Абиссинец 1889. Том 5

Рыбу в этот день дозволялось, и отец Филарет благословил нашу трапезу.

Спиртного на стол не ставили: пост есть пост. Пили горячий чай, узвар и ягодный морс. Песен не играли, посидели спокойно, поговорили о дороге, зиме и весенних работах.

Назар Кондратьевич поднял кружку с чаем.

— Ну, хозяева, живите ладно. Чтобы печь грела, крыша не текла, скотина велась, а дети росли здоровыми.

— И чтобы хозяин со всякой службы домой возвращался, — добавила Пелагея Александровна.

Саша посмотрела на меня.

— Это самое главное.

После трапезы плотники ушли. Олег унес скамьи соседям. Нюрка посадила Маруську обратно в корзину.

— Может, оставишь? — предложил я. — Дом сторожить станет.

— Еще чего. До свадьбы тут никто не живет. Кто ее кормить будет? После свадьбы котенка дам, — пообещала Нюрка. — У Маруськи весной всяко котята будут.

К вечеру мы закрыли ставни. В печи остался только жар. Завтра ее следовало протопить еще раз, немного сильнее.

Я уже собирался проводить Сашу к бабе Серафиме, когда на улице появился Парамон.

— Андрей, Александра Семеновна, вас Глеб Маркелович зовет. Степан Анисимович уже у него.

В правлении Овсянников сидел за столом вместе с крестным. Перед ними лежала бумага, составленная в двух экземплярах.

— Проходите, — сказал атаман. — Разговор насчет выселка Горючкина.

Саша насторожилась.

— А что с ним?

— Ничего худого. Южно-Уссурийской изыскательской партии нужен зимний пост возле реки. Четыре человека останутся там до весеннего ледохода: младший техник, двое рабочих и проводник. Будут мерить толщину льда, отмечать уровень воды, снимать зимний профиль берега и проверять подходы под будущую дорогу и пристань. Выселок стоит как раз там, где нужно.

Саша посмотрела на крестного.

— Вы уже дали добро?

— Нет, — ответил Степан Анисимович. — Дом твой, тебе и решать. Мы только условия обговорили.

Овсянников придвинул бумагу.

— Изыскательская партия платит аренду до весны и отвечает за пожар и порчу. Дрова люди заготавливают сами. Сараем и навесом пользоваться могут, пасечный инвентарь не трогают. Личные вещи вывезешь.

— Сколько предлагают?

Глеб Маркелович назвал сумму: тридцать пять рублей за срок с декабря по июнь.

Плата за пустовавший зимой выселок была справедливой.

— А если изломают что-нибудь?

— Перед заселением составим опись, — сказал крестный. — После их выезда снова все осмотрим. Что повредят — возместят.

Саша прочитала договор медленно, ведя пальцем по строкам.

— Еще колодец, — сказала она. — Если станут им пользоваться, пусть весной сруб проверят и почистят.

— Записывай, — велел Овсянников.

Когда бумагу переписали начисто, Саша поставила подпись.

— Когда они прибудут?

— Через два дня, если дорогу не переметет. Дом надо подготовить.

— Завтра управимся, — сказал я.

Овсянников посмотрел на меня.

— До вечера отпущу. Только оружие возьми. Волки никуда не делись, да и на чужой след у реки вы вчера вышли.

Утром мы выехали на легких санях. Правил я, Саша сидела сзади среди мешков, корзин и свернутой постели. Везли немного крупы, соли и чая, вдруг придется переночевать. Отдельно лежали топор, пешня и лопата.

Мороз за ночь окреп. Лошадиный пар сразу оседал инеем на упряжи. Небо было серым и низким, но снег пока не шел.

— Точно дорогу не заметет? — спросила Саша.

— Ветер слабый, думаю до вечера управимся.

Она усмехнулась:

— У тебя все просто.

— А чего сложного? Протопим, приберем, колодец проверим и обратно.

Примерно через час показался выселок. Курень стоял занесенный снегом, ставни были закрыты. Возле сарая намело высокий сугроб. Я по-быстрому разгреб снег , чтобы можно быдл завести лошадь ее под навес, а Саша открыть дверь и ставни.

Следы разгрома мы уже убрали, дверь починили, испорченные вещи вынесли, но дом все равно помнил случившееся. На одном бревне осталась глубокая зарубка, возле печи темнело пятно, которое так и не удалось отскоблить.

Саша провела ладонью по столу.

