Где ты была все эти годы?

Сергей Савельев

Где ты была все эти годы?

Г д е т ы б ы л а

в с е э т и г о д ы?

спроси меня, и я отвечу…

роман

«Где ты была все эти годы?»

спроси меня, и я отвечу...

Могла ли случайная встреча в застрявшем лифте стать билетом в счастливое будущее для Евы Тихомировой – талантливой актрисы, чья душа с детства изранена родительским отчуждением и жестокостью? Мужественный Александр возвращает ей веру в любовь, но идеальный фасад благополучной московской семьи Евы скрывает слишком много фатальных грехов. Эгоизм сестры, нарциссизм отца и подлое финансовое предательство брата втягивают молодоженов в безжалостный криминальный капкан. Сможет ли зародившаяся в тени чужих преступлений любовь выдержать роковой удар, и какова цена спасения тех, кого ты пообещал защищать до последнего вздоха?

Сергей Савельев

Глава I

Обрывки нежности она собирала

Тысячи дней и ночей,

Ласка – то, что с кем-то бывает,

Но, увы, не с ней.

Тяжёлая и горячая рука, накрыла её рот, заглушив начинающийся крик, сирень летнего школьного двора внезапно пахнула химической горечью, а громкая танцевальная музыка из уличных колонок превратилась в далёкий и бессмысленный гул – как будто под водой, он смешался со звоном в её ушах. Ева впала в оцепенение, беспомощность охватила остатки её мутного сознания. «Это происходит не со мной», – мелькнуло в голове...

Она ни о чём не рассказала родителям. Более того – ни родители, ни сестра, ни брат – никто ничего не знал о произошедшем на том выпусконом вечере 2005 года. Ева держала все переживания в себе, пытаясь как-то с ними справиться. В милицию она также не подала заявлений на подонков, хотя испытывала к ним отчаянную злость вперемежку со страхом. Она боялась, что её найдут, отомстят и будет ещё хуже.

Очень скоро она начала винить в случившемся себя, одновременно впав в стыд. Панические атаки и ночные кошмары долго не отпускали, ей снился тёмный подвал, где цвела сирень, в этом подвале она стояла на полу босиком и чувствовала дикий холод.

Ева старалась не думать о случившемся, избегала разговоров, мест, людей, напоминающих ей о насилии. Чувствуя себя одинокой, она надолго потеряла доверие к людям.

К тому же, её отец Всеволод был строг и категоричен в суждениях, как почти все успешные предприниматели. Он владел среднего уровня бизнесом, который поднял с нуля три года назад – в 2002 году. Его компания специализировалась на производстве мраморной штукатурки, «гибкого камня» и других материалов для фасадного декора зданий.

Всеволод выстроил для себя воображаемый хрустальный дворец из зеркал самолюбования, где выставлены отполированные фантазиями его достижения, статусы, таланты. Но стоит заглянуть за эти зеркальные витрины, то вы столкнётесь с дуновением льда. Поэтому тогда Ева не допускала даже и мысли о том, чтобы отец узнал о случившемся.

Внешность его логично продолжала нрав: взгляд чаще был похож на крепость, отворить врата которой – та ещё нетривиальная задача. В прозрачно-серых глазах не было видно глубины, хоть они и были светлы, они не отражали ни тепла, ни лёгкости мыслей.

Сейчас, в свои шестьдесят четыре года, Всеволод нисколько не облысел, но почти полностью поседел и благородный иней седины в густых волосах только украшал его зрелый возраст, придавая благородства.

Как же долго он этого ждал! Его сердце застучало чаще, а звуки зимнего леса обрели кристальную чёткость. Все посторонние мысли в голове Всеволода исчезли мигом, и его тело стало частью крупнокалиберного североамериканского карабина Marlin Model 1895.

Указательный палец медленно, но с уверенностью, лёг на спусковой крючок, а сердце билось неровно, как будто спотыкаясь о волнение и опасение потерять что-то крайне важное. И это было не похоже на него самого, не привыкшего проигрывать. Тем временем, матёрый секач стоял как вкопанный в как будто раскаленном от напряжения глубоком снегу, словно почуяв близкое и неотвратимое «всё кончено».

