Абиссинец 1889. Том 5

Первый разъезд отправили сразу после собрания. Старшим назначили Дениса Павловича Албазова. Вместе с ним шли я, Макар Завьялов, Петр Минюхин и Илюха Бортеньев.

Перед выходом проверили зимние подковы и винтовые шипы, подпруги, сбрую и запасные ремни. На лошадей навьючили пешни, багры, мотки веревки и длинные шесты.

— Пароль и отзыв не забыли? — спросил Албазов.

— «Зима».

— «Мороз», — ответили мы по очереди.

— Добре. Выдвигаемся.

На лед вышли с промежутками, не толпясь и не идя след в след. Макар шел первым с пешней, мы вели коней за собой. Морозец был что надо, под сапогами поскрипывал снег.

Возле тонкой темной линии Завьялов остановился.

— Старая трещина. Края обмерзли, снегом забило. Свежая будет светлее, с острым краем, иногда и вода проступает.

Чуть дальше лед заметно потемнел. Макар ударил пешней, потом указал на русло.

— Тут течение быстрее. Один цвет ничего не решает, но там, где ключи и течение сильное темный лед проверять надо внимательнее.

Попутно Макар заставлял нас смотреть не только под ноги. Следы, уже прихваченные поземкой, были старые: у свежих края оставались острыми, старые осыпались и затягивались мелким снегом. Направление ветра читали по насту и длинным снежным хвостам за кочками.

— Где вешки стоят густо, туда коней и ведите. А чужой след в сторону еще ничего не значит. Один человек проскочит, а подвода следом провалится.

У старой косы мы обнаружили чужие следы.

С маньчжурского берега на наш прошли трое. За собой тянули легкие санки. Полозья резали снег неглубоко, значит, груз был не слишком тяжелым. След уходил с реки в лес.

Албазов присел и потрогал снег в колее.

— Прошли до рассвета еще. Часов пять назад, может, чуть больше.

— Догоним? — спросил Бортеньев.

— Нет. Неясно, сколько их и кто ждет в лесу.

Макар прошел по следу несколько десятков шагов и остановился там, где люди явно перекладывали груз. В снегу чернели рассыпанные крупинки.

— Чай, — определил Албазов, растерев одну между пальцами.

Мы отметили место перехода, число людей, примерный груз, примерную давность следа и направление ухода, набросали схему для рапорта.

— Атаман группу сюда позже отправит, — сказал Албазов. — Они и проверят лесные заимки и выходы к тракту. Сейчас наша задача — ледовая дорога и телеграф.

На обратном пути поднялись с реки к телеграфной просеке. По ней предстояло вернуться к пикету и заодно осмотреть ближайшие столбы.

Ближе к полудню впереди послышался скрип полозьев.

Из-за поворота показался обоз: три санные подводы, пятеро рабочих, старший техник и двое вооруженных сопровождающих. На санях лежали катушки телеграфной проволоки, ящики с фарфоровыми изоляторами, инструменты и два крупных опечатанных короба.

Старший поднял руку.

— Здравия желаем, служивые! Почтово-телеграфное ведомство. Идем в Казакевичеву.

Албазов выехал вперед.

— Документы.

Техник достал из внутреннего кармана конверт с печатью и передал Денису Палычу. Тот прочитал, нахмурился и подозвал меня.

— Грамотей, глянь-ка.

В бумагах значилось: команда направляется в Казакевичеву осмотреть поврежденный участок линии, заменить несколько изоляторов и часть провода, доставить новые аппараты Морзе и проверить связь с Хабаровкой.

Казенный бланк, печать почтово-телеграфного ведомства, подпись, маршрутный лист и подробная опись оборудования. Все выглядело настоящим.

Но числа не сходились.

По маршрутному листу в команде числились четыре рабочих и две подводы. Перед нами было пятеро рабочих и три санные подводы, не считая техника и охраны.

— А пятый кто? — спросил я.

Старший техник указал на худощавого человека в коротком полушубке.

— Проводник. Наняли в проводники, он хорошо местность знает.

— Где наняли?

— В Хабаровке, перед выходом.

— Тогда почему о нем в бумагах ни слова? Ни имени, ни отметки о довольствии?

Техник скривился.

— Торопились, вот и записать не успели.

Я развернул опись.

В описи значились два аппарата Морзе с заводскими номерами. На наружных бирках опечатанных коробов стояли другие номера.