— Дедушка зимой здесь почти все время сидел. Плел сети, чинил снасти. А меня заставлял читать вслух, чтобы, говорил, язык не забывала.

— Теперь тут снова люди будут.

— Может, и хорошо. Пустой дом быстрее умирает.

Мы открыли заслонку, проверили трубу и растопили печь. Сначала немного дымило в горницу, но, когда труба прогрелась, тяга выправилась.

Пока дом нагревался, я занялся колодцем за сараем. Тяжелую крышку завалило снегом и прихватило морозом.

Доски примерзли к срубу.

Пришлось отбить лед обухом топора. Крышка подалась. В нескольких саженях внизу была ледяная корка.

— Замерз? — спросила подошедшая Саша.

— Только сверху прихватило, думаю пальца на два-три толщиной.

Я привязал пешню к веревке, разбил лед на куски и вытащил их багорком.

Первое ведро вышло мутным, с деревянной трухой и сором. Второе было чище, но тоже только на хозяйственные нужды. А третье выглядело годным.

— Все равно пить только после кипячения, — решила Саша.

— Само собой.

Чтобы колодец снова не прихватило, мы подправили крышку, закрыли щели паклей и накрыли сверху старой рогожей. Вокруг сруба набросали соломы, а поверх нее снег.

— Когда люди поселятся, будут брать воду каждый день, — сказал я. — Тогда лед не успеет так встать. Главное, крышку закрывать и снег сверху не сгребать: он тепло держит.

— Объясним им, как приедут.

В доме стало совсем тепло. Мы вымели полы, протерли лавки, развесили у печи отсыревшие половики. Из дальней горницы вынесли два тюфяка и выбили их. Для изыскателей приготовили четыре места: два на широких лавках, одно на печи и еще одно на деревянном настиле у стены.

Саша составляла опись:

— Стол один. Лавок три. Скамья одна. Сундук окованный, коромысло, два ведра, несколько глиняных мисок и чашек, чугунок, котелок, лопата, старая пила и топор с треснувшим топорищем.

Потом осмотрели печь, посуду, навес и сарай.

Из сарая я принес охапку дров и сложил у печи, Саша постелила на стол чистую холстину.

К полудню пошел снег.

Сначала редкий и сухой, потом повалил гуще. Поднялся ветер, снежные хвосты потянулись вдоль земли, заметая следы саней.

Я вышел во двор, посмотрел на дорогу и вернулся.

— Надо собираться.

Саша выглянула в окно.

— Сейчас?

— Пока след виден.

Мы погасили огонь в печи и закрыли дом. Я запряг лошадь, вывел сани за ворота и прошел с полверсты.

Дорогу уже заносило. На открытом месте ветер бил поперек, снег летел сплошной пеленой. Лошадь шла тяжело, отворачивала морду и несколько раз сбилась с колеи.

До Лончаково оставалось далеко. Если метель усилится, дорогу между сопками можно было потерять.

Я начал разворачивать сани.

— Не пройдем? — спросила Саша.

— Пройти, может, и пройдем. Только рисковать незачем. Лучше останемся до утра. Если снова волки появятся, вдвоем отбиваться будет непросто, да и снега сколько сама погляди.

Она посмотрела на меня внимательно.

— Вдвоем?

— Вдвоем. Но, если хочешь, попробуем дотянуть до поста.

— Не хочу. Здесь дом мой родной, дрова и припасы. Не стоит рисковать и ехать в метель только потому, что кто-то может что-то сказать.

— Скажут всяко.

— Ну и пускай.

Я снова поставил лошадь под поветку, дал сена и немного овса, накинул попону на спину. Сани загнал во двор и закрыл ворота.

К сумеркам метель разыгралась по-настоящему. Ветер гудел в трубе, снег шуршал по ставням. А в курене уже было тепло, печь держала жар исправно.

Саша сварила кашу из привезенной крупы с грибами из старых запасов еще дедовских, которые нашла в доме.

Мы сели друг напротив друга.

— Вот и подготовили выселок за один день, — сказал я.

— Почти. Весной крышу сарая надо перекрыть, а вокруг колодца землю подсыпать. Еще печь после зимовщиков осмотрим.

— Сделаем. Только запиши, чтобы не забыть.

— Конечно.

После ужина Саша убрала посуду, а я принес еще дров. Большого огня не разводили. Когда несколько поленьев прогорели, заслонку прикрыли.

Снаружи выл ветер.