Наконец, оглушительным ударом выстрела сгустившаяся зимняя тишина леса была разорвана, вепрь тут же сбежал прочь, а сам Всеволод упал на снег, прижав к груди одной рукой карабин, а другой наспех пытался сорвать с шеи тёплый шарф – резкая боль и жар ударили в грудь, сдавив дыхание, а сердце хаотично стучало. Его спину и лёгкие сдавило, дыхание становилось всё тяжелее и чаще, а боль – глубже, «неужели опять сердце?!» – мимолётно пронеслось в голове.

Впервые за долгое время, с окончанием давних сердечных приступов, Всеволода охватила паника, он не испытывал этого чувства лет двадцать.

Отдышавшись, и придя немного в себя, он понял, что необходимо оповестить о случившемся Еву, его дочь, ведь он тут один, и, случись ему потерять сознание – будет лежать в снегу, и если не умрёт от сердечного приступа, то здесь он либо замёрзнет, либо просто будет съеден дикими зверями на этом овсяном поле.

Он нащупал во внутреннем кармане охоткостюма смартфон, с большим трудом разблокировал экран мокрым отпечатком пальца, нашёл контакт дочери и нажал «вызов».

В этой стрессовой ситуации Всеволод, ни секунды не думая, искал контакт дочери, которую почти никогда не хвалил, не восхищался её успехами, пусть и не такими большими или значимыми как ему всегда казалось. Сейчас, столкнувшись с внезапным страхом смерти и оказавшись один вдали ото всех, он вспомнил о ней, а не о жене Лилии или старшей дочери Людмиле, а о Вениамине – тем более...

Уровень сигнала был на минимуме, хотя Всеволод находился не так уж далеко от Москвы. После долгой паузы начались гудки, которые, казалось, длились вечно, наконец-то, Ева взяла трубку, не дождавшись её ответа, Всеволод простонал:

– Дочь, мне плохо...

К этому моменту боль в сердце уже почти отпустила.

– Пап, где ты?! Что с тобой случилось?! – громко и быстро проговорила Ева.

Ощущение, что кто-то рядом на связи, прибавляла ему сил, и уже немного наигранным тоном Всеволод продолжил:

– На охоте, тут темно, сердце что-то прихватило... И я промахнулся, ё-моё.

– Я выезжаю к тебе! Пап, ты можешь идти? У тебя есть с собой валидол или что-то от сердца? – навязчиво доносился до его уха настойчивый и тревожный голос дочери.

– Нет у меня ничего... – небрежно ответил он.

– Так, аккуратно постарайся дойти до администрации, а я сейчас вызываю скорую, до администрации далеко? Ты сможешь дойти? Только, аккуратно, прошу тебя!

– Да, дойду я, мне уже лучше, не надо мне скорую, всё равно всё впустую, вепрь мой испарился, надо ехать домой... бл... промазал, идиот...

– Пап, ну какие сейчас кабаны! Прошу тебя, иди к администрации, сейчас там врач будет, сделают укол, кардиограмму, это же может повториться!

– Всё! Сказал тебе, что нет! Не перечь! Мне лучше уже. Сяду в машину – наберу – выдал в трубку отец уже раздражительным тоном, начавшим нагло вытеснять недавнюю слабость в теле, смешанную со страхом миновавшего сердечного приступа.

– Пап, иди к машине тогда, жду от тебя звонка – ответила дочь с привкусом горечи в голосе.

Он почувствовал, что давящая боль и жар в груди отступили и уже спокойно нажал кнопку сброса вызова, ничего не сказав напоследок.

Ему не хотелось вставать и идти. Лёжа на снегу в своём маскировочном охоткостюме он вгляделся в яркую звезду на потемневшем от сумерек синем декабрьском небосводе: «Как далеко и близко эта большая звезда, – прямо как моя добыча, которую сегодня я упустил» – подумал он и начал медленно подниматься, чтобы идти к машине.

Встав на ноги и небрежно отряхнув одной рукой снег с карабина, затем с костюма, Всеволод вскинул карабин на плечо и неторопливо пошёл в сторону администрации охотхозяйства, – «пора домой» – прошептал он себе под нос, смирившись, наконец, с обстоятельствами. Через сорок минут он уже сидел, греясь в своём Lexus LX 570, большой мотор быстро прогревался, отдавая тепло в салон. Селектор коробки передач был быстро переведён в режим «драйв» и машина мягко, но уверенно тронулась с места.