— Номера с описью не сходятся.

— Короба на складе перепутали, — ответил техник слишком быстро. — Содержимое то же самое.

На одном ящике под свежей краской проступало старое клеймо:

«Ю.-У. ИЗЫСК. ПАРТ.»

Груз шел как имущество почтово-телеграфного ведомства, а один из ящиков прежде принадлежал Южно-Уссурийской изыскательской партии. Такое же клеймо я уже видел на обрезке холста, который Киле принес с корневой тропы.

Я снова посмотрел на подпись начальника Козловской почтово-телеграфной конторы. Этот росчерк мне уже попадался на казенных бумагах, когда я помогал в правлении писарем, и сейчас выглядел иначе. Фамилию будто старательно срисовывали: линии шли медленно, с едва заметными остановками.

Каждую странность по отдельности еще можно было объяснить: лишняя подвода, нанятый проводник, перепутанные ящики, старое клеймо. Вместе они складывались в поганую картину.

Я вернул бумаги Албазову.

— Денис Палыч, я бы их пока не отпускал. Бумаги будто настоящие, а числа не сходятся. И один ящик чужим клеймом мечен.

Албазов посмотрел на рабочих, потом на сопровождающих.

— Разворачивайте сани к пикету. Там дождетесь, пока мы сверим бумаги через правление.

Старший техник сразу вскинулся:

— Помилуйте, господин урядник! Работы срочные. Если до завтра не дойдем до станции, связь с Хабаровкой может прерваться. У меня предписание!

— Предписание мы видели, — ответил Албазов. — Теперь проверим.

— Вы не имеете права задерживать правительственный груз!

— На границе сперва проверим, потом поедете.

Техник шагнул ближе.

— Я буду жаловаться вашему начальству!

— Пожалуйся, — спокойно сказал Албазов.

Один из сопровождающих стоял справа, чуть позади старшего техника. До этого он держал обе руки поверх полушубка, а теперь правая скользнула под полу. Макар, Минюхин и Бортеньев как раз осматривали в этот момент третьи сани. Движение заметил только я.

— Денис Палыч… двадцать два.

Глава 8. Первопроходец Маруська

Несколько дней назад Овсянников велел разъездам и пикетам выучить короткие числовые сигналы. «Одиннадцать» означало подозрение и наблюдение, «двадцать два» — непосредственную угрозу оружием, «тридцать три» — возможную засаду или скрытого сообщника. Остальные служили для отхода, задержания и вызова помощи.

Албазов даже не повернул головы. Опустил руку с бумагами и спокойно произнес:

— Руки всем держать на виду.

Старший техник осекся.

— Что еще за…

— Я сказал: руки на виду!

Вооруженный сопровождающий замер, но руку из-под полы не убрал.

Я выхватил револьвер и направил ему в грудь.

— Вытаскивай медленно.

— Вы не так поняли. — Он перевел взгляд с меня на Албазова.

— Объясни по-русски, — предложил Денис Павлович. — Только сперва покажи, куда руку сунул и что достать хотел.

Макар с Минюхиным разом оставили сани и взяли под прицел остальных. Бортеньев отошел к лошадям, перехватил повод передней пары и стал успокаивать встревоженных криками животных.

Рабочие замерли возле подвод.

— Мы ничего не делали, господин урядник!

— Стойте спокойно, тогда во всем разберемся, — ответил Албазов.

Сопровождающий медленно вытащил руку. В пальцах оказался не револьвер, а небольшой кожаный футляр.

— Положите на снег, — потребовал я.

— Здесь документы.

— Клади, клади давай!

Человек осторожно положил футляр на снег и отошел по приказу Албазова. Денис Павлович поднял находку и раскрыл.

Внутри лежали сложенный пакет под сургучной печатью и небольшое удостоверение. Денис Павлович пробежал глазами первые строки и протянул документ мне.

Удостоверение было выдано на имя коллежского секретаря Сергея Николаевича Савина, состоящего для особых поручений при управлении Приамурского края. Внизу стояли подпись и гербовая печать.

На запечатанном пакете имелась надпись:

«Вскрывать только в крайней необходимости»

— Почему сразу не показали? — спросил Албазов.

— Мне велено предъявлять пакет только начальствующему лицу, если без этого нельзя продолжить путь, — ответил сопровождающий. — До нынешней минуты такой необходимости не было.