— Андрей, — тихо сказала она, когда мы снова сели у печи, — ты правда думаешь, что после свадьбы все изменится?

— А как же.

— Служба никуда не денется. Граница тоже на месте останется. Ты опять станешь уходить. Каждый раз, когда тебя нет, я думаю… — она запнулась. — А вдруг кто-нибудь придет и скажет…

Я пересел ближе и взял ее за руку.

— Саша, так уж у нас жизнь устроена. Мои предки так жили, да и твои по батюшкиной линии тоже.

— Это да, — вздохнула она.

— Но куда бы ни ушел, буду возвращаться к тебе.

Мы сидели рядом, слушая метель. Я чувствовал тепло ее плеча и не хотел шевелиться.

Саша повернулась ко мне.

— Андрей…

Я осторожно коснулся ладонью ее щеки, и она не отстранилась.

До сих пор я целовал ее лишь в лоб или коротко на прощание. Теперь Саша сама подалась навстречу.

Поцелуй вышел долгим, настоящим.

Я обнял ее крепче. Она прижалась ко мне, спрятала лицо у меня на груди. Несколько мгновений мы молчали. Потом Саша тихо сказала:

— До свадьбы нельзя.

— Знаю.

— И пост.

— Угу.

Она не сразу высвободилась из моих рук. На ночь я устроился на лавке в горнице. Саша легла в боковой комнате, в которой жила еще при деле, оставили дверь приоткрытой, чтобы туда шло тепло от печи. Под шум ветра за окном я быстро уснул.

Глава 9. Приказ из Хабаровки

Проснулся я в полной тишине, бушевавшая ночью метель стихла. Поднялся, натянул сапоги и первым делом заглянул в печь. Под золой еще теплились красные угольки. Подкинул лучины, раздул огонь и положил сверху несколько полешек.

В дверях появилась Саша. Поверх платья она накинула дедову кофту, волосы собрала на затылке.

— Здорово ночевал, Андрей.

— Слава Богу. Сама как? Выспалась?

— Выспишься тут, — улыбнулась она. — Всю ночь слушала, как ставни трещат. Боялась, что до утра сорвет их.

За ночь двор замело почти до крыльца. Колея и наши вчерашние следы исчезли. Под навесом стояла наша кобыла. Снег вокруг нее был истоптан, но внутрь поветки много не намело, да и попоной накрыл ее не зря.

— Если бы вчера выехали, к утру только до первого распадка добрались бы, — сказала Саша.

— А могли бы и вовсе никуда не добраться. Зарылись бы в сугроб и ждали разъезда.

После метели мороз усилился, снег под сапогами скрипел. Небо прояснилось, над тайгой занималась бледная зимняя заря.

Кобыла встретила меня недовольным фырканьем. Я убрал из кормушки остатки сена, дал немного овса и напоил теплой водой. Потом расчистил снег перед воротами и вышел проверить дорогу.

Колея угадывалась лишь возле самого выселка. Дальше ветер все сровнял. Благо направление я помнил, да и Саша здешние места знала хорошо.

Когда вернулся в дом, уже пахло кашей. Саша поставила на стол чугунок и две чашки.

— Ешь. В станице, поди, нас уже потеряли.

— Овсянников наверняка разъезд отправил.

— Думаешь?

— Должен. К сроку мы не вернулись, ночью метель была. Только до рассвета людей в такую погоду он бы не погнал.

После завтрака занялись последними делами. Постель для будущих жильцов оставили на широких лавках. У печи приготовили сухую лучину и дрова на первую растопку. Керосиновую лампу и запас керосина я убрал повыше.

Саша еще раз прошлась по дому с описью.

— Теперь можно ехать.

Перед выходом проверили печь, закрыли ставни. Дверь Саша заперла сама и дважды дернула за ручку.

Мы выехали со двора. Саша сидела в санях, придерживая корзину и узел с вещами. Я шел рядом, ведя лошадь под уздцы, пока не выбрались на тракт.

После метели ехать было тяжелее, чем накануне. На открытых местах снег намело высокими грядами, полозья то и дело зарывались в него. Приходилось брать в сторону, туда, где ветер выдул снег до наста.

Солнце поднялось над тайгой, но теплее от этого не стало.

Примерно через час впереди послышался звон упряжи. Я остановил лошадь и снял с плеча берданку.

— Что там? — спросила Саша.

— Пока не знаю.

Из-за поворота показались трое верховых. Шли осторожно, растянувшись по дороге. Передний держал винтовку поперек седла.