Он и думать забыл сделать звонок дочери, оповестить её, что всё хорошо. Тем временем она сама ему названивала уже минимум полчаса, натыкаясь на гудки «абонент вне зоны действия сети»: аккумулятор его смартфона давно сел и аппарат отключился. Когда Всеволод это случайно заметил, выронив смартфон из кармана на сиденье, то вспомнил про обещанный звонок и подключил его заряжаться.

«Ззз-ззз» – раздались вибрации телефона:

– Алло! Я уже думала, что всё плохо, у тебя не работает телефон! Сам не звонишь, и я не могу дозвониться! – прокричала Ева в трубку.

Уже оправившись от стресса и придя в себя, он спокойно и, как ни в чём ни бывало, ответил:

– Дочь, всё хорошо…

– Папа, я уже не знала, что думать!..

– Спокойно! он просто разрядился, я выехал в отель, до Москвы сейчас не хочу ехать, тут недалеко есть отличный отель, мы в том году там останавливались, там и медпункт у них есть, если что, – проговорил быстро отец, пытаясь поскорее закончить разговор, нежели успокоить взволнованную Еву.

– Только позвони, когда будешь в отеле, пожалуйста! Хорошо? – уже спокойно сказала дочь.

– Хорошо – согласился отец и сбросил вызов.

Приехав в отель, Всеволод снял одноместный номер на сутки, ему повезло, что в наличии были свободные номера. Когда он принимал душ, его смартфон жужжал и ползал по стеклу журнального столика, вибрируя от навязчивых звонков Евы. Выйдя из душа, он выпил воды и, не проверив телефон, лёг на большую белую кровать с упругим, но очень комфортным матрасом, укрылся толстым, воздушным одеялом, которое не придавливало, а наоборот – еле касаясь тела, согревало, Всеволод чувствовал запах чистоты от белого как свежий и рыхлый лесной снег белья, закрыл глаза и уснул.

Наутро Всеволод чувствовал себя отлично, о вчерашнем приступе ничего не напоминало.

Он спустился на цокольный этаж в ресторан отеля для завтрака – он был очень голоден, ведь последний раз он что-то ел лишь вчера днём, остановившись на заправке по дороге на охоту. Взяв большую белую тарелку, он набирал в неё всё, что попадалось под руку, как вдруг в кармане завибрировал телефон – звонила старшая дочь Людмила, Всеволод наспех нашёл свободный столик, поставил на него уже наполненную тарелку, и ответил на звонок:

– Да, доча – сдержанно проговорил он.

– Пап, привет, ты сейчас где? Как дела? – бодро выдала Люда, – Слушай, пап, у меня же скоро день рождения, ну ты же помнишь… Ну вот, мы с Маней нашли очень недорогие путёвки…

– Ну, говори, куда намылились опять? – перебил её отец, поняв, с какой целью звонит Людмила.

– На Сэйшелы, пап, но ты не думай, мы нашли с большой скидкой! – она поспешила заверить отца.

– Ладно-ладно, говори уже, сколько там? – небрежно произнёс отец, пытаясь не затягивать «удовольствие» от очередных расшаркиваний Люды.

– Пап, всего на двоих выходит четыреста семьдесят тысяч, ну пятьсот… Это с учётом скидки! – пропищала задорно Людмила.

– Ладно-ладно, переведу сейчас… – самодовольно и не без гордости за себя сказал Всеволод.

Людмила была не замужем, то есть, уже не за мужем. То был ранний брак «по приколу» с однокурсником Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова, они вместе учились на дневном отделении факультета иностранных языков и регионоведения по направлению «межкультурная коммуникация», им было тогда по двадцать лет.

Внешность молодой студентки Люды была интересной, при этом, не лишённой тени эпатажа: стройная фигура среднего роста, аккуратная и дорогая одежда, часто ярких цветов, провоцировали даже равнодушных прохожих задержать на ней оценочный взгляд. Смелый макияж, порой, вызывал возмущение преподавателей (особенно зрелого возраста). Её лицо с точёными чертами лба, губ, носа и подбородка было украшено большими глазами, поэтому фотографии Люды можно было ставить в Главную палату мер и весов. Тёмные волосы она часто собирала в хвост, но так, чтобы они прикрывали её аккуратные уши. Апогеем шарма в её лице были торчащие волосы из чёлки как маленькие антенки.

За студенткой Людой многие пытались приударить, и даже ухаживать, но нет – ей никто не нравился, пока на четвёртом курсе в параллельную группу не перевёлся тот самый новый студент Роман, за которого она вышла замуж сразу после окончания университета.