— А за полой у тебя только бумаги?

— Револьвер тоже имеется. Слева, под мышкой.

— Макар, забери.

Завьялов подошел сбоку, расстегнул на Савине полушубок и вытащил из кобуры, скрытой под мышкой, небольшой пятизарядный «бульдог».

— Еще оружие?

— Нож в сапоге. Хозяйственный.

И его изъяли. Второй сопровождающий, до того державшийся возле задних саней, медленно снял с плеча берданку и положил на снег.

Старший техник возмущенно развел руками.

— Господин урядник, это уже ни в какие ворота! Задержать правительственную команду, навести оружие на служащего особых поручений…

— Не гомони, — оборвал его Албазов. — Коли все чисто, скоро поедете дальше. А если нет, горло продрать еще успеется и в другом месте.

Он еще раз просмотрел удостоверение Савина, но запечатанный пакет вскрывать не стал.

— До пикета далеко? — спросил Савин.

— Версты три.

— Предлагаю дойти до пикета и вызвать вашего атамана либо доставить меня к нему. Рабочих и груз можно оставить под охраной. В Казакевичеву мы все равно не поспеем засветло.

— Это уж я сам решу.

Албазов обернулся к нам:

— Макар, остаешься с Петром и Ильей. Отведите обоз к пикету. Оружие изъять до особого распоряжения.

— Сделаем.

— Громов, поедешь со мной. Господин Савин, старший техник и их проводник тоже.

Денис Павлович вернул удостоверение Савину, а запечатанный пакет оставил у себя.

— Револьвер пока останется у нас. Вернем после разговора с атаманом.

— Не возражаю.

Спокойствие Савина мне не нравилось. Он явно не боялся проверки. Значит, либо документы были настоящими, либо подделаны так хорошо, что он в них не сомневался.

Мы повернули к Лончаково. Старший техник всю дорогу недовольно сопел и бормотал о сорванных сроках. Савин молчал. На невысоком вороном мерине держался уверенно и внимательно смотрел по сторонам.

— Местность запоминаете? — спросил я.

— Привычка, — коротко ответил он.

— Служебная?

— Любая полезная привычка и в службе лишней не бывает.

Больше он на разговор не пошел.

Возле станицы Албазов выслал вперед Матвея предупредить Овсянникова. И когда мы добрались до площади, Глеб Маркелович уже ждал на крыльце правления.

Он выслушал короткий доклад, взял запечатанный пакет и осмотрел печать.

— Все в кабинет, — наконец распорядился атаман. — Громов, ты тоже.

Внутри Овсянников повертел пакет в руках.

— Вскрываю?

— Имеете право, — подтвердил Савин. — Раз обстоятельства вынуждают.

Глеб Маркелович сломал сургуч и развернул листы. По мере чтения лицо его становилось все внимательнее.

— Так вот зачем вас в Казакевичеву послали.

— Именно так.

— А открытое предписание почему составлено с такими ошибками?

Старший техник сразу встрял:

— Я же объяснял: часть имущества меняли перед самым выходом!

— Помолчите, — приказал Овсянников.

Он просмотрел второй лист.

— Значит, третью подводу взяли в Камне-Рыболове взамен сломанной?

— Да, — ответил Савин. — Было сначала две, ось у одной треснула, груз переложили, да еще третью подводу добавили, а по документам ее нет.

— А ваш пятый, неучтенный рабочий?

— Я, — откликнулся мужчина.

— Вы шли под видом проводника?

— Под видом нанятого проводника, знающего местность.

Овсянников постучал пальцем по описи.

— А номера на коробах?

Старший техник уже спокойнее ответил:

— На бирках складские номера тары. В бумагах — заводские номера аппаратов внутри. Можете вскрыть при свидетелях и сверить.

— Не потребуется. Здесь отдельная опись с обоими обозначениями.

Я указал на старое клеймо:

— А изыскательская партия?

— Пустой короб передали телеграфному складу, — объяснил техник. — Тара казенная, чего ей без дела лежать? Старое клеймо закрасили, а краска на морозе потрескалась.

Каждой странности нашлось объяснение. Оставалась подпись.

— Глеб Маркелович, — сказал я, — росчерк на предписании не похож на подпись начальника конторы из Камня-Рыболова.

Овсянников нашел нужную строку.

— Потому что бумагу подписывал не начальник. Вон приписка: «За начальника конторы». Под печать ушла, отсюда и не разглядели.