— Стой! Кто едет?

— Громов Андрей! Со мной Александра. Возвращаемся с выселка!

— Андрей? Да чтоб тебя!

Я узнал Гордеева. За ним ехали Моренченко и Клим Лепехин.

Они подошли ближе. Гордеев оглядел нас.

— Живые, значит.

— Как видишь, Семен Афанасьевич.

— А мы вас с рассвета ищем. Глеб Маркелович велел сперва выселок проверить, потом идти по следу. Ночью не выпустил, мол в такую метель только новых пропавших наживем.

Моренченко придвинул папаху на затылок.

— Я говорил, что они в курене заночевали.

Гордеев оглядел сани.

— На выселке все в порядке?

— В порядке. Дом готов, припасы оставили, колодец расчистили. Можно заселять.

— Тогда возвращаемся. В станице нынче суета. Казенный транспорт с приисков пришел.

Разъезд развернулся вместе с нами. Гордеев держался впереди, Моренченко и Лепехин сзади.

Лончаково показалось ближе к полудню. Над крышами поднимался печной дым. На въезде нас остановил караул несмотря на то, что узнали всех. Гордеев назвал пароль и доложил, где нас нашли.

Едва мы въехали на улицу, стало ясно: новость про особый обоз уже разнеслась по всей станице. Возле дворов толпились бабы и мальчишки, старики неторопливо тянулись к площади.

— Ну все, я к Нюрке, — сказала Саша, когда мы поравнялись с ее двором.

— Вечером увидимся.

Она спрыгнула с саней, подхватила узел и корзину. Нюрка уже вышла из калитки встречать.

— Наконец-то! — крикнула она. — Мы уж думали, по весне из сугроба выкапывать вас придется!

— Ну что такое говоришь, Анна Григорьевна.

Саша улыбнулась мне на прощание и скрылась во дворе.

Я отогнал сани на баз к крестному, Сашину кобылу отвел в станичную конюшню и направился к правлению.

На площади стояло шесть тяжелых крытых саней. Низкие короба были окованы по углам, стянуты ремнями и укрыты толстой промасленной рогожей. На запорах висели свинцовые пломбы.

Возле саней стояли конвойные в серых шинелях, с винтовками. Еще двое отгоняли любопытных.

Лошади отдыхали у коновязи. Видно было, что в дороге умаялись: шерсть покрылась инеем, постромки заледенели, на ногах налип снег.

— Назад! — прикрикнул часовой на двух мальчишек, пытавшихся заглянуть под рогожу. — Сказано, не подходить!

— Да мы только посмотреть, дяденька!

— А ну брысь!

У крыльца правления разговаривали Овсянников, крестный и незнакомый чиновник в шинели с меховым воротником. Рядом стоял начальник конвоя, пожилой урядник с обветренным лицом.

Глеб Маркелович заметил меня.

— Громов! Где тебя носит?

— На выселке ночевали, господин атаман. Из-за метели решили не рисковать. Разъезд Семена Афанасьевича встретил нас на дороге.

— Ступай в кабинет. Парамон из Козловской только завтра вернется, сегодня с бумагами поможешь.

Я снял полушубок, устроился за столом и разложил письменные принадлежности. Вскоре вошли Овсянников, крестный, чиновник и начальник конвоя.

— Знакомься, — сказал атаман. — Коллежский секретарь Николай Арсеньевич Рубцов, уполномоченный от приискового управления. Старший конвоя урядник Тимофей Никитич Кошкин.

Мы обменялись приветствиями.

Рубцов выложил на стол кожаную папку.

— Открытый лист на казенный приисковый транспорт, маршрутное предписание, список сопровождающих, ведомость саней и пломб. Отдельно пакет на имя атамана станицы Лончаково.

Овсянников передал бумаги мне.

— Громов, сверяй по порядку и вноси в журнал. Время прибытия без четверти восемь.

Я записал число саней и состав конвоя. При обозе состояли Рубцов, урядник Кошкин, восемь конвойных, шестеро возниц и двое запасных.

Глеб Маркелович тем временем сличал подписи, даты, исходящие номера и печати.

После хабаровской путаницы с телеграммой я и сам невольно задержал взгляд на номерах.

— Пломбы по всей ведомости будем смотреть? — спросил Овсянников.

Рубцов покачал головой.

— Достаточно крайних и контрольных. Ящики принимаются по документам и целости пломб. Вскрывать их станичное начальство не вправе.

