Кара Божья

Где-то там, впереди, должна была быть Мзымта. А за ней – спасение. Или следующая ступень кошмара. Но останавливаться было нельзя.

Выйдя на рассвете к Мзымте, Валентин замер. Знакомая река, всегда быстрая и прозрачная, была теперь черна, как нефть, и только глянцевая поверхность отражала небо, ставшее лилово-белым, как синяк на коже мироздания. Воздух был тих, слишком тих – ни пения птиц, ни стрекотания цикад. Только далекий, приглушенный гул, словно гигантский трансформатор работал где-то за горами, и шелест… вездесущий шелест.

Он присел на корточки, поставив Барбоса на землю. Собака тут же прижалась к его ноге, но морду держала в сторону, откуда должен был быть посёлок Молдовка. Уши – торчком, нос ловящо вздрагивал.

Валентин осмотрелся, вслушиваясь в каждый звук. Ни следов техники, ни голосов. Только тревожная, полная ожидания тишина. Он погладил Барбоса по голове.

– Ну что, понюхали? Там люди?

Ответом был лишь встревоженный взгляд и лёгкое напряжение в мышцах собаки. Она не рвалась вперед, что было плохим знаком. Но и назад дороги не было.

Он вскинул рюкзак, подхватил Барбоса под мышку – собака уже не сопротивлялась, будто поняла правила этой новой игры на выживание, – и двинулся вдоль берега. Не прямо к посёлку, а по старой, полузаросшей тропе, что шла чуть выше, позволяя смотреть сверху.

Шли медленно, с остановками. Каждый шорох заставлял замирать. Лес поредел, показались первые огни – вернее, не огни, а тусклые пятна света в окнах некоторых домов. Ни дыма из труб, ни движения на улицах. Посёлок выглядел вымершим.

И тут Барбос тихо зарычал. Валентин снова присел, спрятавшись за стволом старой ольхи. На главной, единственной асфальтированной улице посёлка что-то двигалось. Но не машина, не человек.

Это было похоже на каплю ртути размером с телёнка, медленно перетекающую по дороге. Она отражала искаженные, страшные образы – дома, небо, но всё вкривь и вкось, будто смотрящее из разбитого зеркала. От неё исходило слабое, металлическое позвякивание. Сущность остановилась возле одного из домов, будто «прислушиваясь», и через мгновение поплыла дальше, скрывшись за поворотом.

Холодный пот выступил на спине Валентина. Это была не та грандиозная ужасающая сила, что в небе. Это было что-то иное. Страж. Ищейка.

Он сменил направление. Обходить посёлок с юга, через огороды. Цель была видна: на холме за посёлком, за колючей проволокой, стояли аккуратные казармы и ангары военной части. Ни огней, ни движения. Но стены были целы. И это уже было что-то.

Он прижал Барбоса крепче и, крадучись от забора к забору, как тень, начал свой последний рывок к кажущемуся спасению, оставляя за спиной темную реку и молчаливый, присмертный посёлок.

Уйдя от странного существа, перетекающего по дорогам, они вышли к холму, где должна была быть часть. Сердце Валентина, уже привыкшее к холодному страху, сжалось в ледяной комок.

Её не было. Вернее, здания стояли. Но они горели. Тем же самым, беззвучным, холодным белым пламенем, что превращало деревья в пепел. Казармы, КПП, ангары – всё было окутано призрачным сиянием, которое не давало тепла, а лишь выжигало суть, оставляя голые, оплавленные силуэты. Ни машин, ни людей. Только мертвые, светящиеся руины.

И в воздухе, над этим кладбищем военного порядка, снова возникли глаза. Но другие. Четыре лика, обращённые в четыре стороны света, окружённые четырьмя мощными крыльями, усыпанными бесчисленными очами меньшего размера. Они плыли, вращаясь, и от них исходило не давление ужаса, а холодная, непостижимая премудрость, от которой хотелось сойти с ума. Херувимы, – пронеслось в голове Валентина, и обрывки радиопередачи сложились в жуткую картину. Они пролетели мимо, не удостоив внимания крошечную фигурку у подножия холма.