Я наклонился. В нижней части оттиска действительно проступали едва заметные буквы.

— А чего сразу нормальную опись не вложили? — не выдержал Албазов. — Устроили тайну, а пограничный разъезд теперь виноватым окажется.

Савин впервые усмехнулся.

— Виноватым не окажется, они действовали правильно.

Овсянников сложил бумаги.

— После хабаровской неразберихи с депешами есть подозрение, что сообщения перепутали не случайно, — пояснил Овсянников.

Я вспомнил вопрос Семена: не мог ли у двух депеш повториться один исходящий знак.

— А аппараты зачем менять? — уточнил атаман.

— Один пойдет в Казакевичеву, второй оставят там запасным. Старые аппараты проверят и опечатают. Заодно сверим ленты, журналы приема и исходящие знаки.

— Потому вас и не внесли в обычный список?

— Потому. Если человек на линии причастен к подлогу, он не должен знать о проверке заранее.

Овсянников поднялся.

— Денис Павлович, задержание снимается. Выделишь двух казаков проводить обоз до границы нашего участка. На пикет пошлем смену, чтобы людей здесь не задерживать.

— Слушаюсь.

— Сергею Николаевичу Савину вернуть оружие.

Албазов передал револьвер владельцу рукоятью вперед.

— Без обиды.

— Какие могут быть обиды? — Савин убрал револьвер в кобуру. — Я слишком резко полез за документами. Насторожились правильно. Окажись я врагом, такая внимательность могла бы сохранить вам жизнь.

Он посмотрел на меня.

— Глаз у вас верный, Громов.

— Опыт имеется. В Хабаровке недавно снова пригодился.

— Мне доложили о той истории. Разумная осторожность.

— Кто доложил? — спросил я.

Савин застегнул полушубок.

— В Хабаровке достаточно людей, в чьи обязанности входит знать, что творится в городе.

Ответ меня насторожил, но допытываться я не стал.

Перед уходом Глеб Маркелович задержал нас с Албазовым.

— О телеграфной проверке молчать. Официально команда везет оборудование и осматривает линию. Понятно?

— Так точно.

— В рапорте укажете: документы проверены в станичном правлении, груз пропущен. Без лишних подробностей.

Он перевел взгляд на меня.

— С сигналом правильно сработал. Теперь ступайте, ваша работа еще не закончена.

Когда мы вернулись к пикету, рабочие сидели у костра, пили чай и исподлобья смотрели на казаков.

— Отбой, братцы, — объявил Албазов. — Документы подтверждены. Готовьтесь продолжать путь.

Старший техник сразу бросился проверять груз. Савин отвел Макара в сторону и что-то негромко ему объяснил. Тот кивнул, после чего велел Бортеньеву с Минюхиным сопровождать обоз до следующего поста.

Мы с Албазовым и Завьяловым продолжили осмотр линии. До вечера проверили еще около десятка столбов, нашли одну оборванную растяжку и занесенную снегом просеку.

В Лончаково вернулись уже в сумерках.

Возле правления стояли легкие санки. На снегу лежали тюки, под навесом сидели трое китайцев со стянутыми спереди руками. Рядом караулили казаки Гордеева.

— Нашли-таки, — сказал Албазов.

След от реки вывел нас к заброшенной заимке. Китайцы пережидали там день, собираясь ночью выйти к тракту. При них нашли кирпичный чай, китайский табак и отрезы шелка.

Оружия нашлось немного: три ножа и старое ружье, спрятанное под товаром.

Лешку Ли вызвали переводить.

— Говорят, не знали, что нельзя, — сообщил он после долгого разговора. — Думали: река замерзла, значит, дорога везде свободная.

Гордеев хмыкнул:

— А от разъезда тогда чего прятались?

Ли спросил. Один из задержанных ответил быстро и сердито.

— Говорит, боялись, что товар заберут.

— Правильно боялись.

Овсянников велел внести в опись каждый тюк, деньги и оружие. Тюки перевязали бечевкой, навесили бирки и опечатали.

— Что с ними будет? — спросил я.

— Утром отправим в Козловскую, — ответил Глеб Маркелович. — Там окружное начальство установит личности. Если обычные контрабандисты — товар конфискуют, наложат взыскание и решат вопрос о выдворении. Если связаны с хунхузами либо уже попадались, пойдут под суд.

