Где ты была все эти годы?

– А ну-ка, почему ты игрушки собираешь, а?! Их купили мы, оставь их! Тебе вещи нужно собирать!

Но малыш Ева уже сложила почти полную сумку игрушек.

Затем доверчивые дети осознали то, куда их посылают и куда они собираются. Поскольку они верили матери – их охватил настоящий ужас. Маленькая Ева впала в оцепенение, её глаза налились слезами, а по губам пробегала дрожь. Она начала глотать воздух ртом и плакать. Ева почувствовала, как в эти секунды мама превратилась в предателя. В это время сестра Людмила, ещё какое-то время, даже препиралась с матерью, что ту ещё большее начинало злить.

Желая, всё-таки, проучить непослушных детей, как она была уверена – для их же пользы, Лилия выставила их из подъезда дома на мороз и сказала, указав рукой:

– Идите вон туда, там автобусная остановка! – и закрыла за ними дверь.

Время было уже около шестнадцати часов. Дети с сумкой игрушек в обнимку около двух часов сидели и, всхлипывая, мерзли на автобусной остановке, которая находилась прямо около дома. Они не провожали взглядом редко проезжающие машины и отъезжающие от остановки автобусы. Они и не знали, и не хотели знать – какой номер им ждать, и что теперь будет дальше? В их маленьких наивных детских головках роились вопросы: как вообще дальше жить? будут ли их навещать родители, или забудут совсем и даже не приедут?

Всё это время за ними в окно подглядывали родители, наблюдая как их дети «учатся уму разуму». Через два с половиной часа, наконец-то, показался отец и забрал домой детей, натерпевшихся страха, ужаса и мороза.

Когда сёстры выросли, то Люда, порой, припоминала родителям приёмы «эффективного воспитания». Но, Ева, хотя и вспоминала эти горькие эпизоды, она никогда не корила ими родителей. Как тонкая и ранимая натура она не хотела снова погружаться в такое прошлое.

Лилия смягчилась в характере только к более зрелому возрасту – когда дети съехали из дома, причём раньше всех покинула родительское гнездо Ева, устав от родительских упрёков и ожиданий – она переехала в общежитие ВГИКа. Тогда Лилия большей частью времени оставалась дома одна, Всеволод приходил домой поздно и уставший, он часто просто заваливался спать, не поужинав (хотя горячая и свежая еда всегда была готова к его приходу). Теперь де-факто одинокая Лилия была очень рада визитам детей.

Как уже говорилось, чаще всех к родителям заезжала Ева, чтобы помочь маме с лекарствами от астмы. Они часто просто сидели и поболтали на разные темы, Ева хотела просто разбавить своим вниманием её одиночество.

Отношения же Евы с отцом складывались по принципу «игра в одни ворота». Она была продолжением комфорта отца в любое удобное для него время, например, когда ему хотелось отдохнуть от охоты, посиделок в бане с друзьями или от каких-то поездок куда-то, о подробностях которых он никому не сообщал – ни жене, ни детям. Для Всеволода забота Евы была как воздух, – её не замечают, когда она есть, была фоном для его будней, но благодарность за неё была настолько скупа, словно это товар, которого нигде не достать. Отец воспринимал это как должное, при этом сила характера Евы его раздражала – он неосознанно чувствовал в ней упрёк своей властной натуре.

Одновременно с этим отец мог искренне восхищаться тем, кто громко заявлял о себе – старшей дочерью Людмилой, или историями о достижениях детей своих друзей, которых он иногда сравнивал или ставил в пример Еве. Сравнения с чужими детьми обижало Еву до самого дна её сердца, её глаза тут же невольно становились мокрыми, и она ладонью прикрывала лоб, чтобы никто не видел её глаз. В эту минуту Ева думала: «любит ли меня папа? Ведь если любишь кого-то – будешь ли сравнивать его с кем-то?».

Трагедия Евы, отчасти, заключалась в том, что она пыталась купить внимание отца валютой, которой в её семье не торговали. Она предлагала тихую преданность, а он ждал громких побед. Она дарила постоянство, а его взгляд выхватывал только яркие вспышки.