Но за ними, из багровой воронки, что зияла над горами, выплыл Он.

Шесть крыльев, покрытых не перьями, а чем-то вроде живого, пульсирующего пламени. Тело, не имеющее внятной формы – лишь концентрация ослепительного света. И в центре – глаз. Всевидящий, всепонимающий. Серафим. Наиболее приближённый.

Он не просто парил. Он увидел. Его взгляд (или мысль?) на мгновение сфокусировался на Валентине, прижавшем к себе Барбоса. И тогда глаз в центре этого шестикрылого ужаса нагрелся. Не в физическом смысле, а в смысле концентрации энергии. Он стал алым, как расплавленное железо.

И выпустил поток.

Не лазер. Нечто более древнее и страшное. Сгусток чистого, багрового света, шипящего и разрывающего воздух.

Валентин, движимый чистейшим инстинктом выживания, отбросился в сторону, кувыркнулся, прикрывая собаку. Поток ударил в землю там, где он только что стоял. Асфальт не взорвался – он покрылся белым огнём. Пламя мгновенно расползлось, как пролитая вода, загораясь на камнях, на траве, на остатках забора.

Не раздумывая, Валентин вскочил и помчался прочь, спотыкаясь, чувствуя ледяное дыхание белого огня за спиной. Барбос визжал у него на руках.

Впереди мелькнуло одноэтажное здание с вывеской «Бар „У Причала“», с разбитым окном. Не было времени выбирать. Он нырнул в проём, споткнулся о перевёрнутый стул и завалился за длинную деревянную стойку.

Тишина. Глухая, давящая. За дверью шипел и полыхал белый огонь, освещая пыльную, заброшенную комнату. В воздухе витал сладковатый запах старого вина, пива и пыли. На стене висели неоновые вывески, теперь тёмные. За стойкой рядами стояли бутылки – призраки прошлой, невозвратной жизни.

Валентин, прижав к себе дрожащего Барбоса, сидел на холодном линолеуме, затая дыхание. Он смотрел на дверь, за которой бушевал очищающий всё огонь, и слушал. Слушал, не раздастся ли за дверью тот самый, звонко-хрустальный, всеуничтожающий шелест шести крыл.

По белому, безжизненному солнцу, висевшему в лиловом небе, можно было понять, что наступил полдень. Но это был полдень другого мира. Часы остались в рюкзаке, телефон, который Валентин тщетно пытался включить, был лишь мёртвым куском пластика и стекла. Время текло по иным, растянутым и мучительным законам.

Он сидел на тротуаре у входа в бар, прислонившись к прохладной стене. Вдохнул. Воздух казался густым, мёртвым, будто в нём не было ни кислорода, ни жизни – лишь пыль и странная, металлическая примесь. Тишина была абсолютной и давящей. Ни птиц, ни насекомых, ни ветра. Только этот фоновый, низкочастотный гул – словно сама планета издавала предсмертный стон. Барбос сидел у его ног, прижавшись всем телом. Он уже не смотрел по сторонам, а просто уставился в одну точку, изредка вздрагивая.

Валентин ощущал каждую мышцу, каждую кость. Голод был тупым и далёким, его перекрывала всепоглощающая усталость. «Я согнусь пополам», – прошептал он, и голос прозвучал хрипло и непривычно громко в этой гробовой тишине.

Но сидеть здесь означало сдаться. А он не сдавался. Полтора года армейской лямки научили не думать о всей дистанции, а просто делать следующий шаг. И ещё один.

Он с трудом поднялся, спину пронзила резкая боль. Заглянул в бар – нашел за стойкой несколько бутылок минералки, не распечатанных. Две сунул в вещмешок. Еду искать не стал – смотрел на прилавок, на пакетики с чипсами, и тошнило.

Эстосадок. Пятьдесят километров по горной дороге. А потом ещё на Гузерипль. Мысли были медленными, как сироп. Это не расстояние. Это – смерть пешком.