— Никто и не собирался.

Мы вышли на площадь. Рубцов называл номера, я сверял их с ведомостью, а Овсянников и Кошкин осматривали пломбы.

Вблизи ящики выглядели еще основательнее. Крышки окованы, щели залиты воском, каждый запор стянут проволокой. На пломбах виднелся двуглавый орел и буквы горного ведомства.

— Первый, семьсот сорок второй, — назвал Рубцов.

— Сходится.

— Второй, семьсот сорок шестой.

— Сходится.

На одном ящике пломба оказалась помята. Кошкин сразу напрягся.

— Такую еще при выходе приняли, — сказал Рубцов и указал на отметку в ведомости. — Вот запись. Оттиск читается, проволока не нарушена.

Овсянников проверил и кивнул.

Вернувшись в кабинет, Глеб Маркелович сломал сургуч на отдельном пакете. Внутри лежало предписание оказать транспорту содействие.

— «Выделить не менее шести вооруженных казаков для усиления конвоя на участке Лончаково — Венюково, проверить состояние зимней дороги и ледовых переходов, выставить временный пикет у старой косы…»

Он перевернул лист.

— А вот это уже интереснее. «Впредь до окончания зимнего вывоза ожидать последующих казенных транспортов, о времени выступления коих будет сообщаемо особо».

Крестный присвистнул.

— Стало быть, этот не последний.

— Далеко не последний, — подтвердил Рубцов. — Насколько мне ведомо, зимний вывоз только начинается. Основные партии пойдут после Рождества.

Кошкин посмотрел на карту.

— Нам бы дальше по реке идти. Короче так выйдет.

— Ниже старой косы лед подмывает течением, — ответил крестный. — Позавчера промысловики промоину нашли. Сверху снегом присыпало, а под ним вода. С тяжелыми санями туда лучше не соваться.

— А по карте ледовая дорога именно там.

— Карта на бумаге, река перед вами. Вчера лед держал, сегодня вода подмыла, завтра опять схватится.

Овсянников поднялся.

— Вышлем людей с пешнями и веревками. Пока дорогу не проверят, обоз останется здесь.

Он велел позвать Албазова, Завьялова, Гордеева и Огородника.

Денис Иванович вошел последним, опираясь на посох.

— Звали, Глеб Маркелович?

— Нужен ваш совет по зимним дорогам.

Овсянников развернул карту, положил рядом маршрутное предписание и коротко объяснил в чем дело.

— Таких транспортов зимой будет несколько, — закончил он. — Разово охрану выделить несложно. Но всякий раз собирать людей заново не хотелось бы. Нужен постоянный порядок.

Огородник провел пальцем по карте.

— Откуда принимать станем?

— Со стороны Козловской, — ответил Рубцов. — До Лончаково обоз сопровождает окружная команда. Здесь конвой усиливается, затем транспорт идет до следующего пункта.

— Значит, Лончаково становится местом передачи, — сказал Денис Иванович. — Плохо.

— Почему? — спросил чиновник.

— Всякая передача слабое место. Один отряд уходит, другой принимает. Люди незнакомые, лошадей могут менять, кругом суета. В ней много чего провернуть можно.

Овсянников поднял глаза.

— Что предлагаете?

— Установить порядок, без которого ни одна передача не состоится. Андрей, записывай.

Я приготовил перо.

— О выходе транспорта окружное правление сообщает только атаману. Точное время заранее знают старший встречного разъезда и старший местного конвоя.

Овсянников кивнул.

— Дорогу и лед проверять перед каждым обозом, — продолжил Огородник. — И запасной сухопутный путь иметь. Сегодня река, завтра тракт, послезавтра опять река. По месту смотреть надо.

— Если постоянно менять путь, сами запутаемся, — заметил Кошкин.

— Для того старший на каждом участке один.

Денис Иванович снова ткнул пальцем в карту.

— Передовой разъезд идет впереди обоза. Основной конвой при санях. Сзади еще разъезд, чтобы тыл прикрыть. Не капусту квашеную везете, всякое быть может.

— Пикеты? — спросил Албазов.

— Заранее не ставить. Иначе любой наблюдатель поймет, где пройдет обоз. Перед самым подходом людей вывести. На старой косе секрет, у островка второй, на выходе к распадку третий.

Завьялов кивнул.

— И вешки проверять надо. Кто захочет обоз увести, переставит их на реке. Конвой сам в промоину угодит или к засаде выйдет.