Однажды после обещания Еве пригласить её в совместную рабочую поездку в Италию Всеволод нарушил своё обещание, за день до вылета сказав ей: «Дочь, извини, но не смогу тебя взять, планы резко поменялись, потом как-нибудь слетаем. За билеты на самолёт не переживай», и завершил вызов, не желая ещё что-то объяснять. После этого случая Ева довольно долго злилась на отца, но негодование её отпустило, когда через пару дней он прислал ей в мессенджер сообщение крайне редкого содержания: «Золотце, прости». Чтобы до того момента отец просил у неё прощения, – она такого не помнила. И, конечно же, она написала в ответ: «Пап, всё хорошо, я люблю тебя. Пиши, звони, как ты там!», на что ответ от отца она уже не получила. Натыкаясь на равнодушие, Ева снова и снова успокаивала себя, строя целые оправдательные теории на основе редких проблесков и жестов отцовской благодарности и отзывчивости, это помогало ей справиться с подавляющим волю чувством отверженности, но ненадолго.

Поэтому, чтобы быть замеченной и оцененной родителями, Ева ещё со школьных лет твёрдо решила выбрать творческую профессию актрисы – после окончания средней школы она поставила перед собой цель поступить во ВГИК. Имея с рождения сильный характер и весомую мотивацию – она добилась своего, поступив на актёрский факультет по специальности «Артист драматического театра и кино».

Тем более, лицо Евы было просто создано для крупного плана и света софитов. Широко расставленные, миндалевидной формы тёмно-голубые глаза обрамляли густые и в меру длинные ресницы, тонкие брови придавали дополнительного акцента. Во время спокойного и безэмоционального молчания, или разговора, а также в моменты, когда Ева испытывала разные чувства – от боли и сожаления до удовлетворения и радости – очертания её рта всегда сияли женственностью: верхняя губа немного заострялась двумя бугорками, создавая выраженную «арку купидона» или изогнутый лук для стрельбы, нижняя губа была более полная и округлая, уголки рта – чуть приподняты, намекая на ласковую скрытую улыбку. Морщинки на щеках возле уголков губ «брали в кавычки» её рот.

Толстые на ощупь, но податливые волосы цвета зрелой пшеницы никогда не были распущены, а уложены в немного небрежную волну, каждый локон знал своё место, создавая образ энергичного творческого беспорядка. Они были её лучшим аксессуаром: хотелось смотреть и смотреть, как она медленно и с нежной задумчивостью заправляла прядь волос за ухо, и размышлять о том, какие мысли её посещали в данный момент.

Скажем так, если геометрическую красоту сестры Людмилы можно было измерить, то красоту Евы можно было почувствовать.

Ева всегда держала выверенный баланс между строгостью в одежде, скромностью в макияже и взгляде, – и в то же время, она часто хотела подчеркнуть некоторыми деталями свою причёску или одежду если не броскими, то запоминающимся аксессуарами. Это, например, могли быть либо причудливая брошь на кофте, либо ободок на голове с каким-нибудь котёнком, составленным из камней, или кружевные рукава, обтягивающие её тонкие запястья, или шейные уборы в виде бантов, которые она носила с блузами и платьями.

При этом Ева не помнила, чтобы родители замечали её красоту и женственность. А, как известно, слова любви, сказанные отцом, для дочери крайне важны. Но он никогда не говорил ей таких простых комплиментов как: «ты у меня самая красивая», «твоя забота так мне дорога и важна!», также не было ободряющих слов «вот увидишь – у тебя все получится, ты имеешь право на выбор и талантлива в том деле, которое выбрала», наконец, Ева не слышала в свой адрес простого – «дочь, я так сильно тебя люблю».

К своим 38 годам Ева ещё не была замужем. В отличие от сестры и многих других девушек она не спешила с замужеством, не грезила свадебными путешествиями и белыми платьями, хотя, и в её непростой биографии было место долгим эпизодам встреч и ухаживаний, но встретить «того самого» ей пока что было не суждено. Ведь дорогих сердцу людей не ищут, так как это бестолковое занятие, – их посылает Бог. И, кто знает…

Глава II

«…лучше иметь несчастливой

первую любовь, чем последнюю»

Г. Щербакова, «Отчаянная осень»

Ева думала только об учёбе. Ей нравились предметы «сценическая речь», «основы сценического движения», «танец» и «сольное пение». Её мысли не были заняты мечтаниями об отношениях с парнями, записками с тайными признаниями, переписками в смс-сообщениях, двусмысленными взглядами и поцелуями между занятиями, однако, на втором курсе началось интересное.