Но альтернативы не было. В городе – глаза в небе и белый огонь. Здесь – тишина и медленное угасание. Гузерипль… это глубоко в горах, в Кавказском заповеднике. Мало людей, много укрытий. Мифологическая надежда на спасение в дикой природе, когда рухнула вся цивилизация.

Он потянул Барбоса за ошейник.

– Пошли, дружок. Нельзя тут.

Они снова двинулись, обходя стороной дымящиеся пятна белого пламени на асфальте. Валентин выбрал не главную дорогу, а старую лесную тропу, которая, петляя, всё же вела в нужном направлении. Шаг был короче, чем утром, тело протестовало. Но он заставлял его двигаться, механически, как заведённую машину.

В голове, поверх усталости, крутился один вопрос: что, если и там, в горах, они уже есть? Эти… лики. Серафимы, херувимы, престолы. Что, если их взгляд уже проник и туда? Но задавать этот вопрос было нельзя. Надо было просто идти. Потому что движение – это последнее, что осталось от человека по имени Валентин. И тёплый бок собаки, шагающей рядом.

Солнце клонилось к вечеру, но делало это лениво, нехотя, растягивая багрово-лиловые лучи сквозь странную дымку. Жара стояла немыслимая, за тридцать, но это была не живая, согревающая теплота, а выжигающая, словно из открытой печи. Воздух дрожал над землёй, искажая очертания погибшего мира.

Валентин вышел из призрачной тишины Молдовки и медленно шел по высокому берегу Мзымты. Река текла темно и беззвучно, как расплавленная смола, лишь изредка вспениваясь у камней. Барбос бежал рядом, не отставая ни на шаг. Его рыжая шерсть была покрыта пылью и пеплом, но уши стояли торчком, а глаза постоянно метались, сканируя местность. Он уже не просто пёс – он часовой, молчаливый страж, всем существом впитавший закон нового мира: тишина – друг, движение – опасность.

Они не разговаривали. Не было сил, да и не о чем. Каждый шаг был тяжким усилием. Ноги горели, во рту пересохло, несмотря на выпитую бутылку воды. Оставшуюся он берег, как зеницу ока.

Впереди, изгибаясь, показался мост через Мзымту. Бетонный, неширокий. За ним уходило в горы шоссе «Адлер – Красная Поляна». Когда-то по нему непрерывным потоком текли туристические автобусы и машины. Сейчас оно лежало пустое и молчаливое, как высохшая река.

Дойдя до опоры моста, Валентин остановился, прислонившись к прохладному бетону. Глаза сами закрылись на секунду. «Отдохнуть. Хотя бы немного». Он махнул рукой Барбосу и осторожно, стараясь не шуметь, спустился под уклон к самой воде, в тень, отбрасываемую массивной конструкцией.

Здесь было чуть прохладнее. Слышался тихий, мертвенный плеск воды о камни. Валентин снял рюкзак, с глухим стоном опустился на землю, прислонившись спиной к бетону. Барбос тут же устроился у его ног, положив голову на лапы, но не смыкая глаз.

Валентин достал последнюю бутылку, отпил два маленьких глотка, смачивая пересохшие губы, и сунул её обратно. Потом открыл рюкзак, на ощупь проверив содержимое: консервы, документы, ноутбук (бесполезный груз, но выбросить рука не поднималась), Уси-Муси… Его пальцы наткнулись на часы. Механические, армейские, с циферблатом, светящимся в темноте. Он завел их и пристегнул на запястье. Теперь время снова обрело форму. Маленькая победа в мире, где оно, казалось, остановилось.

Он сидел, прислушиваясь. Тот же низкочастотный гул. Иногда сверху, с полотна дороги, доносился странный скрежет или далекий, словно эхо из другого измерения, звук – не то падение чего-то тяжелого, не то странный, мелодичный звон.

Ночью, – решил он. – Ночью идти дальше. По шоссе. Днём… слишком много глаз. Мысль была ясной и холодной. Днём они были видны. А что, если ночью их активность снижается? Или, наоборот, увеличивается? Риск. Но иного выбора не было.

