Ипатьевский лес. Постапокалиптический новорусский сказ

— Это мертвый десант! Не надо рвать февральские одуваньчики!

— Слышал я эту байку, — поморщился Кронштад. — Будто мертвые едят живых. Да думаю, брехня.

Петя обиделся. Но вторая новость затмила гибель отряда Елесея.

Идет ордмада куды не надо, сиречь на нас. А у нас из оружьев только сглаз. По той же дороге топали ноги, и ног не меньше двухсот. Да две вездеходные машины с пушками на маленьких башенках. Да еще штабная «Степанида» с дроноводами. Шли голодные и злые. Позади еще тащился обоз: телеги с бензином, дизелем и походной кухней. Дорога была одна, через Кузнемцовку вглубь Ипатьевского леса. Только их заметил Кузнемцовский дрон, кузнемцовского дрона заметил дрон пришельцев. Ормада стала.

Засеки кузнемцовцы сделали знатные, но это только выдавало в них топорных дел мастеров, но никаких бойцов.

Выкатили поддельные пушки и деревянный БТР. Ормадцы призадумались кручнее. У Кузнемцовцев свой совет в Филях. В молельной избе Кронштадт Юргеньевич напротив Леонида Ледалина сцепились взглядами как два экскаватора ковшами, кто кого пережует.

— Нельзя против кучи дронов, да двух вездеходов с пушками воевать с четырьмя автоматами…

— Ты командир, ты должен придумать как нам устоять, — клокотал Кронштадт.

В отдалении послышались хлопки, автоматная очередь, все прислушались, помолчали, но скоро все стихло. Дроновод Алеша оторвался от экрана:

— Ну все, наши макеты в щепки. Теперь они в курсе, что все нарисовано.

— А ты чего такой спокойный, командир? А не заодно ли ты с ними? — Кронштадт снова накинулся на Ледалина.

— Был бы я сними заодно, то ты бы лежал сейчас в канаве, а я бы с гостями самогон глушил.

— Ну дак докажи, что ты охфицер, что делать-то?

— Сдаваться надо, — холодно сказал Леонид.

Кронштадт выпучил зенки.

— Операция «Юдифь». Соберите-ка всех женщин.

…

И опять, твою мать, вышел Ледалин на передок, ждет, где пуля, а в кобуре дуля.

Тут как тут дрон.

— Сдаемся, — говорит Леонид дрону. — Только одно условие — оставить всех в живых.

Вышел с той стороны веселый хлопец, без рук, без ног, весь протезный, да глаз железный.

— Да больно ваши жизни кому нужны. Нам бы поспать, пожрать, девок ваших поиметь, да дальше пошкандыляем. Но ежили по чесноку, я табе так скажу — никто за ваши жизни и сухаря обсраного не даст. Но командир наш, Колигарх Михалвыч, справедлив до невмоготы, будет по этикету, не превратит в котлету, не ссы.

…

Через час сдачи Кунемцовки половина ормадской сотни была пьяна. Дроноводов Илью, Алешу и Злыдня обстригли налысо. Злыдню, который более всех нарывался, сломали ребро и нос. Девок и жен ловили по дворам и щупали нещадно.

Сунулись двое во двор к Лександре. Только со двора так воняло, а дом покрыт был кровидной плесенью, а над воротами светился неестественным светом знак «радиационная опасность», да табличка гласила: «Ящуромогильник. Не рыть, не крыть», что они как-то обошли его.

Бронированные вездеходы поставили с двух выездов из села, штабная «Степанида» свалила забор у молельни, уперлась в старую яблоню. Из люка машины вырос, как гриб после дождя Колигарх Михалвыч.

Стальной паренек отпер перед ним дверь в молельню. Второй раз уже за два дня допрашивали Ледалина в этом доме. По кругу повторял охфицер историю, как примкнул к Елесеевой ватаге, как стал командиром в Кузнемцовке.

Вошел в молельню Колигарх. Молодой ещщо мужчина. С кудрявым чубом да усами а-ля Мелихов. Смотрит буром, улыбается халвой.