Она сидела на лекции по сценической речи. Обычно Ева внимательно слушала и конспектировала важные моменты тем по этому предмету. В тот день у них была замена и лекцию по теме «избавление от страха сцены» читала другой преподаватель, судя по всему, это был явно не её предмет: она монотонно мычала себе под нос и повторяла одно и то же разными словами:

– Вам нужно представить, что худший вариант развития событий уже произошёл, бояться больше нечего. Раз худшее позади – бояться уже поздно. И вам становится спокойно, вы расслабляетесь. Вы боитесь больше неопределённости, чем того, чего боитесь...

Многим наскучило занудство лектора, и Ева с соседкой по парте начали играть в «балду» – на листе они написали словно «сцена». Не успели они составить первое слово как Еву одëрнули сидящие сзади. Она вздрогнула от неожиданности и обернулась: ей передали аккуратно свёрнутую записку. Она шёпотом удивлённо спросила:

– Это мне?!

– Да! – так же тихо, но нетерпеливо ответили ей.

Она медленно взяла записку и, не глядя в неё, спрятала её в страницы учебника, не желая ничего афишировать окружающим. По окончании лекции она тут же вышла из аудитории, прошла по коридору и вышла на улицу. Осмотревшись, она убедилась, что никто на неё не смотрит. Ева медленно достала сложенную записку. Она держала в ладони всего лишь обычный кусочек бумаги, но её сердце настолько было взволновано сладкой неизвестностью, что она просто стояла со свëрнутым посланием, развернув его примерно через минуту, затем прочитала: «Ева, твоё имя и твой нежный голос – они для меня как воздух, я без них не живу. Игорь». Игорь учился с ней в одной группе.

В этот день Ева несколько раз перечитывала эту записку, всматриваясь в почерк: он был чуть неуклюж, но старательно была выведена каждая буква. Она медленно читала слово за словом, пытаясь почувствовать, что же ощущал автор этих строк. Её охватило вдруг неравнодушие к Игорю, хотя на него ранее она не обращала никакого внимания. Перед сном, лёжа в постели, Ева, ещё раз перечитала записку и убрала её в томик «Анна Каренина», который лежал на её тумбочке.

На следующий день, на перерыве после первой лекции, Ева и Игорь первый раз заговорили друг с другом. Он испытывал трепет первой настоящей влюбленности – такой, что отчётливо чувствовал, как его пульс ускорился до запредельного уровня, а сердце так и норовило пробить грудь. «Хоть бы это проклятое заикание не перекрыло мне горло» – думал он перед этим.

Что интересно, они вместе учились с первого курса и Игорь никогда не присматривался к Еве, но, почему-то, начал думать о ней на каникулах – перед началом второго курса. С первого сентября он с каждым днём всё больше и больше думал о ней и влюблялся.

– Ева, привет! – быстро и бодро сказал он, стараясь произнести быстрее, чтобы не запинаться. Сейчас он уже по-новому успел немного рассмотреть её лицо. Теперь, впервые она смотрела на него по-другому – с некоторым вниманием, а не так как раньше, когда её взгляд никогда не останавливался на нём, хотя он был довольно симпатичным парнем с кудрями и высокого роста.

– Привет! – с небольшой паузой ответила она, подумав при этом: «а он интересный...» и мысленно улыбнулась.

– Как дела? – сказал он, тут же подумав: «идиот, умнее ничего сказать не мог?». Его спина моментально покрылась испариной.

– Отлично, вот, читаю «основы сценического движения» – спокойно ответила она.

В его мыслях пронеслось «как же она говорит, её голос как будто создан для её внешности».

– А... Слушай, давай обменяемся телефонами? – не без труда и запинок спросил он.

– Ну, давай... – чуть улыбнувшись, ответила она и опустила глаза, чувствуя смущение Игоря. Ямочки-морщинки на её щеках украшали лёгкую улыбку.

Они записали в своих тетрадях номера телефонов, вдруг прозвенел звонок и он, окрыленный счастьем, быстро пошёл на своё место. Начиналась новая лекция.

Игоря настолько захватила влюблённость, что весь мир и все люди казались ему необыкновенными, хотелось всем помогать: начиная от бабушек в общественном транспорте, заканчивая написанием курсовых работ за лоботрясов одногруппников. Он смотрел на всё через призму своих юношеских чувств к ней. Он видел в Еве что-то уникальное, то чего ему самому было трудно описать словами, но оно притягивало к себе его взгляд. Он мечтал заиметь её фотографию, чтобы ежечасно возвращать к ней взгляд, смотреть и смотреть на её лицо.