Он позволил себе закрыть глаза, всего на несколько минут, положив руку на голову Барбоса. Прохлада бетона проникала сквозь куртку. Шум воды убаюкивал. Последнее, что он увидел перед тем, как забыться коротким, тревожным полусном, – это ржавый корпус броневика, полуразобранный, лежащий на отмели чуть дальше по течению. Броня была прожжена насквозь аккуратными, ровными отверстиями, края которых оплавлены тем же белым огнём. Значит, армия всё-таки пыталась сопротивляться. И проиграла.

Валентин провалился в тяжёлый, бездонный сон, полный обрывков кошмаров: глаза в небе, белый огонь, молчание, давящее на уши. Он проснулся резко, оттого, что Барбос, прижатый к нему, внезапно напрягся и издал низкий, предупреждающий рык, скаля зубы в сторону темноты под мостом, дальше по течению.

Полусонный, Валентин инстинктивно притянул собаку ближе, обнял, пытаясь её успокоить. «Тихо, дружок, тихо…» – прошептал он хрипло.

И в этот момент мир взорвался болью.

Сзади, со стороны склона, откуда он не ожидал угрозы, пришелся страшный, оглушающий удар по голове. Не успев вскрикнуть, Валентин погрузился в пучину, где не было ни света, ни звука, только тупая, пульсирующая волна.

Сознание возвращалось урывками. Он чувствовал, как его тело куда-то несут, болтается голова, руки скручены за спиной. Сквозь шум в ушах пробивались обрывки шёпота:

– …молодой ещё… форма…

– …при себе ничего? Рюкзак есть…

– …и собаку берём. Мясо.

– Тише ты! Очнётся…

Потом снова провал.

Он пришёл в себя от яркого, режущего света. Предрассветное солнце, уже белое и беспощадное, било прямо в лицо. Валентин поморщился, пытаясь отвернуться, и осознал, что не может. Голова раскалывалась, во рту был вкус крови и пыли. Он медленно, с трудом сфокусировал взгляд.

Он сидел на земле, прислонившись к шершавому, холодному бетонному столбу – одной из опор какого-то полуразрушенного сарая на окраине неизвестного посёлка. Его руки были грубо стянуты за столбом пластиковым хомутом, впивавшимся в запястья. Ноги тоже были связаны.

Рядом, к тому же столбу, короткой цепью был привязан Барбос. Пёс сидел, сгорбившись, его шерсть взъерошена. Увидев, что Валентин шевелится, он тихо заскулил, но не лаял – на его морде был синяк, а один глаз заплыл.

Перед ними, в пяти метрах, у потухшего кострища сидели три человека. Двое мужчин и женщина. Выглядели они измождёнными, грязными, в разношёрстной, потрёпанной одежде. Но в их руках были обрезки труб, нож. Их глаза, пустые и острые, были прикованы к пленникам. В стороне валялся его рюкзак, вскрытый, содержимое разбросано по земле. Консервы уже исчезли.

Один из мужчин, коренастый, с обветренным лицом, заметил, что Валентин пришёл в себя. Он медленно поднялся и подошёл ближе, бесцеремонно разглядывая его, как вещь.

– Очухался, служивый? – его голос был хриплым, как скрип ржавой двери. – Ну, рассказывай. Откуда, куда, один? И главное… что видел там, на небе?

К Валентину подошла тень. Не коренастый мужик с обрезком трубы, а высокая, худая фигура в длинном, пыльном одеянии, похожем на монашескую рясу, с глубоким капюшоном. Фигура остановилась перед ним, блокируя солнце. Было в ней что-то неестественно неподвижное.

Капюшон медленно откинулся. Под ним открылось лицо мужчины лет пятидесяти, с сухими, аскетичными чертами, глубоко запавшими глазами, горевшими странным внутренним огнём. Лицо было чистым, даже ухоженным, что резко контрастировало с грязной одеждой и окружающим запустением.