— Добре, — сказал Овсянников.

— Пароль менять на каждый транспорт, — продолжил Огородник. — Старшему принимающего конвоя иметь предписание. Без пароля и проверки бумаг обоз не принимать, даже если встречающего лично знаешь. При передаче сверять сани и пломбы.

— И оформлять актом, — добавил Овсянников. — Время, число саней, номера крайних пломб. Пока принимающий старший не распишется, прежний конвой не уходит.

Огородник одобрительно кивнул.

Я занес все в журнал.

После совещания обязанности распределили быстро. Завьялов с двумя казаками отправлялся проверять лед. Албазов подбирал шестерых для усиления конвоя. Гордеев выводил людей к временным секретам. Крестный взял на себя сменных лошадей и фураж. Огороднику поручили отметить на карте старые зимние пути, гати, промоины и места прежних засад.

Мне досталось свести все записанное в черновик порядка сопровождения будущих транспортов.

Рубцов посмотрел на Огородника с уважением.

— Сразу видно, Денис Иванович, дело свое вы хорошо знаете.

— Наши места, конечно, знаю, — Огородник пожал плечами.

Овсянников положил ладонь на карту.

— Потому по маршруту последнее слово за Денисом Ивановичем будет. Лучше него здешние дороги мало кто знает.

Огородник глянул на него, коротко кивнул и снова склонился над картой.

К обеду вернулся Завьялов. Опасения крестного подтвердились: ниже старой косы лед оказался слабым. Пешня пробивала его со второго удара, а в одном месте под снегом стояла вода.

Обоз решили вести по тракту до старой гати и лишь после нее снова выводить на реку.

Албазов выбрал шестерых казаков.Гордеев отправил людей на места. Перед отправкой еще раз сверили число саней и крайние пломбы. Кошкин получил новый пароль и расписался в акте.

Сани тронулись по одной. Следом ушел тыловой разъезд.

До самого вечера мы сводили правила в один порядок. Когда закончили, черновик занимал четыре страницы.

Овсянников перечитал его, исправил пару слов и положил передо мной.

— Перепиши начисто в двух экземплярах. Один останется здесь, второй завтра отправим Эпову.

Домой я пришел затемно. На крыльце встретил Олега.

— Ну что там, Андрей? Золото было?

— И ты туда же?

— Дык вся станица о том говорит.

— Мели, Емеля, твоя неделя. Лучше своими делами, брат, занимайся, а в эти не лезь. Целее будешь.

На следующий день с утра в Лончаково прибыла небольшая зимняя партия изыскателей. Всего четверо: младший техник Петр Сергеевич Стулов, проводник и двое рабочих. После обеда в гостевом доме их отправили на выселок Горючкина.

Саша поехала вместе с ними в сопровождении Богороша и двух казаков. Показала дом, печь, колодец и запертую комнату. Стулов принял имущество по описи.

К полудню Богорош вернулся в правление с актом приема, а Саша домой с полученной арендной платой.

Тем временем со стороны Хабаровского тракта к станице подошла большая колонна.

Впереди верхом шли казаки сопровождения. За ними тянулись подводы с ящиками, свернутыми палатками, полевыми столами и личным имуществом изыскателей. Между санями шагали рабочие, техники и проводники.

Во главе на гнедом коне ехал Александр Иванович Урсати.

Основная Южно-Уссурийская изыскательская партия вернулась из Хабаровки, чтобы забрать людей и оборудование. Наземные работы на нашем участке завершились.

Лончаково снова пришло в движение. Подводы остановились на площади, казаки помогали грузить ящики и инструменты.

Брежнев появился одним из первых. В этот раз он был чисто выбрит и необычно серьезен. Проверял приборы, лично сверял номера на ящиках и ругался, если рабочие укладывали рейки без прокладок.

— Михаил Юрьевич, — окликнул его Овсянников. — Вы сегодня прямо изменились.

— Да вроде все, как всегда, Глеб Маркелович.

Ясно было, недавний загул Брежнева атаман не забыл.

— Не всегда. Бывало и по-другому.

— Прошу считать то лишь недоразумением.

Урсати прошел в правление. Овсянников доложил ему о зимней партии на выселке и передал акт приема.

— Хорошо, — кивнул Александр Иванович. — Эти четверо останутся до ледохода. Основные журналы и карты мы забираем. Зимой начнется сведение материалов и расчет направления.