Он часто звонил ей по городскому телефону, и они долго разговаривали. Когда Ева приезжала к родителям, то он звонил ей туда. Как-то раз, взяла трубку Лилия, и он обратил внимание на то, что голос матери совсем не похож на голос дочери: он был прохладным, хоть и доброжелательным. В его голове тогда мелькнула мысль: «как всё же удивительно, что эта женщина родила её – Ева как будто не её дочь. Интересно было бы посмотреть на отца».

Игорь по телефону наслаждался голосом своей возлюбленной, а ей было интересно с ним говорить, расспрашивать обо всём: о семье, о привычках, о том, чем он любит заниматься помимо учёбы. Игорь расспрашивал Еву о книгах, так как он знал, что она любила читать, но сам он ленился брать книгу в руки. Ему нравилось просто слушать её – о чём бы она ни говорила.

Всякий раз получалось так, что свидания Евы и Игоря выпадали на плохую дождливую погоду, когда шёл слабый, но холодный осенний дождик, хотя, погода в остальные дни стояла ясная.

Как-то раз, когда они неспешно шли по сентябрьскому Ботаническому саду под одним зонтом, Ева держала Игоря под руку и, кидая взгляд на серое небо, задумчиво сказала, как будто бы сама себе:

– Опять дождь... Почему-то, каждый раз, когда мы вместе.

Игорь молча начинал грустить, думая: «И, правда, в прошлый раз тоже мы в дождь гуляли. Это выглядит так, как будто даже небо плачет, не желая, чтобы мы были вместе. Но почему?..».

Они шли вдоль речки Каменка, он держал Еву за руку и их пальцы сплетались, он – то сжимал её ладонь, то ослаблял хватку. Затем приподнимал её руку, они оба выпрямляли пальцы и смотрели на союз своих рук. Её ладошка казалась такой маленькой, что она невольно начинала тихо смеяться, ей нравилось чувствовать себя маленькой рядом с ним. А Игорь просто смотрел на неё, для него два часа прогулок с Евой проходили как пятнадцать минут.

Позже они увидели селезней, которые то и дело ныряли с головой в воду, Ева мило хихикала над ними и говорила:

– Знаешь, я очень люблю на уток смотреть. Как-то с подружками мы ходили сюда кормить их.

Но Игоря эти утки почему-то совсем не забавляли, а напротив – навевали необъяснимую тоску.

Прошло немного времени, и Ева начала испытывать к Игорю не только интерес, но и чувство влюблённости: она мало-помалу очаровывалась им и тем, как он на неё смотрит, как слушает, как целует при встрече и на прощание. Встречая или провожая её, например, на станции метро или около её дома, или по утрам в университете. Игорь целовал её в уголки губ, нежно обнимал руками её голову, чувствуя своими влажными от волнения ладонями, как под ними сминаются её упругие волосы. А она нежно обнимала его в ответ, смотрела ему в глаза и по-детски улыбалась.

Когда они заходили в кафе, чтобы вместе посидеть, то заказывали по чашке чая или кофе без ничего, или с чем-нибудь сладким – просто потому, чтобы их не выгнали. Они брали друг друга за руки, массировали пальцы – и могли так просидеть два-три часа. Ему хотелось рассматривать все нюансы её лица, рук, одежды – он находил совершенство везде. Ему нравилось положить её руки перед собой и рассматривать форму ногтей и детали кожи, отмечая места с маленькими родинками или ямочками. Травяной запах её косметического крема, которым, вероятно, она регулярно увлажняла кожу лица и рук, давно и твёрдо ассоциировался у него только с ней самой. На уровне подсознания он уже полюбил этот крем.

С Игорем Ева первый раз почувствовала – что значит быть любимой кем-то: когда тебя слушают с вниманием и учитывают твоё мнение, когда о тебе заботятся даже в мелочах, аккуратно убирая упавший на кофту волос и спрашивая – хочешь ли ты кофе. Когда знают твои мелкие привычки, помнят то, что ты однажды вскользь упоминала в разговоре, наконец, – когда ты видишь, как в его глазах останавливается время, чтобы дольше тобой любоваться.