— Кончай допросы, доставай видосы. Айда на речку: шашлычок развяжет язычок.

Развязали Ледалина, прошли по селу. Повсюду визг, тиск и первобыт. Заметил Колигарх косой взгляд на энто дело Леонида.

— Понимаю, служивый, с твоей колокольни выглядит как безобразие. Так ты загляни с другого ракурсу: можа, все это и к лучшему: разрядка дает агрессии выход, значит, больше будет живых, да и факт деторождения прибавь. Глядишь, вообче, от этого непотребства в плюс выйдем. Да и жёнки существа бесподобные: шо у их в чугунках варится — поди похлебай. Можа, им вся эта брутальность по самому естеству приходится, можа, все эти крики, ада причитания, амбивалетные, и в ужасе и отвращении этом — вровень с удовольствием и тайным желанием, а?!

Кузнема текла так тихо, что казалось тоже что-то задумала. На берегу на хрустящей, выгоревшей на солнце траве, расставлен весь набор. Дымок от мангала защипал глаза. Солнце, болезненно краснея, погружало себя в густые ели. Плескалась рыба, закипал на углях походный чайник. Из надувной платки выскочил ординарец с механическими ногами, в каждой руке по бутылке, поклонился приближающемуся Колигарху и метнулся к раскладному столу. А там смазливые малосоленые огурцы молча завидовали источающему пар гуляшу. По краям прибрежного луга бродили как потерянные охранники с уныло опущенными к земле дулами. Все отмахивались от комаров, мошки и мыслей о том, что сейчас происходит в деревне.

— Прошу к нашему столу. Да не бойтесь, не отравлено, — любезничал Колигарх.

И можно было подумать, что приятели выбрались на природу после душного офиса из города в начале двадцать первого века, пригубили слегка и теперь наслаждаются приятной беседой, а впереди у них еще пару недель отпуска и все их пугающие разговоры лишь пустые умствования и мнимость. Вспомнилось что-то такое Ледалину и понял Леонид, что когда-то у него были друзья, и он был веселым человеком.

— Вот вы говорите, что всё это антигуманно, не по-человечески, безумие и прочая дребедень. А я вам возражу, любезный Леонид Спартакович. Что есть гуманность? Что есть человечность? И что безумие? Вся наша природа, эволюция, да что там, и история говорит, что основа человека: стремление выжить, любой ценой продолжить род и получить как можно больше власти над другими, природой и собой. И сейчас то время, когда маски глупой цивилизации сняты, ложные идеи равенства, мнимого милосердия и пустого героизма сброшены…

— Мнимого милосердия? — уцепился за слово Леонид, в целом почти безразлично воспринимая речь Колигарха.

— Да, мнимого милосердия. Это когда спасаешь сирых и убогих. Когда любое насилие человека над человеком стыдно и грешно. А ведь это не так. Истинное милосердие — следовать зову природы. И насилие это основа его. Насильно мы овладеваем тем, что нам любо. Заявляем права собственности на землю, оружие и женщин. Берем что можем взять и сколько можем. Максимально распыляем свой геном, оставляем след в вечности. И рождаемся мы насильно, врываясь в мир. И воспитываем мы насильно, меняя естественное поведение под свои нужды…

— Нет ли тут противоречия…

— Нет, тут противоречия нет. Вы про то, что следовать инстинктам, и тут же устанавливать воспитанием какие-то правила? Ну да, правила нужны, они для своих, когда появляются свои. Потому как со своими вы больше сила, нежели если ты один сам по себе. Но в отношении не своих, надо следовать инстинкту и насилию, нарушая правила.

— Как же вы решаете, кто свой, кто чужой?

— Симпатией, велением сердца. Вот вы мне глубоко приглянулись, потому и хочу, чтобы в дальнейшем мы сблизились. Я уверен, наша встреча к взаимной пользе.

— Вот как? Но, чтобы стать на одну сторону нужно обоюдное желание. Как же вы решили убедить меня быть с вами? Насилуя и убивая кузнемцовцев?