— А сразу через Уссури обратно нельзя?

— Нельзя. Сегодня отпустим — завтра снова полезут. К тому же границу переходили с оружием. Такое без дознания не оставляют.

Задержанных поместили в холодную, дали горячей каши, хлеба и кипятку. Возле двери выставили часового.

Когда закончили с рапортом, я уже собирался уходить, но Овсянников задержал меня.

— Громов.

— Да, Глеб Маркелович.

— Завтра свободен от разъездов. Отец Филарет сегодня к вечеру прибыть должен. Так что завтра мы с ним приедем на Кубанскую улицу освятить дома, и твой в том числе.

— Благодарствую, Глеб Маркелович, — улыбнулся я.

— Все, теперь ступай, Андрей, — сказал он, посмотрев на меня поверх бумаг.

С утра на Кубанской улице было многолюдно. Новые дворы чистили от снега, топили печи, заканчивали последние работы. Три куреня до морозов доделать не успели: под крышей они уже стояли, остальное ждало весны.

Наш был почти в конце улицы.

У калитки уже ждали Саша с Нюркой. Анна Григорьевна держала большую плетеную корзину, которая подозрительно шевелилась.

— Чего вы туда посадили? — спросил я.

— Не «чего», а кого, — ответила Нюрка. — Кошку мою принесла. Саша вчера попросила.

Из корзины донеслось недовольное мяуканье.

— И на что она нам?

— В новый дом сперва кошку пускают, темнота ты дремучая, — заявила Нюрка. — Она завсегда место выбирает, где спокойно и тепло.

Анна Григорьевна откинула край холста. Из корзины показалась трехцветная морда. Кошка прищурилась на мороз, прижала уши и попыталась спрятаться обратно.

— Как зовут-то хоть зверя? — спросил я.

— Маруська.

Скоро появились крестный, Пелагея Александровна, Олег и Акулина Никитишна. Следом подошел старший плотник Назар Кондратьевич с двумя мастеровыми. За печь теперь тоже отвечал Назар: козловский печник закончил работу еще до нашего выступления в Хабаровку и уехал.

— Ну что, хозяин, — сказал он, снимая рукавицы, — принимай работу.

— Сперва будущая хозяйка примет, — ответил я.

— И то верно, — Назар согласно кивнул, — казак на крышу глянет да на ворота, а хозяйка в доме такую щель сыщет, куда и комар носа не просунет.

Первой через порог пустили Маруську. Нюрка опустила кошку на пол, та замерла, распушила хвост и долго оглядывала пустую горницу. Затем осторожно обошла стены, обнюхала печь, заглянула под лавку и остановилась у переднего угла.

— В красный угол полезла, — сказала Акулина Никитишна. — Хороший знак.

Маруська, однако, там не осталась. Прошла к печи, вспрыгнула на широкую лавку возле нее, свернулась клубком и принялась вылизывать лапу.

— Вот и место выбрала, — объявила Нюрка.

— Самое теплое, — заметил Олег. — Для того большого ума не надо.

Пока женщины осматривали горницу, мы с крестным и плотниками принялись за сруб.

Углы были рублены в чашу, мох сидел плотно. Степан Анисимович прошел вдоль стен, ощупал щели, проверил дверные и оконные колоды.

— Над окнами осадку оставили? — спросил он.

— Оставили, — ответил Назар. — Паклей забито и доской прикрыто. Сруб еще садиться будет, иначе окна раздавит.

У дальней стены одна половица чуть пружинила.

— Вот эта гуляет, — сказал я.

Назар наступил каблуком, послушал скрип и позвал помощника:

— Ефим, гвозди да клин прихвати. Лага там, видать, ниже просела.

Доску подняли, подложили тонкую сухую плашку, прибили заново, и скрип пропал.

Саша тем временем проверяла двери, ставни и окна. На одном окне деревянная завертка закрывалась слишком туго.

— Зимой дерево еще поведет, — сказала она. — Потом совсем не откроем.

Плотник снял завертку, подрубил паз стамеской и поставил ее обратно. В заднем углу Саша нашла тонкую щель между бревнами. На глаз почти не видно, но поднесенная шерстинка дрогнула.

— Отсюда вон тянет.

Назар провел ладонью.

— И вправду.

Щель тут же проконопатили мхом дополнительно.