– Мир тебе, воин, в сей час испытаний, – заговорил он, и голос его был низким, размеренным, но в каждой ноте чувствовалась стальная струна фанатизма. Он говорил не как обычный человек, а как оракул, декламирующий давно заученные строки. – Я – отец Петро Николаевич. Пастырь заблудших овец в стаде гнева Господня.

Валентин молчал, пристально глядя на него, оценивая. Боль в голове пульсировала, но разум прояснялся, работая с холодной, отстранённой ясностью.

Отец Петро продолжил, его взгляд скользнул по Валентину, потом по Барбосу, который затих, почуяв новую, иную опасность.

– Пять душ праведных, иль же грешных – не суть важно… и пять тварей верных, безгласных, – начал он, и его речь обрела ритм, стала похожа на древний, нелепый стих. – На алтарь взойдут, как агнцы, дабы кровь их и трепет утолили жар грядущей благодати. Собачонка ваша… дворовая песья душонка… дар, конечно, малый, – он кивнул в сторону Барбоса, – но внемлет Господь и малым жертвам, коль приношенье чисто в сердце нашем.

Он сделал паузу, глядя куда-то поверх головы Валентина, будто видел там иные миры.

– Покаяться должно всем. Мир сей – скверна. Он нарушил Правила. И грядет ныне Второе Пришествие… но не кроткое, а в буре и в огне очищающем. Мы же, избранные, узрим лик Его… но сперва – принесём дары. Дабы смягчилась кара.

Его речь была безумной, сплетённой из обрывков псевдобиблейской риторики и животного страха. Но в безумии этом была чёткая, чудовищная логика. Они собирались принести людей и собак в жертву, чтобы, как они думали, спастись или угодить тем силам, что сошли с небес.

Отец Петро Николаевич наклонился чуть ближе, и Валентин почувствовал запах полыни и старой книги, исходящий от него.

– Отдохни, сын. Наберись сил. Твой путь земной скоро… пресечётся. Но дух твой, очищенный жертвой, вознесётся. Ибо так угодно.

С этими словами он снова натянул капюшон, превратившись в безликую тень, развернулся и бесшумно отошёл к своим людям у костра, оставив Валентина наедине с леденящим душу откровением.

Связанный, с разбитой головой, рядом с избитой собакой, Валентин осознал: он сбежал от ангелов-разрушителей, чтобы попасть в руки людям, которые в своём ужасе решили перещеголять самых свирепых херувимов. И их алтарь был уже почти готов.

Валентин почувствовал, как внутри что-то обрывается. Холодная, расчётливая ярость солдата сменилась паническим, животным страхом. Мысли метались, как пойманные птицы: Жертва. Покаяние. Сжечь. Съедят. Сожгут. Он задышал часто и поверхностно, взгляд затуманился.

Он повернул голову и встретился глазами с Барбосом. В тёмных, умных глазах собаки не было слепого ужаса. Было понимание. И отчаяние. Чистое, немое послание: Я не хочу так. Мы не должны так.

Этот взгляд пронзил пелену паники, как молния. Словно щёлкнул переключатель. Мысли перестали бегать. Осталась одна, простая и ясная: грызть.

Не раздумывая, он наклонился к верёвке на своих запястьях и впился в неё зубами. Грубая, волокнистая пенька впивалась в дёсны, вкус был отвратительным, но он стиснул челюсти и начал работать, как грызун в ловушке.

Барбос, видя это, тут же последовал примеру. Его зубы были острее, инстинкт – сильнее. Он с яростным хрипом принялся за свою привязь, мотая головой, рвя волокна.

Это были самые долгие двадцать минут в жизни Валентина. Челюсти сводило, во рту солонило от крови, где-то рядом слышались голоса фанатиков. Но он не останавливался. И Барбос не останавливался.

Сначала щёлкнула, потом порвалась верёвка у собаки. Барбос рванулся, срывая с шеи петлю, и тут же кинулся к Валентину. Его острые клыки довершили начатое – последние волокна лопнули.

Валентин, не теряя ни секунды, высвободил онемевшие руки. Боль пронзила запястья, но он её игнорировал. Рванулся к ногам – узлы там были проще. Через минуту он был свободен.