В субботу утром они приехали к нему домой на окраину Москвы, родителей не было дома, и квартира была полностью в их распоряжении до самого вечера.

Игорь показывал Еве скромное убранство квартиры и рассказывал о фотографиях молодых родителей и его самого в детском возрасте. Ева слушала его внимательно и с интересом, попутно задавая уточняющие вопросы.

Вдруг в воздухе повисло такое напряжение, справиться с которым вряд ли было возможно, накал влечения Игоря сыпал искрами. Ему было невыносимо трудно обойти стороной зуд желания обладать той, кто занимала его мысли и день и ночь.

Его взгляд то и дело задерживался то на её маленькой груди, то на других мягких местах, затем его рука скользнула по её груди вниз и остановилась там, где было уже горячо.

– Стой, прошу тебя… – прошептала Ева, открыв глаза.

– Что случилось? – удивлённо спросил он, продолжая трогать её.

– Только пообещай мне, слышишь, обещай тогда, что мы будем вместе, всегда… – взволнованно сказала она, крепко сжав его руку и снова закрыв глаза. Её сердце настолько быстро билось, что он почувствовал её пульс на сонной артерии.

– Да, верь мне, мы будем вместе… – сказал он быстро, спеша взять её как можно скорее.

Они буквально упали в объятия друг друга. Всё произошло настолько быстро, что минутная стрелка часов не успела пройти и двух делений. У них обоих это было в первый раз, но на постели не оказалось следов крови от потери девственности, из-за чего Игорь понял, что всё же это был её не первый раз.

«Она меня обманула…» – подумал он и резко изменился в лице, приняв раздосадованное выражение. Он вдруг начал одеваться, не произнося ни слова.

– Игорь, ты чего?.. – обеспокоенно спросила его Ева и аккуратно попробовала его обнять.

– Отстань от меня! Нам не о чем говорить. – строго проговорил он и отдёрнул плечо.

Ева тут же почувствовала себя ненужной, нежеланной и не красивой. Она ощутила себя использованной – внезапно в её памяти явно ожил тот едкий запах школьной сирени, от которого её сейчас тошнило. Сознание Евы мигом перенесло её в ассоциации с прошлым, только теперь – она сама на это согласилась, отчего её изнутри сдавливали одиночество со стыдом, которые были готовы похоронить заживо её женственность.

Уже через час Ева ехала в слезах одна в трамвае, идущем до её общежития. Жёсткие удары железных колёс трамвая о стыки рельсов отдавались в её теле, а в её ушах жестоко звучали слова Игоря «Я тебе не верю, мы не можем быть вместе. Ты даже не девочка была уже!».

Еву накрыла с головой смесь ощущений унижения и отверженности – «и всё это в ответ на моё доверие к нему?» – размышляла она. Сейчас ей хотелось только одного – лечь в тёплую ванну, но ванной не было в общежитии. Она сидела в трамвае заплаканная, упёршись головой в поручень впереди стоящего кресла. «Как легко он отказался от своей любви, от своих чувств… от меня» – думала она, ощущая головой удары от дорожного полотна.

В её глазах стоял тот школьный двор, пахнущий зрелой сиренью, ассоциирующийся у неё с тех пор только с насилием и страхом.

Израненное сердце Евы могло бы напоминать бумажную снежинку, которая была изрезана детскими и подростковыми травмами. Некоторые глубокие порезы никогда не заживали до конца, а те, что были поменьше – оставили шрамы.

Оставаясь ранимой и нежной внутри, со временем её внешний образ становился строже. Она думала, что защиты и поддержки ждать, по сути, не от кого и нужно самой защищаться от этого жестокого мира.

Долго Ева не хотела начинать каких-либо отношений с мужчинами, хотя те, кто был смелее и увереннее в себе – за ней пробовали ухаживать, но и этим решительным смельчакам она давала отворот-поворот.

Кто-то, видя её природную красоту и сдержанность в поведении, даже не пытались заговорить с Евой, думая: «такая наверняка уже занята» или «ей нужен только миллионер». Редкая женская красота без всяких оговорок, не то чтобы отпугивает многих мужчин, – она просто-таки ставит их в некое замешательство: многим тяжело долго смотреть на совершенство и находить в себе силы начать разговор, – проще продолжить считать себя «недостаточно хорошим» и бояться отказа. Часто мужчины чувствовали себя неуютно рядом с Евой из-за собственных комплексов, постоянного сравнения себя с другими, опасаясь, что её будут «отбивать».