Они познакомились двадцать три года назад (в 2003 году) в небезызвестной забегаловке McDonald’s, учась на четвёртом курсе, хотя видели друг друга и ранее, но оба не решались заговорить. Но вот, по случаю отмены двух пар, студентам нужно было как-то скоротать два часа свободного времени, все тогда разбрелись кто куда: кто-то отправился в бильярд, кто-то зависать в деканате, жаждая услышать или поучаствовать в университетских сплетнях, ну и, конечно, многие потянулись в Макдак, где в тот день они и встретились за общим столиком с кофе и молочными коктейлями.

Видя, что Рома с другом сидят одни за столиком, а она как раз с подружкой, Люда решила – «будь что будет, спрошу, не занят ли у них столик…». На её вопрос удивлённый Рома не смог ничего ответить, растерявшись, но смог промычать смущённое «угу», глядя в её большие глаза.

С этого момента их захлестнуло юношеское влечение. В перерывах между парами они почти всегда были вместе, как будто их притягивал один общий магнит, он был такой мощный, что когда они приближались друг к другу, то плавился воздух вокруг, и им становилось жарко... Волнение первых объятий обрушивалось на них обоих лёгким ознобом.

Во время больших перерывов они прятались на ступенях чердачной лестницы, закрывались в пустых аудиториях, где не было окон. По вечерам гуляли по парковым зонам Москвы, находя тихие и безлюдные места. В потрëпанных временем и уличными гонками Жигулях Ромы они могли долго и бесцельно лежать и смотреть глаза в глаза, внезапно хихикая или улыбаясь, потом замолкали, поочерёдно поджимая края губ, затем снова смеялись – а смеялись они то от взаимной щекотки, то сами не знали от чего. Ими не движила никакая цель, их влекли в одну точку страсти – влюблённость и жажда контакта.

Они не размышляли и не придумывали себе занятий и развлечений – занятия и развлечения находили их сами, обрушиваясь на них как ливень после жаркого дня, или мигалки гаишников в зеркале заднего вида.

Однако эти все океанские штормы были давно в прошлом, Людмиле и Роману довольно скоро наскучили бытовые скандалы, горькие и колючие, спесивые плоды, которые приходилось им собирать с их пластмассового дерева любви.

Они без проблем развелись, так как детей они так и не захотели, придерживаясь всегда гедонистического стиля жизни по схеме «всё беру – ничего не отдаю». Их отношения застоялись как вода в болоте, замкнутом только на себе.

Сейчас, уже давно взрослая, Людмила вела свободный от семьи образ жизни, придерживаясь тех же принципов. Она работала в своё удовольствие на фрилансе, оказывая услуги по переводу текстов с испанского и итальянского языков, и всегда могла рассчитывать на финансовую поддержку отца. Отец всегда был благосклонен к старшей дочери и это было заметно ещё с её детских лет.

Когда в 1983 году родилась Люда, Всеволод был настолько рад и счастлив своему дебюту в качестве отца, что придумал необычный подарок для дочери «на вырост»: он взял пустую бутылку из-под шампанского, которое было распито у роддома, заботливо ополоснул её проточной водой, высушил, купил газету «Правда» от даты её рождения, аккуратно скрутил её, поместил в бутылку. Также в бутылку были опущены записки с пожеланиями новорождённой дочери от родителей и друзей, испанская монета Дублон 1840 года, которую когда-то Всеволоду подарил друг-одноклассник (монета была очень дорога Всеволоду, и он хотел, чтобы она досталась дочери), – бутылка была надёжно запечатана пробкой и облита сургучом. На саму бутылку он наклеил тетрадный лист, где было написано: «Любимой Людочке от родителей и друзей – в день её шестнадцатилетия!». Подарок должен был быть спрятан надёжно, но Всеволод ничего не придумал, кроме как убрать «капсулу из прошлого» на квартирную антресоль – в самый дальний угол.

Наступил 1999 год и об этом подарке на день рождения чуть было не забыли, но отец вспомнил о нём, когда гости уже собирались расходиться от праздничного стола. Он достал высокую стремянку, так как антресоль, где лежала капсула, располагалась под самым потолком, а потолки в сталинских домах были не низкие. С трудом вытащив пыльную бутылку, начинённую артефактами, он с удовольствием понёс её в зал, где сидели гости, супруга, сама именинница Люда, её младший восьмилетний брат Вениамин и средняя сестра – одиннадцатилетняя Ева.

