выполняешь особый порядок посадки; приказ не заставит неисправный замок открыться.