— К их же вящей пользе. Слабый умрет, а значит, продолжится только сильный, и в этом польза для будущих людей. Изнасилует тоже только сильный. Да и сама изнасилованная избавится наконец от иллюзий и начнет жить настоящей жизнью. Уйдут розовые мечты и останется крепкая жизненная основа: служить своему насильнику и наслаждаться своим унижением. Ибо что такое уни-жение? Уни-версальное женство! Вот что это такое. Ничто-жество — торжество ничто, самоотречение, служение будущему и эволюции. Это предназначение женщины, бабья карма. А сказки о прекрасном принце, любви, возвышенности женского начала — суггестивное сумасшествие извращенной культуры последних мирных лет. Наведенная порча феминизма, сглаз гуманности, бред старых сивых кобыл для юных сивых кобыл.

— Вот оно как? Так вам и гробжданская война мать родна?

— А как же? Именно война и освободила нас от глупых масок цивилизации, густого бреда гуманности, налипшего на мозги и лица человеков от самого ренессансу. Именно война позволила воспроизвести философский камень подлинности, вернуться к первобытной силе и правоте. Так что мы не варвары, мы новый порядок. Третий Крым, так сказать и четвертому не бывать! Что-то вы ничего не едите?

— Аппетита нет. Да и заслушался.

— Иронизируете? Ну-ка, Прохор, приведи-ка сюда дроноводов пленных…

Железноногий метнулся куда-то по тропе.

— Ну не хотите есть, кофе давайте выпьем. Сейчас я вас удивлю. Я ведь был когда-то в довоенное время баристой. И звали мен Колей. И верил я тоже во всякое такое спасительно-ласкательное. Типа красота, доброта и ум всех наградят, дадут всего и сразу, без ипотеки и поступления моралью. Но ведь вы сами чувствуете в душе, что это морок и сныть.

— Сныть?

— Ну да. Такая трава ползучая, неистребимый сорняк, волшебная травка типа способствующая аскетизму, духовному подъему, а на деле пустота, ничтожество подножное. Очень созвучно со словом «ныть», не находите? Вся эта философия гуманизма и человеческих ценностей — это же сплошное нытьё. Там лучшая часть «Каждый имеет право», а потом скукотища и неправда. Потому что не каждый имеет право, а тот, кто может взять это право, тот его и имеет. Лишь тот достоин жить как олигарх, кто живет как олигарх! Гоу в наши ряды, дорогой Леонид Спартакович! Вот и кофе подоспел. Вы конфект сосательный над костром подержите на длинной ложечке, а потом в кофе опустите, вот вам будет вкус!

Вдруг этот запах кофе, паривший над старой коровьей лепехой, над комариным писком, над шуршанием камыша, над криком дикой птицы, очумевшей от красоты затянувшегося вечера, так склеил всю реальность вокруг в картинку невероятной силы и пронзительности, что перехватило дух. Нестерпимо захотелось хлебнуть. И Ледалин сделал глоток.

Колигарх широко улыбнулся.

— Ну, как? Чувствуете? Так и с миром будет. Погодите, перенастроим души человеческие на естественный лад и пойдет плясать губерния!

До этого Леонида бесила самоуверенность этого молодого атамана, а теперь ему вдруг захотелось говорить. И удержаться не было сил.

— Чего же вы не стали строить свое новое обчество за пределами Ипатьевского леса? Зачем было лезть в такую глухомань?

— Теперь вижу заинтересовало вас наше движение! Это хороший признак, может, и правда, споемся! Отвечу вам, хоть это и есть военная тайна. Есть олигарх и покруче меня — Чургунов. Наверняка слыхали. Черный Гунн. Мы так, его коллаборация. Так вот, прознал откеда-то вошть Чургун, что бродит в Ипатьевском лесу один человек-не человек. Тонкого настрою, особый мутант взрощенный на ГМО в подземных лабораториях. Мутант этот знает, как повернуть время вспять. Да еще и так, чтобы туда перенести Чургуна с сотоварищами и с сохранением памяти обо всем, заметьте, чтобы они там, в прошлом, шороху навели…

У Леонида аж в горле пересохло.

— Чтобы войну предотвратить?

Колигарх замешкался.

— Да ну! Войну предотвратить? Кому это надо? Нет, хочет он в СССР вернуться, захватить там власть, и ввести нашу правильную идеологию, типа: весь мир насильем мы разрушим до сновиденья, а за тем, мы на насилье мир построим и самый сильный станет всем.

— Однако же это все новая мифология. Нельзя повернуть время вспять… Да и не бывает таких мутантов.

— Чургун, однако, глупостями не занимается. У него сейчас густой замес с олигархом Белугиным, Белым Гунном. А тут еще Красный Борщ на пятки наступает, к лесу подбирается. И не стал бы он такую силу, как наша, на бесполезное дело выделять. Знает, он что-то достоверно.

— Как же вы определите сего мутанта? Может, вы его нечаянно расстреляете по пути?

— В том-то и дело, что его не убьешь. Он же, мутант этот, когда чувствует, что ему хана, непроизвольно перемещается в прошлое к тому моменту, когда еще что-то можно поменять, и выживает, падла!

— Ну тогда его тем более не определишь.

— Есть признаки. Говорят, мутант этот очень склонен к гуманизму, так типа нейросетями в лабораториях воспитан, чтобы людям не навредить. Вот мы всех гуманитариев и соберем по Ипатьевскому лесу, притащим к Чергуну, а он пусть разбирается. Пошарим, на манер грибников. И обязательно свой боровик отыщем. Потому мы, кстати, и не порешили всю вашу Кузнемцовку одним махом, хотя могли бы. Просеять надо было сельцо на предмет полезных грибочков.

— И много вы таких пленных насобирали?

— Да ты, дорогой, первый.

Ледалин хотел открыть рот, но голова помутнела, он словно окаменел. Хотя он и не потерял сознание, как-то стало не хорошо. Со стороны деревни показался конвой с пленными дроноводовами.

— Сымайте портки! — скомандовал Колигарх.

Дроноводам сняли штаны и насильно поставили на карачки.

— Итак, момент истины, Леонид Спартакович. Мы всегда насилуем пленных. Это хорошая скрепа для коллектива. Все как одна семья. Унижение и удовольствие бетонируют нашу крепость. И вот, Леонид Спартакович, ваш выход. С нами вы или против нас? Решайтесь. Вам на выбор, кого предпочитаете?

— Мне не хорошо, пошевелиться не могу, — с трудом выговорил Ледалин.

— А, это мы сейчас исправим, — улыбнулся Колигарх, подскочил к столу, взял в руки небольшой планшет. — Вот, в руках у меня, дорогой Леонид Спартакович, чудесный прибор, под названием менталофон. Управляет он роем прекрасных, но для глаза человеческого невидимых нанороботов, которые через чудесный наш кофе проникли уже в вашу кровь, а главное — в мозг. И вы теперь обездвижены именно потому, что с помощью этого приборчика и управлять можно нанороботами, а они, соответственно будет управлять вашим телом. Жаль не мыслями. Но над этим мы работаем, и приборчик назвали с запасом, наперед, так сказать.

Колигарх поколдовал пальцами над экраном планшета и Ледалин почувствовал, как неведомая сила, державшая его мышцы, отпускает.

— Ну вот, вы снова свободны и дееспособны. Приступайте и не стесняйтесь, здесь теперь все свои. Да и вообще, что такое стеснение — чушь! Нечего нам теснится, мы свободны, мы едины с этим миром, а в мире нет безобразного и неестественного. Берите, и вы навечно с нами. Мы с вами такие теперь горы свернем, Леонид Спартакович!

Ледалину даже противно было что-то говорить. Он просто показал Колигарху неприличный когда-то жест. Колигарх только рассмеялся в ответ.

— Но вы же понимаете, Леонид Спартакович, что вы это точно сделаете! Так не лучше ли добровольно, своим ходом, так сказать…

5

Фима трижды была замужем. Первый муж сгинул, когда усмиряли горцев. Фиму утешил брат первого мужа. Фима рада была остаться в семье, да и дети были для нового отца, дяди родными всё же. Но началась новая операция. И второй муж Фимы ушел и пропал. Слегла и свекровь от потери сыновей. Но детей как-то надо было поднимать. Смотрела Фима на мир сквозь слезы, но тащила свой тяжелый крест на которым сидели трое оглоедов, двое от первого мужа, а третий от второго. Сквозь этот слезный мир увидела Фима абсолютно побелевшую голову свекра Никодима. И смотрел свекр на мир глазами ее мужей. И пришла Фима к Никодиму и так у нее появился третий муж. Мало кто знал об этом на селе. А кто и знал слова недоброго не сказал, потому как кого Фиме еще держаться, за кем закрепиться? А Никодиму от горя своего чем закрыться?

И надо же, ввалились в хату Фимы и Никодима два брата Сармат и Каремат. Детей заперли на чердаке. Старика послали в баню. И честно сказали братья, что сейчас сделают с Фимой. Другие бы наделали глупостей, но не такие были Фима и Никодим. Прикинулся Никодим туповатым, слезливым стариком. Мол, пожалейте невестушку, мать моих внучат. Ваша, мол, стремление понятно. Что ж, на то воля военная, армейская. Перечит не могём. Но только и вы проявите уважение, отведайте первейшего самогона на калине. И я с вами попробую, чтобы не боялись отравы. А после самогона и надругательства не так обидны, вроде как анастасия при удалении зубов. Сармат и Каремат по приколу вошли в положение. У самих где-то жены пошаливали с какой-нибудь ордой приходящей. Понимание наступило. Не рассчитали только, упились. Обнажили только Фимкину грудь и полегли. «Я сам», — сказал Никодим и отправил жену на чердак к детям. Остался со спящими один на один. Подумал: «Смогу ли?» И ответил себе: «Не себя беречь надо».

…

Муж Раисы ушел сразу после свадьбе. И, подлец, не оставил даже ребенка. Храброе его сердце было зарыто в одну землю вместе с трусами, которые оставили позиции, когда один раисин муж пытался их удержать. И пошла Раиса со всеми проходящими солдатами, да холостыми парнями догуливать недогугленное. И ее тоже никто не осуждал. Потому и не бежала она из Кузнемцовки, осталась с селом в трупную минуту. И когда во двор к ней вошел молодой, красивый и злой Капитон, утомила она его злость, как могла, напилась его красоты, закрыла глаза его молодости, и когда уснул насильник, поднесла серп к его взмыленной шее и резко, всем телом надавила сверху, вошло лезвие в кадык, как месяц в облако, мягко. Вот и всё, вот и не больно.

…

Виолетта изменила мужу, когда тот был на фронте. Муж вернулся и крепко наказал Вету. Стала она хромать и левый глаз почти не открывался. А муж снова подписал контракт и сгинул где-то, а может, и не сгинул, а нашел себе вдову повернее, да не покалечену.

Зашел к Виолетте хмурый Капитон, покривился: «Не, командир, определи меня в другую хату на постой, у этой больно рожа противная, видать бог ее не любит, и я не полюблю».

Потом зашли Сармат и Каремат. Сармат плюнул, а Каремат ударил Вету по правому глазу. Антиресно ему было, будет ли теперь баба похожа на бурятку, симметризуется ли ее перекошенное лицо. Но правый глаз Виолетты заплыл, и лицо не выпрямилось, а перекосилось теперь в другую сторону. Так что, когда пришел третий воин, Квазария, пожилой покалеченный, не разглядела его Вета. Просто легла и раздвинула ноги, чтобы не больно было и поскорее все закончилось. А Квазария упал рядом и захрапел. Видать и ему кривую бабу не очень-то и хотелось. Достала Вета самый большой нож в доме, и долго примеривалась, как учил Ледалин «бейте прямо в шею и не жалейте, постарайтесь проткнуть с первого раза». Но было уже темно, поэтому решила она ткнуть старую, воняющую, побрезгавшею ею тушу прямо в глаз.