Ворота и заплот тоже вышли справно: створки сходились без перекоса, дубовые пяты сидели крепко, лиственничный засов легко ходил в скрытом пазу. За домом уже стояли сарай и навес для дров. Хлев собирались срубить весной, после свадьбы.

— А здесь огород будет, — сказала Саша, выйдя на задний двор. — У забора капусту посадим, дальше все остальное. Ближе к дому — лук и всякую мелочь.

Снаружи дом приняли без замечаний, оставалось проверить печь.

Она была готова еще до моего отъезда, но курень по-настоящему не протапливали. Кладку понемногу сушили лучиной; теперь проверяли тягу и швы.

Назар открыл заслонку, осмотрел трубу и разложил сухую бересту с тонкими щепками.

— Жару сразу не давайте, — предупредил Назар. — Глина еще сырость держит. Сначала малый огонь, потом два-три полешка. Так несколько дней и топите, прежде чем полную закладку делать.

Огонь занялся быстро. Дым сперва завихрился под сводом, потом уверенно потянулся в устье.

На чердаке осмотрели разделку вокруг трубы. Дерево нигде не подходило вплотную к кирпичу, дым через швы не просачивался.

Через некоторое время возле устья проступила тонкая трещинка.

— Ничего страшного, — сказал Назар. — Пока печь сохнет, такие будут появляться. Сейчас замажем, после третьей топки еще раз осмотрите.

Он смешал глину с песком и быстро затер трещину.

Саша поставила на край печи горшок с водой.

— Заодно узнаем, долго ли греется.

— Печь хорошая, — заключил крестный, когда тягу проверили во второй раз. — Коли хозяева следить станут, долго прослужит.

Назар снял папаху и вытер лоб рукавом.

— Значит, принимаете?

Я посмотрел на Сашу.

— Принимаем.

Она кивнула:

— Принимаем.

Я отсчитал остаток оговоренных денег. Назар пересчитал серебро и спрятал кошель за пазуху.

— Оговоренным не обидели, — сказал он. — И вы на нас зла не держите, коли чего по весне вылезет. Сруб живой, еще садиться будет. Позовете — поправим.

К полудню на Кубанскую улицу приехали отец Филарет с псаломщиком и Овсянников. Розвальни остановились у первого нового двора. Священник вышел в теплом подряснике, поверх надел епитрахиль, перекрестил собравшихся и принялся за дело.

К каждому куреню выходили хозяева с семьями. Отец Филарет служил краткий молебен, читал молитву на благословение нового жилища, кадил комнаты и окроплял стены святой водой. Псаломщик отвечал и держал крест.

Шумных празднеств не устраивали: шел Рождественский пост. Только ребятишки норовили потрогать ледяные капли на дверных косяках.

Дошла и до нашего куреня очередь.

Нюрка заблаговременно забрала Маруську на руки, чтобы та не кинулась на кадило.

Отец Филарет остановился перед порогом.

— Хозяева где?

Я выступил вперед и кивнул Саше, чтобы она встала рядом.

Священник посмотрел на нас и улыбнулся:

— Пока вы только будущие супруги. Но дом уже ваш, значит, вместе и молитесь, нет в том ничего дурного.

Мы вошли следом. В красном углу икон еще было. Первым поставили образок святителя Николая, присланный Чугуновыми с Кубани. Пелагея Александровна принесла его завернутым в рушник и передала Саше.

Саша осторожно поставила икону на угловую полочку. Отец Филарет прочел молитвы, окропил святой водой стены, печь, окна и двери. Над входом и в красном углу начертал освященным елеем небольшие кресты.

— Да сохранит Господь дом сей от огня, разбоя и всякого зла, — произнес он. — А живущим в нем дарует мир, согласие и здравие.

Мы с Сашей поклонились.

Маруська вырвалась из рук Нюрки, метнулась к печи и спряталась под лавкой. Псаломщик улыбнулся, но службу не прервал.

Перед уходом я спросил:

— Батюшка, насчет венчания после Крещения…

— После праздника поговорим, Андрей. Коли препятствий не будет, назначим день.

Отец Филарет благословил нас обоих и отправился к следующему дому.

Когда освятили последний готовый курень, люди разошлись по дворам. У нас собрались плотники, родные и ближайшие соседи. Накрыли постный стол: грибные щи, каша с конопляным маслом, соленые грузди, квашеная капуста, огурцы, хлеб, круглики рыбные и с капустой.