Когда гости и дети начали спрашивать отца – что же это такое и откуда эта старая запылённая бутылка и что всё это значит? То Всеволод гордо и медленно ответил, смахивая с бутылки пыль прямо на ковёр:

– А это, дорогие мои, подарок от меня Людочке, он из далёкого, какого вы думаете года?! – довольно проговорил отец и сам же ответил:

– Правильно – из 1983 года! – заключил он и все тут же захлопали – Там очень много интересных вещей и посланий прямиком из того самого дня, дня твоего рождения, дочь! – снова гости зашумели, проявляя, казалось даже, искреннее удивление.

Всеволод весь так и сиял, купаясь в восторгах гостей, спровоцированного экстравагантным подарком.

Тем временем, на противоположной от Всеволода стороне стола, не ожидая к себе внимания, сидела дорого одетая женщина, тридцати пяти лет, и весь вечер молчала, это была жена Всеволода – Лилия, имевшая в девичестве фамилию Агафонова.

Когда младший Веня убежал играть в свою комнату, то неожиданно для всех раздался голос Евы:

– Пап, а мне такой подарок тоже приготовлен, да? – с детской и немного наивной надеждой в голосе спросила она.

В гостиной повисло мгновенье странного и нежданного никем молчания, всего один миг, одна-две секунды – но они показались Всеволоду минутой, он был в некоторой растерянности, но всё же быстро сориентировался и проговорил:

– Ева… у тебя будет шикарный подарок…

Сейчас, когда Людмиле не хватало денег на траты, то она или просила помощи у отца, который крайне редко отказывал ей, или открывала в любом банке кредитную карту с беспроцентным лимитом по сроку возврата средств, но часто в таких случаях она нарушала сроки возврата долга и снова звонила отцу с просьбами о деньгах.

Людмила часто оказывалась в ситуации «мне срочно нужны деньги!». И вот, когда опять Людмиле понадобились деньги (в этот раз на закрытие кредитки в 150 тысяч рублей), отец долго не отвечал на звонки и терпение Люды не выдерживало «этой невыносимой неопределённости». Неотвратимое намерение получить желаемое прямо-таки заставляло её жертвовать своим комфортом, прося денег у матери. Она решила позвонить Лилии, и это была крайняя мера, так как мать, если и могла помочь с деньгами, то не наверняка и не быстро.

Морально готовясь к долгому разговору, Люда прислонила смартфон к своему напряжённому лбу и закрыла глаза, затем, с укором постучав им себе по голове, решилась, наконец, нажать «вызов». Лилия ответила очень быстро:

– Алло, доченька, привет! – мягко ответила мать.

– Привет, мам, как у тебя дела? – начала разговор Люда. Предвкушая долгую беседу, она закатила глаза к потолку.

– У меня? Ты знаешь, как обычно всё. На пробежке была, потом пыль вытирала, всё-таки, ой, – вздохнула она, – кот дома – это шерсть всегда и везде… Но как же я обожаю своего мохнатого толстячка! Знаешь, не представляю уже, как я без него жила раньше, – протяжно и с улыбкой сказала Лилия, смахивая с рукава своей кофты мелкую кошачью шерсть.

– Мам… слушай, у тебя сейчас можно одолжить немного денег? – вкрадчиво спросила Люда и громко сглотнула пересохшим горлом.

– Ты расскажи сначала, как у тебя там, какие планы на день рождения, где и как планируешь отмечать свои 43? – чуть не дослушав дочь, спросила мать, теперь уже точно и окончательно поняв мотив звонка. По голосу Лилии можно было понять, что черты её лица сникли.

– Да, мы с Маней нашли путёвки классные, на Сэйшелы, четырнадцать дней на двоих… – сбивчиво ответила Людмила, уже поняв, что разговор не задался.

Лилия долго расспрашивала дочь на отвлечённые темы, далёкие от сути вопроса. Она рада была разговаривать с уже давно выросшими детьми, поэтому ей хотелось верить вплоть до самообмана, что дети звонят или приезжают к ней не только просить денег, но и из-за того, что соскучились и хотят поболтать, повидаться. Подобный разговор мог изрядно затянуться, но, когда темы всё чаще и чаще косвенно или напрямую вновь касались денег, то Лилия менялась в голосе, её тон становился отрывистым и, порой, было слышно в трубке, как она плачет.