Когда уже во ВГИКе Еве попадались адекватные и видные парни, то в дело вступала зависть однокурсниц: распространение сплетен набирало обороты. Порой, запускались лживые слухи, что якобы, «она гордячка и слишком высоко задирает нос», «уже с половиной факультета переспала» и так далее. Были также попытки дискредитировать потенциальных женихов в её глазах, но не все они были удачные.

Попадались и те, кто относился к Еве как к «трофею» или «украшению», а не как к личности, лишь преследуя цель завоевать её, а не строить серьёзных отношений, ведь для таких мужчин она была вызовом их эго и самомнению, или «призом».

После близости с Игорем она старалась никогда больше не смотреть на него в университете и не встречаться с ним глазами, стараясь вычеркнуть его из своей жизни, хотя, давалось это нелегко.

А вот Игорь, напротив – часто смотрел на неё. И впоследствии часто вспоминал, думал о ней, иногда подолгу всматриваясь в её фотографию, которую Ева ему когда-то подарила. О чём были мысли и чувства Игоря в эти минуты – неизвестно. Возможно, он вспоминал их дождливые свидания, или уток на речке.

Кто-то из великих сказал, что в дружбе между мужчиной и женщиной видятся отношения или бывших любовников, или будущих, считая, что такой дружбы не существует. Другие думают наоборот, но при условии, если оба уже кого-то любят. А третьи уверены, что такая дружба – всего лишь консервы из страсти, нежности и ласки, до которых дело дойдёт в голодный год.

Всеволод, лёжа в постели с Анной, взглянул на настенные часы, они показывали 9 ч. 31 мин. Сегодня был первый день его очередной рабочей поездки, на этот раз в Санкт-Петербург, партнёр по бизнесу его пригласил поучаствовать в Петербургском международном экономическом форуме, который в этом году проходит с 3 по 6 июня.

– Ань, слушай, сегодня ночью снится мне сон: в мою фирму, на точку сбыта, приходят с контрольной закупкой сотрудники полиции. Так вот, мало того, что менеджер принял у них доллары, так он ещё не выкатил им фискальный чек! Дальше, находят они на столе у главбуха моего тетрадь, на которой крупными буквами написано: «ЧЁРНАЯ БУХГАЛТЕРИЯ». От неё, значит, требуют написать объяснение, угрожают уголовной ответственностью за отказ от дачи показаний, ну она в объяснении и пишет: «Обычно книгу «Чёрная бухгалтерия» я храню дома, но сегодня директор сказал принести ее на работу, чтобы провести какие-то операции. Понимая преступный характер деятельности нашего предприятия, я раскаиваюсь и прошу не привлекать меня к уголовной ответственности» – Представляешь! – эмоционально и со смехом сказал он, ожидая от Анны удивления и такой же реакции.

Но Анна только посмотрела на него любящими глазами, и еле заметно улыбнулась. Это была любовница Всеволода.

Анна была младше его на два года и старше Лилии на год. Если Всеволод относился к супруге с уважением, то Анну он любил по-настоящему. Они познакомились ещё в далёком 1991 году, когда ему было тридцать, а ей двадцать восемь. В период осеннего межсезонья он сильно простудился и, лёжа дома с температурой, ждал врача. Молодая жена и мать хлопотала по дому, ухаживала за почти годовалым Веней и, по мере надобности, за больным мужем. Восьмилетняя Люда и трёхлетняя Ева были отвезены к бабушке на дачу в Подмосковье, чтобы не глотать бациллы, а Веня был изолирован от больного в отдельной комнате.

Прозвенел звонок в дверь, чуть погодя лежащий в температуре Сева услышал лёгкий стук женских каблуков и нежный голос:

– Здравствуйте, скажите, где можно помыть руки? И, принесите ложечку, пожалуйста – негромко прозвучал из прихожей мягкий женский голос врача.

Сева невольно сравнил этот голос с голосом жены, который теперь ему казался каким-то сухим, и даже прохладным.

– Та-ак, где у нас больной? – протяжно произнесла врач.

– Проходите – Лилия указала рукой в сторону гостиной и снова каблуки негромко застучали по старому паркету. Врач вошла в гостиную и неторопливо сказала: