Ипатьевский лес. Постапокалиптический новорусский сказ

Ипатьевский лес

Постапокалиптический новорусский сказ

Сергей Решетнев

© Сергей Решетнев, 2026

ISBN 978-5-0071-3461-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Сказ о гробжданской войне

Произведение является мрачной сатирой и антиутопией. Описываемые события и философия персонажей не отражают позицию автора и осуждаются самим нарративом.

ПРИЗКАЗКА

Ипатьевский лес. Неть ему конца. А в нем конец найти легко. Конный, пеший, буромбредший. Зад кромешный. Где встал, там и сел. Где сел, там и путь. Селища от седалища отличить та ещё забавища.

Гойдранская она же гробжданская война прокатилась по тем местам катом, уланбатором прошлась. На каждую мышь вышел свой Тахтомыш, на каждый Иран свой Тамерлан.

Разуверились люди во всём. В жарко говорили холодно, в стужу молвили зной. Судьба стала перед носом тверкать, а люди язык коверкать. Чтобы, значит, неправду изгнать, а проскочит — так хотя бы поржать. Был и так язык — буерак, а теперь и вовсе стал бурелом, лишь медведю в нем жить не в лом. Был бы и у нас свой Ной, да Господь сказал: «Договор у вас не со мной». Вечер в хату для человечества, утро для беспредела. Прилипился кажный к своему олигархату.

Шел отряд не маленький, не большой, а в самый промежглаз. Уютненько шел, с ленцой. С дрона по нитке лешему папаха. Пахло весной по-осеннему. Вода могилы солнцу показывала, костьми белыми глаз колола. А солнцу стыда нема, солнце ядрёный шар, без совести, без сраму, потому и всем ясное.

Мысли вились, что твоя тропа таёжная. Шел в отряде рядовой солдат. Рядовой когда-то ходил охфицером. Из бывших, но нынешних, прилипший к телу будущего как банный лист. Сиречь от веника отбился, но мокрый. Фамилия его была Ледалин, а имя Леонид.

Йодли выдавали Ипатьевские соловьи. Раны бинтовала хотьба. Хоть ба деревушка, хоть ба завалюшка. Хар чи вар. Меда бы полон рот. Тот да не тот. Охали охальники, ахали трахальники, скрежетал зубами вилколожцы. Конца краю нет. Дороги нет. Судьбы нет.

Командир сказал деревня будет, а то и село. Значит: бреди, а верь. Когда уже все уже нехорошо подглядывать стали друга на дружку: не сцедить ли крови кружку, тут и открылся уютный изгиб реки. Уютный, как живот беременной, опасный, как серп жнеца. Село Кузнемцовка. Оно самое. Командира нашего, свет Елесея родина. Вел, знал, в такой дыре, ещё есть чем поживиться да над кем поглумиться.

В другой раз разговор короткий: добровольцев под ружье, непротивленцев в расход. Сопротивленцев по округе дроны рыскали, а девок, хош они и ста-руки-да-милфа-амины свозили в сарай и вызывали по одному. Страстное дело нехитрое, греховное и убойное. Но тут иногнётся иногентский коленкор: родина — хош горох, хош морква — одна огородина.

У-чат-елей, что двойками баловались, командирово детство трампировали, расстрелять. Пуля не соловей, вылетит не с трелью. Трудовика наградить. За пятерки командиру. Наградить и расстрелять. За то расстрелять, что ухи крутил, застукав за курением. А у нас испокон веков насилие над детьми не приветствуется, но практикуется. Директора, Захара Игнатьевича, — высечь! Допустил до экземы экзаменов. Дал сдать и отправил в жизнь. Не был падла падлой. А посему: посечь, но не прутьями, али кнутом гамсурманным, но саблями. А сабель нет — граблями.

Но заковыкорка выковалась — помер директор. Как помер? Тады: откопать и высечь. Долго искали Захара захоррор-захароно-харононение. Не чтят у нас учителей, ох не чтят. Но нашли, раскидали мрамор и мухоморы. Нехристи, бусурмане небесные. Глянь, а на дне могилы записка на медной бумаге на китайский манер выдавленная: «Хрен вам, а не глумление над прахом моим, тупые вы неучи» и подпись в виде непричинного места.

Оказалось, директор провидец, знал, падла, что захотят над ним посмертные экзекуции произвести, неблагодарные неучи, потому приказал развеять свой прах по кузнемцовским покосам. Делать не хрена, приказал Елесей сечь покосы. Народ на луга выгнали, пошла забава. Хлопцы тут себе девок и присмотрели. Ходют, усы крутят, на рожах улыбки, зубы черные, речи уборные.

Мужики местные, молились бы, что не расстрелянные, а то косят глазами, злятся. Вот-вот с серпами, граблями бросются на гостей. Елесей остановил сечение директорова праха. Собрал мужиков и парней, и молвил: поймите, односельчане, вы мне родня, то есть, считай, однополчане. Так сроднимся покрепкому, не запалимся. Выбирай, селяне себе нахатника из моего войска, а мало двух. Бери и веди к себе, пои, корми и спать клади промеж себя и жен, сестер, дочерей. Так миром и порешим. Будем все утром одна сатана, как коза ностра или ракета. Но нет, обманул Елисей, орду свою разместил по домам, а хрен мужикам, заперли в амбаре. Всех до одного. Да и сколько было их. Айн, цвай и нихт-франкен-штейн.

Проснулся утром Ледалин, а войска его и нет. Ушло войско. Обрюхатело девок и жен и ушло. А чего же рядового охфицера забыли?

А вот забыли, потому как в глумлении не участвовал. А у нас кто не глумлив — считай пропащий человек. Без абьюза нет союза. Кто не буллит и не пьет, тот в канаве смерть найдет. Потому как спал один в палатке на окраине, у костерка мухоморами питался. Привели его сельчане связанного, спрашивают: «Юродивый ты, али подученный? Такой спор про тебя прошел». «Подученный я, — говорит, — гнилой анти-легендный охфицер, гнида либеральная и прочая антипатия. Затесался в отряд Елисея рядовым, потому как пропащий человек, который один по Ипатьевскому лесу пойдет».

«А чего тебе девки наши не по нраву?» — полюбопытствовали уже храбрые кузнемцовцы. «Жене моей, — отвечает, — Балерине Батмановне, верен». Достал фото из нагрудного карману, удостоверил. Подивились кузнемцовцы диковинному дикарю — рядовому охфицеру. Повели его перед расстрелом всему селу показать.

Охфицер не против, только говорит: «Не учли вы сельчане, что окромя Елисея, помимо глумящегося войска по вашим домам пройдет еще немало махновцев. Погибель ваша от них может случиться в неприятный айнмомент». Засмеялись было сельчане, думали охфицер перед расстрелом глумится. Но тут дрон над толпой пролетел и гранату в середь ея скинул. «Ховайся», — крикнул офицер. Все рассыпались. Портки мокрые, но живехоньки. Вера в офицеровы слова у сельчан сразу укрепилась. Развязали, поставили переговорщиком. «Не обидим, коли спасёшь от супостатов постатых и дроновозов патлатых».

Пошел офицер в чисто поле и стал ждать. Прилетает к нему дрон. Думает дроновод, стоит ли тратить драгоценный припас на охфицера. А охфицер говорит дрону: «Я свой, не узнал чай? Дроноводы, миленькие, чо вам эта война? Многих положите и позлите. Но лес Ипатьевский сельчане кузнемцовские лучше вас знают, найдут и замечат, засаблят, застрелят. А, коли побежите, в болоте утопните, али звери вас дикие покромсают, да и жрать вам нечего. Айда в село, будем новый союз мастерить с кузнемцовцами. И щи, и каша сегодня у вас перед носом будут. А то и самогон».

Улетел дрон. Потянулись патлатые дроноводы, три колдыря: Алеша, Илья, да Злыдень. Субтильные и кислые. Приняли их сельчане, накормили. «Чаво это, — спрашивают, — вы с Елисеем не ушли? Девки наши понравились?» «Мы девок ваших не трогали, мы стражу держали, пост постили. А с Елисеем не пошли — надоело. Злой атаман. Нашим субтильным душам не по душе». Заступили на дежурство патлатые. Проследили куда Елисей ушел — в Сальвадоровские дали, в глубь Ипатьеского леса». Но и вестового отправили по дороге назад, чтобы рассказал дружбанам Елисея о манне небесной — богатой деревне Кузнемцовке, в которой еще есть чем поживиться. Запечалились сельчане, запричитали. «Рано, — сказал рядовой охфицер, — не плачьте, пример с директора Захара Игнатьевича берите, и с того света глумиться можно, коли бог умом на обделил. Можете, конечно, сдаться, но я видел, вы не из таких. Так укрепитесь и вдумайтесь, как дорого-богато в мир иной отойти, чтоб и там черти от вас шарахались». Присмотрелись к рядовому охфицеру кузнемцовцы: «А ты командуй, мы исполним… Не оставь родимый». Собственно, это была присказка, а сказка впереди. Или не по нраву вам и пора прикрыть хлебало, да на полать спать?

1

Прежде, чем отправить гостя почивать призвал его на разговор руководитель местной обчины — Кронштадт Юргеньевич.

В молельной избе, что посреди села срублена ждал охфицера молодой ешчо старец. Стены просторной молельни были свежими, пихтовый запах стоял такой, что хотелось плакать и целоваться. Но сам старец выглядел солидно, что уже ино возникало в груди: покаяться и тут же принять смерть.

— Хрена ли тебе лысого надо в наших краях? — зашел суровый общинник.

— Жгуче везде. Везде горит, а тут ешчо сыро. Но ветер суховей и сюды задувать начнет, не очухаетесь.

— Се мы ведаем. Ты-то что за фрукт и прозываешься как?

— Многие лета, отче, бегаю от дронов, стоптал кеды до черных дыр, а сингулярности не видать. Зови как хош, имя контузией выбило. Последнее погоняло Ледокол, а фамилия Ледалин, потому как подобрали меня почти вмерзшим в прорубь. Прежние мои командиры требовали пенькоды затратных карт моего взвода, который весь в гробжданской войне сгинул. Пенькоды я не сдал, потому как не было уже никаких затратных карт, а жалованье получали мы в зубных золотых коронках врагов наших. И где зарыты были те коронки — поди сведай, взвод-то пал как трава под палом. Отряд Елисея меня подобрал. Уж больно им форма моя приглянулась, но я еще живой оказался. Влили полтитра самогона, дали винтовку и сказали — шагай, и я зашагал, так хотьбой и вылечился.

— Складно мелешь, Ледалин. Имя только тебе изменим. Поскольку ты один из своего отряда и будешь теперь почти у нас как второй царь звать тебя теперича Леонид.

— Спасибо за новое крещение, отец. Я гляжу у вас тут сектантство?

— Для кого сектантство, а для нас самая настоящее истинное учение спасения цивилизации. Слово о Тайном боге, слыхал?

— Разве не всякий бог — тайна?

— Для кого и Ярило бог. Мы же верим, что у бога скрыты и имя, и знания о нем. Только во внешних проявлениях можно узреть его письмена. Историей и речётся слово божье, и более ничем.

— Как же можно такому богу служить, молиться, ежели вы ни имени его, ни ритуалов не знаете? Как оправляете обряды свои?

— А как хотим, так и оправляем. Как кто хочет, так и молится. Кто трудом, кто словом, кто молчанием и порчей воздуха. Потому как считаем мы, что вся нынешняя суета и опослялипсис, случились именно из-за разности наречения бога и противоречий в ритуалах. Разъединяло это людишек, а мы кучкуем. Ибо, когда все признают, что не знают, что такое бог — что это тайна великая — никто о нём и не спорит до усрачки с применением тяжких телесных. Ибо: о тайне что не скажешь — всё правда и все неправда. Так чего глотки рвать?

— Мудро.

— А то.

— Ладно, уж вечерняя дойка прошла. По твоему совету дежурство и патрули выставлены. Пора и отдохнуть. Определили тебя к Лександре, по прозвищу Мирабелла. Женщина, хоть и строгая, но одинокая. Авось приживетесь. Ну, а нет, так она тебя прибьёт или ты ее, дело божье, тут нянек нет.

— Оружие дадите?

— Незачем. Коли ты теперь командир, должон так командовать, чтобы пули не в тебя летели, а во врагов наших. А с утра будет твоя задача выяснить, куда отряд Елисея ушел и будет ли нам от них новыя суета.

2

Сельчанин, что вел Леонида Ледалина к избе Лександры, зыркал на офицера с некоторой амбивалетностью: не то — как на шестерку, не то — как на короля, а еще с жалостью и презрением, насмешкой и уважением. Всё было во взгляде этого паренька.

— Я навроде к вам помощником приставлен. Как к вам обращаться-то?

— Ваше благородие, — пошутил Леонид.

Парень серьезно кивнул.

— А я Петя, Петр. Ежели что, я вот тут в дровянике буду.

— Так пойдем в хату.

— Не, больно страшная эта ваша Мирабелла. Знаете почему ее так прозвали? Потому что иногда она Мира, а иногда она Белла. Понимаете?

— Нет, не понимаю.

— Мира — мирная, значит, а белла… «Свис пацан у паре с беллой», что в переводе с древнего «хочешь войны — готовься». Так вот «белла» война и есть. Доперли, ваше благородие?

— Лучше зови меня Леонид Спартакович.

— Хорошо, Леони, э… Партакович.

У самого дальнего участка, на крыльце их встречала фемина корабельных кондиций, оснащенная такой здоровой прелестью женских черт, что Ледалин невольно отвел глаза, как от яркого солнца. Но радужка обожглась и перед глазами маячило навязчивое темное, волнующее пятно, куда бы он теперь ни смотрел.

— Вот вам постоялец, Лександра. Наш командир теперича. Прошу любить и жаловать, — застенчиво, но стараясь быть строгим, разъяснил Петя.

— Мне и одной неплохо.

— Это не разговор, Лександра, это приказ Кронштадта Юргенича.

— Не жалко вам командира, — усмехнулась надменно, но обаятельно щурясь, вдова, мерцая то Мирром, то Беллой.

— Всех жалко, командиров особенно… Много избранных, мало душевных. Леонид Парторгович к вам определен, значит, есть резон, и нечего тут разводить. Ясно?

— Ясно. А ты, Петя, зайдешь? Чайку?

— Нет, я в дровянике. Мне, если можно самовару отдельно.

Ледалин долго вытирал ноги у порога, уж больно блестел пол в избе. Хотел снять армейские ботинки, да испугался газовой атаки. Лександра-Мирабелла усмехнулась, подала в открытое окно самовар Пете, и сказала:

— Эй, казак, стопи баню своему командиру.

Ледалин наклонил голову, крякнул, понял окончательно, что раскушен от макушки до самых глубин души. Не утаить ему ничего от этой слепящей женщины. Ещё подумал: «Как вообще может быть счастлива такая солнцеродящая женщина, ежели она всего мужчину своим магниторезонансным умом зрит?»

— Да я и счастлива-то не была с мужчинами, разве с мужем своим, Окропим Евгеничьем… Еще до войны.

«Ведьма», — определил Ледалин.

На стене сурово смотрел на Леонида мужчина кавказоковатой наружности с бородой на подбородке и двумя бородками вместо бровей. Уловила Мирабелла взгляд гостя.

— Муж, анжинер. Изменил мне со смертью храбрых.

— Как это?

— Пал в сырую землю.

Давно не едал таких балыков, сальца, соленых и квашеных, перченых и копченых блюд рядовой охфицер Ледалин. Опасался крепко за свою дорогу вниз, за свой поджелудочно кишечный тракт. Могли выйти неприятности, потому и ел деликатно, спасибо ехидные взгляды хозяйки помогали сдерживаться.

— Да вы не бойтесь, ешьте, не отравлено, — подзадоривала Лександра. Удобства у нас удобные дворянско-дворовые. От рулад только куры да коровы покраснеют. И травить мне вас не резон, лишние хлопоты, сами до утра не доживете…

Поперхнулся охфицер. Крепким кулаком вдарила Черная вдова Леониду промеж лопаток и кусок, вставший поперек горла, проскочил к истинному пути.

— Отчего же отказываете мне, любезная хозяйка, в возможности увидеть рассвет?

— А вас не предупредили? Ну хитер Кронштадт Юргенич. Не сказал вам кто я? Черная вдова. И дом мой на отшибе. И все мужики, которые у меня ночевали, до утра не доживали. Без исключения. Хотите спросить, почему меня не сожгли как ведьму? Так я-то тут причем? И камеры ставили и баб приводили для того, чтобы смотрели в оба: а все одно гибли мужики и всё. Правда разными способами, но ведь вам без разницы какую смерть принять?

— Правда ваша… Значит, решил меня ваш Юргенич испытать. Что я, значит, за командир такой, против дроноводов устоял, устою ли против нечистой силы?

Лександра придвинулась к Ледалину и горячо шепнула в ухо, хоть их и так никто не слышал:

— Хотите, выведу вас к лесу, пока Петя не видит? Уйдете по-тихому, но живым.

Один раз приподнялась кохточка с басочкой на реповидных сказочных грудях Лександры в ожидании ответа гостя, второй, третий… Как рюмка самогоном, наполнился взгляд хозяйки грустью.

— Смотрите, смотрите, Леонид… э… Патроклович?

— Спартакович.

— Ничего, перед смертью можно посмотреть… С меня не убудет. Только вот трогать не вздумайте, убью раньше смерти вашей.

Леонид поднял глаза и с трудом выдержал взгляд Миры ли Беллы ли.

— А прилечь у вас тут, где можно с дороги?

— Что ж вы спать будет? А как же бежать-оборону держать?

— Ну, если смерть сама за мной придет, чего за ней бегать, суету наводить? Это надышаться перед смертью нельзя, а выспаться — всегда пожалуйста.

— В баню-то пойдете?

— В баню, можно.

— Не угорите там.

«Показалось или нет? — подумал Ледалин, будто в голосе ведьмы плеснулась надежда, будто рыба в озере.

Он встал, хозяйка преградила ему путь и подала чистые мужские вещи.

— От мужа маво осталось, не побрезгуйте.

— Лександра, спасибо за хлеб за боль. Ежели угорю, али баня взорвется, не серчайте, зла не держите. Который год воюю. Жены не видел мильон лет. Может, и сгинула уже, а уж меня погибшим раза три точно считали, так что не знаю… А вы образцовый так сказать феминомен, или феминовумен. или феминамина, как вам угодно.

— Оставьте, у нас тут запросто, и говорят как хотят.

— В общем, пялюсь я на вас, и готов заглотить, как хариус мошку, потому как естество так устроено. Но как тварь разумная, я своих собак надрессировал, и смотрю на мир хоть и без ханжества, но и без украшательства. Понравились вы мне, но я вас не трону. Да даже если бы и не понравились, не тронул. То есть дело не в том, понравились или нет… хотя это важно… но не сейчас… убить могу, а чести лишить — не мое. За этим к другим мастерам обращайтесь. Простите коса на язык нашла, давно так много не объяснялся.

— Идите уже в баню, — как-то больно радостно, почти кокетливо сказала Лександра, — даст бог смерть щадит юродивых.

3

Баня была не далеко, не близко. Но усадьбу Лександры накрыл плотный туман. Будто сопки-великаны выпустили сквозь ноздри-пещеры аэрозоль от гигантского вейпа. Доски тротуара уходили в сторону.

— Да ну ее, эту баню в баню, — бросил Петя.

— Боишься? — посочувствовал Ледалин.

— Ага, ссусь аж, — Петя шагнул в туман, — я фигура противоречивая Леонид Астапович.

В крылечный столб вошла стрела. Муха не успела взлететь, Петр уже прижимал Леонида к земле.

— Спокойно, командир, в тепловизор нас секут. Ай, не обманывают про Черную вдову. Шо делать будем? В дом вертаемся?

— Стыдно как-то… Пришли умирать, а от смерти драпаем.

Леонид подтянул упавшую шайку, взял ее, как щит и пошел по тротуару. Петр схватил свой тазик и встал с другой стороны от Леонида. Одна стрела пробила жестяной таз, другая вошла в деревянную шайку. Последняя стрела зло поцеловала дверь бани.

— Не парьтесь душой, командир, обратно умереть еще успеем, а теперь будем телом париться.

Смыли грязь, как кровь с новорожденных младенцев. Поддали парку, будто прибыло в полку. Вроде и немного, а пришла подмога. Вши спеклись и паукам сдались.

Глянули в запотевшее окно, а оттуда морда.

— Волк?

— Алабай.

— Как в избу возвращаться будем?

— Да и дверь заколочена.

— И трубу, гады, сверху тряпкой заткнули. Угорим.

Снаружи раздались два удара топором. Дверь распахнула Лександра.

— Стыд-то прикройте.

— Хозяюшка, у вас там пес по двору бегает, здоровенный, — пожаловался Петя.

— Отродясь у меня псов не было. Вы в следующий раз баню изнутри запирайте, а не снаружи.

— Там еще стрела в двери была… — удивился Петя, оглядывая дверь, в которой уже никакой стрелы не было, — Вот, — радостно сказал он, — трещинка, тута она была! И в крыльце у вас. Да вот у нас в шайке, посмотрите…

Лександра посмотрела на стрелу в шайке.

— Шалит кто-то. Отравленная наверно.

Петя сразу выронил шайку со стрелой на пол.

— Ну, вы помылись? А то избу запирать пора. Оба в доме будете, или как?

Петя замялся:

— Да чего уж, надо за командиром присмотреть…. А у вас еще трубу кто-то сверху заткнул, может полыхнуть…

Лександра ловко приставила невесть откуда взявшуюся лестницу к крыше бани. Взобралась, подбирая подол и приобнажая точеную голень. Пошерудила в трубе длинным дрыном, дождалась снопа искр и спустилась. Рукава и лицо были в полосах сажи.

— Ну вот, теперь и самой придется мыться. А вы идите в дом. Я скоро.

Ледалин задумался и как-то преодолел неловкость:

— Может вас посторожить снаружи?

— Опять двадцать пять. Голой бабы хошь? Ну так попробуй заломай, — с вызовом сказала Мирабелла.

— Ну что вы такое говорите…

— Идите в дом, защитники…

Доски тротуара были положены на обезвреженные противотанковые мины, по краям серых досок торчали одуванчики.

— Странно, — сказал Ледалин, — весна осенняя, а одуванчики… не поздно ли, не рановато?

Леонид наклонился сорвать белое пушистое. Хотел дунуть.

— Стойте! Нельзя дуть! — Петр выкатил глаза, аккуратно перехватил стебель из пальцев Ледалина. Это же февральские одуванчики. Их нельзя трогать!

— Почему?

— Плохо будет. Очень. Про мертвых десантников слышали? У нас недалеко еще деревня была Горихвостово. Там один умелец дунул, да так, что больше той деревни никто и не видел.

Петя осторожно, как гранату, поднес стебель одуванчика к тому месту, где тот был сорван, стебель сразу прирос, как ни в чем не бывало.

— Такая вот хрень.

Они шли и шли, и ужо тротуар закончился, а крыльца Лександрова дома все не было. Неожиданно выросла из тумана опушка леса. И мужик с цепью. Глаза добрые, как у учителя.

— Заблудились? — спросил мужик.

— Да нет, вас искали, — ответил что-то смекнувший Леонид.

— А я тут собачку потерял, не видали? А вот она! — Из тумана вышел задумчивый алабай, тихо потрусил к хозяину. -Бабсквиртвиль, малыш, ты что же пугаешь папу, домой пора.

— А мы думали, чья это псина в окна заглядывает, — сказал повеселевший Петр.

— Странное имя для собаки, — как бы ни к кому не обращаясь молвил Леонид.

— А это скороговорка, чтобы тренировать технику речи. Учительская привычка, знаете ли…

— А вы не стрельбу из лука преподаете? — спросил Леонид. — Пальцы у вас характерные, грубоватые подушечки трёх пальцев и кисть держите так, будто тетиву…

— А, на гитаре играю… «Подушечки пальцев», ну и лексикон у вас, довоенный… А вы, собственно, кто?

— Командир вашей деревни с сегодняшнего дня Леонид Спартакович Ледалин. А вы кто?

— А я никто уже давно. Пенсионер, отшельник. Бывший директор школы местной. Захар Игнатьевич Колун. Я не в деревне живу, в лесу, в охотничьей избушке. Милости прошу. А вы, позвольте спросить, у Лександры остановились?

— Кронштадт Юргеньевич определил… А это помощник мой, Петр, Петя….

— А-а-а, помощник… не местный тоже, а то я местных всех знаю.

— Я из Горихвостовки….

— А-а-а, хорошее село… было… Так, вот Леонид Спартакович, не имеете ли вы матримониальных планов на хозяйку вашего постоя, Лександру?

— Верен я жене своей Балерине Батмановне. Лександра особа видная, но не мой резон.

— Ну что ж, хорошо, считайте вы второй раз сегодня родились… Идите прямо по тропе, выйдете к дому…

Колун растворился в тумане со своим песиком.

— А не тот ли это директор, — заговорил почему-то шепотом Петр, — который умер, и которого Елесей искал?

4

Примчался вестовой от патлатого дроновода Ильи.

Две новости: обе три через запятую четырнадцать. Во-первых, найден отряд Елисея. Вернее то, что от него осталось. Дрон посланый по следу ранним утром наткнулся на мёртвые тела в Поросёнковом логу. Весь отряд лежал. Видать сопротивлялись, бой вели. Только вот противников никого, одни только Елисеевцы. И тела погрызены, будто животные напали.

— Это не животные, — сказал Петя.

Дрон приблизил изображение, обглоданное лицо Елиесея. Голубой глаз, отражающий небо, а близь сорванные одуванчики.