После некоторой паузы Лилия негромко спросила:

– А… Кстати, как обстоят дела с твоими заказами на переводы?

– Мам, заказы есть, регулярные даже, и иногда очень серьёзного объёма, так что… – придумывала она на ходу, приукрашивая реальное положение дел со своим заработком, – Мам, мне нужно сейчас сто пятьдесят тысяч, но я отдам! – наконец призналась Люда, чтобы поскорее войти снова в свою зону комфорта, положив трубку.

– Скажи! зачем тебе нужно столько денег? И для чего прямо сейчас? – уже плоским голосом спросила мать.

– Карту закрыть, иначе проценты набегут… – подавленно ответила дочь.

– Я даю тебе эти деньги, но знай, Люда, – больше на погашение твоих долгов у меня денег нет! Прости. – сухо заключила Лилия и Люда тут же пропищала:

– Мамуля, спасибо! Обожаю тебя! Жди, я скоро заеду к тебе. Целую! – буквально взвизжала она и сбросила вызов.

Лилия любила одеваться весьма дорого, но в разных стилях, не выходящих за рамки её возраста, – часто с яркими акцентами, очевидно, для того, чтобы её замечал муж. Но он, как правило, смотрел как будто сквозь неё, постоянно о чём-то или о ком-то думая. Лилия этого не хотела игнорировать и в таких случаях переспрашивала мужа: «Повтори. Что я сейчас сказала?!» Но Всеволод, благодаря ещё звучащим до этого в его ушах словам Лилии, мог повторить лишь два-три слова из сказанного, и тогда получал в свой адрес раздражённую тираду: «Нет, ты меня не слушал! Ты повторяешь на автомате отдельные слова! Сути сказанного ты не понял». Тогда ему становилось немного неловко, но это лёгкое чувство вины перед женой быстро вытеснялось раздражением, и начиналась словесная перепалка, или молчаливые обиды с разводом по разным комнатам.

Лилия часто срывалась на мужа по мелочам, невольно вымещая досадную горечь, которая питалась тающей надеждой на его к ней внимание и любовь. Когда ещё их дети были маленькими, она замечала и чувствовала, как супруг отстраняется. В минуты близости она ощущала по его прохладному взгляду и формальным прикосновениям, что мысли и чувства Всеволода далеки от их единения, словно он был где-то или с кем-то даже во время секса, которого у них, впрочем, не было уже давно, поэтому Лилия жила в режиме ожидания, уже не зная, чего и кого ждёт, как одинокая орхидея в стеклянной колбе, лишённая связи с внешним миром, только в её случае она была лишена настоящей любви и внимания.

Когда у неё обострялась астма, то ухудшение её состояния могло длиться до двух недель. При этом известные астматические симптомы сопровождались нестабильным психоэмоциональным состоянием, повышенной раздражительностью и слабостью, ухудшением сна. В эти сложные периоды Ева практически жила у матери, старшая дочь и сын не появлялись в гостях у родителей, а матери даже не звонили.

Она, находясь, по сути, в отвержении мужа как женщина, была довольно строгого нрава по отношению к детям. Был, например, такой случай, иллюстрирующий, прямо скажем, жестокое отношение.

Дело было зимой, на улице кружила вьюга. Когда Люде было девять, а Еве всего-то четыре года – они частенько дрались, не слушались родителей, как это часто бывает. Люда хотела отстаивать своё первенство старшей сестры, пытаясь иногда отобрать у Евы что-то сладкое или игрушку, первой начать качаться на качелях. Старшую сестру раздражало, что маленькая лезет туда, где интереснее и вкуснее, ведь это право, как она была уверена, принадлежало только ей.

Во время обычной потасовки двух сестёр, – в этот раз за право играть с куклой, – терпение матери закончилось как песок в часах, и она заставила детей собирать себе сумку с детской одеждой. Ища, во что детям одеться на улицу, Лилия раздражённо приговаривала:

– Ну что? Не слушаетесь? Ну, хорошо… вот теперь будете не слушаться в детском доме. Там вас обеих научат уму-разуму… Сдам вас в детдом! Живите там теперь…

Маленькая Ева не сразу осознала смысл сказанного и просто начала складывать в сумку свои игрушки. Когда мать это увидела, она начала одёргивать её: