Орден рассвета

Крис обернулась. К ним приближались двое мужчин — мясник Томас, здоровенный детина с окровавленным фартуком и красным, обрюзгшим лицом, и его подручный, тощий парень с бегающими глазками и нервной улыбкой. От них разило перегаром и сырым мясом.

— А, это ты, Крис, — Томас осклабился, обнажив жёлтые, кривые зубы. — Вернулась, значит. А мы слышали, ты в бегах. Что, скверна замучила? Или совесть загрызла?

— Не твоё дело, Томас, — огрызнулась Крис, и в голосе её зазвенел ветер.

— Моё, не моё, — он шагнул ближе, и от него запахло сырым мясом, потом и дешёвым вином. — А ну-ка, покажи руки. Говорят, у таких, как ты, на руках метки проступают. Чёрные пятна. Печать дьявола.

— Отойди, — тихо, но угрожающе сказала Вельвет, и её голос прозвучал как шипение змеи.

Томас перевёл взгляд на неё, и его улыбка стала шире, превратившись в оскал.

— А это ещё кто? Девчонка-беспризорница? Ты бы шла отсюда, мелкая, пока я тебя за шкирку не выкинул в ближайшую помойку.

Вельвет не двинулась с места. Но тени у её ног вдруг ожили, вытянулись, и две призрачные фигуры — высокие, худые, с горящими пустыми глазницами — поднялись из-за её спины. Они были выше Томаса, их тела переливались, как дым, и от них веяло холодом.

Томас попятился. Его подручный икнул и побледнел.

— Что... что это за дрянь? — прохрипел мясник, и в голосе его впервые прозвучал страх.

— Я сказала, отойди, — повторила Вельвет, и голос, хрипловатый и юный, вдруг стал низким, будто шёл из глубины колодца. Тенистые фигуры шагнули вперёд, и их руки, длинные, когтистые, потянулись к Томасу.

Крис положила руку на плечо Вельвет.

— Не надо, — вихрянка хотела успокоить подругу, но сама уже была на взводе. — Не здесь. Не стоит он того.

Но было поздно. Воздух вокруг Крис начал вибрировать. Сухие листья, трава, пыль, щепки — всё взметнулось вверх, закружилось в воронке. Её глаза горели янтарным огнём, волосы развевались, будто живые.

— Ты, — Колес не смогла проконтролировать свою бурю, и ветер толкнул Томаса в грудь с такой силой, что он отлетел на несколько шагов и врезался спиной в лоток с глиняной посудой. Горшки и миски с грохотом посыпались на землю, разбиваясь вдребезги. — Ты ничего не знаешь. Ни про нас, ни про то, что мы пережили. Ты просто мясник, который боится того, чего не понимает. Так заткнись и проваливай, пока я не забыла, что я не злая!

Ветер взвыл, и лоток с посудой перевернулся полностью. Черепки разлетелись во все стороны, один из них врезался в стену и разбился вдребезги. Женщина-гончар, сидевшая рядом, вскрикнула и отшатнулась.

Томас побелел, как мел. Его подручный уже пятился, спотыкаясь о собственные ноги, и наступил на разбитый горшок, порезав ногу.

— Вы... вы обе прокляты, — прохрипел мясник, поднимаясь на ноги и отряхивая фартук, — Инквизиция с вами разберётся. Они всех вас сожгут!

— Пусть попробуют, — ответила Крис, и ветер вокруг неё стих так же внезапно, как и поднялся.

Томас развернулся и почти бегом бросился прочь, увлекая за собой хромающего подручного. Его фартук развевался на бегу, и со стороны это выглядело почти комично.

Площадь замерла. Все, кто был на рынке, смотрели на них. Кто-то с ужасом, кто-то с любопытством, кто-то — с плохо скрываемой злобой. Женщина-гончар сидела на земле среди черепков и тихо плакала.

Грета покачала головой, и в её выцветших глазах блеснула горькая мудрость.

— Зря ты это, девочка. Зря. Теперь тебя тут каждая собака запомнит. И не только собака.

— Я знаю, — выдохнула Крис, и её плечи поникли. Она посмотрела на разбитую посуду, на плачущую женщину, на лица людей, полные страха и ненависти. — Простите, бабушка Грета.

— Не извиняйся, — старуха махнула рукой. — Иди уже. И будьте осторожны.

Крис подошла к женщине-гончару, достала из кармана несколько монет — всё, что у неё было — и протянула ей.

— Возьмите, — сказала она тихо. — За ущерб.

Женщина подняла на неё заплаканные глаза, и в них мелькнуло что-то — то ли благодарность, то ли страх. Она взяла монеты дрожащей рукой и кивнула.

— Спасибо, — прошептала она.

Крис развернулась и быстро пошла прочь с площади. Вельвет последовала за ней, и её тенистые зверьки свернулись у ног, став почти незаметными.

Они свернули в узкий проулок, где воняло тухлой рыбой и стояли пустые бочки. Крис остановилась, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза.

— Я всё испортила, — сказала она глухо. — Мы должны были быть незаметными. А я устроила шоу на весь рынок.

— Ты защищала нас, — тихо ответила Вельвет. — И себя. Томас бы не отстал.

— Но теперь нас видели. Запомнили. Инквизиция узнает.

— Или нет, — Вельвет пожала плечами. — В городе сейчас хаос. Люди боятся. Может, они промолчат.

— А может, донесут.

Крис открыла глаза и посмотрела на небо — серое, низкое, давящее.

— Ладно. Что сделано, то сделано. Идём дальше.

— Куда?

— К старой колокольне, — сказала Крис. — Там есть убежище. Когда-то я там пряталась от отца. Может, там мы сможем переждать и подумать, что делать дальше.

Она оттолкнулась от стены и двинулась вперёд, в глубь квартала, туда, где над крышами возвышалась старая колокольня — серая, облупившаяся, с провалившейся крышей.

Вельвет последовала за ней, и тени за ними сомкнулись, скрыв их от чужих глаз.

Глава 10

Увидели Лиру лишь на мгновение.

Лес. Утро.

В то время как Крис и Вельвет ругались в Горном квартале…

— У вас нет плана, — сказала Элси.

Поспать ей не дали, поэтому девочка сидела на перевёрнутом пне и не поднимала глаз от своей работы. В её пальцах с мягким салатовым оттенком на кончиках, будто их погрузили в сок свежей крапивы, лежал кусок коры, вырезанный ножом в форме капли. Элси прижала его к внутренней стороне стены шалаша, чуть-чуть надавила... и кора приросла. Не клеем, не гвоздями. Живая ткань дерева просто решила, что это её место, и волокна сомкнулись, обняв края, словно рана затягивается. Это было четвёртое украшение за утро — маленькая коллекция «капель» вдоль стены, каждая чуть больше предыдущей.

— У нас есть план, — терпеливо возразил Арктур.

— У вас есть надежда, — поправила Элси, всё так же не поднимая головы. Тёмные, почти чёрные волосы, заплетённые в две неуклюжие, но тщательно сделанные косы, распускались от ветра — выбившиеся пряди липли к щекам, испачканным травяным соком, и она сдувала их, не глядя. На серой просторной рубахе темнели зелёные пятна от земли и листвы; девочка, выглядела ровно как лесной эльф из бабкиных сказок — только сказочные эльфы не плачут по ночам, а этот иногда плакал.

— Надежда — это когда идёшь без плана. Я остаюсь.

— Ты права, — неожиданно сказала Элара. Все удивлённо посмотрели на неё. Криомант стояла у входа в шалаш, скрестив руки, и иней на её браслетах таял в полуденном тепле. — Он действительно не сказал нам главного. И если мы провалимся, кто-то должен остаться, чтобы следить за Кайросом и не дать Каэлю сжечь карты от скуки.

— Карты я не сжег, — лениво возразил Каэль, не оборачиваясь. — Я их улучшил.

Он сидел спиной ко всем, у кострища, которое не горело, — и в воздухе над ним висела иллюзия. Маленькая, ювелирная, бесполезная. Призрак бабочки с крыльями из витражного стекла перелетал с одного нарисованного цветка на другой, и каждый взмах оставлял в воздухе след цвета — красный, синий, золотой, — который медленно таял, как чернила в воде. Каэль создал эту бабочку час назад. Она не решала ничего, не спасала никого, не отвлекала врага. Просто была красивой.

— Это завораживает, — признала Элси, наконец подняв голову и покосившись на бабочку. Её губы дрогнули. — Но ты устанешь к вечеру. Держать долго — вредно.

— Значит, к вечеру она умрёт, — философски ответил Каэль, и бабочка тут же, в подтверждение, рассыпалась стёклышками света ему в колени. — Всё равно красиво.

Кайрос молчал. Он лежал на спине у дальней стенки шалаша, заложив руки за голову, и смотрел в одну точку — в узкую щель между жердями, через которую виднелся кусок неба. Небо менялось: облако прошло, солнце сдвинулось, световой прямоугольник на земле переполз на четверть шага. Кайрос не моргал. Никто не знал, о чём он думает, и никто не спрашивал. Спрашивать Кайроса было всё равно, что спрашивать камень.

Арктур посмотрел на них всех — на девочку, приращивающую кору к стенам; на мага, убивающего ради эстетики бабочек; на парня, лежащего взглядом в небо. И почувствовал укол вины, привычный, тупой, как шрам над бровью. Оставить людей — всегда означало оставить их на произвол судьбы. Но Элси была права, и он не стал спорить.

— Тогда остаётесь, — сказал он коротко. — Если к закату нас не будет — Каэль, ведёшь всех обратно к мельнице, или в Горный квартал, там Крис что-то придумает, хорошо?

— Определённо, — ответил маг, не глядя.

— Идите, — сказала Элси и снова уткнулась в свою кору. Уже тише, почти себе под нос: — Только вернитесь все. Все четверо. И её приведите.

А город ниже леса жил своей жизнью — шумной, потной, пахучей.

Со склона видно было, как тянется торговая улица: телеги с бочонками солонины, мальчишки, ныряющие под колёса за упавшими монетами. Крыши домов, рыжие от глины и мха, стекали вниз ярусами, как чешуя рыбы, а над ними, выше всех, торчала Башня Скорби — чёрный гранитный палец, указующий в небо. Отсюда, с поляны, она казалась игрушечной.

Солнце стояло почти в зените, и туман, висевший над городом всю ночь, наконец начал редеть. В его прорехи пробивался бледный свет, который ложился на чёрный гранит Башни Скорби холодными, мертвенными бликами.

Арктур, Элара и Мика стояли в узком переулке напротив заднего крыла здания Инквизиции. Переулок пах кислой капустой из соседнего погреба и мокрой шерстью; по стене, покрытой изумрудным налётом мха, ползли муравьи, которым было глубоко плевать на заговоры. Отсюда, с расстояния в пятьдесят шагов, хорошо был виден западный фасад башни — глухая каменная стена, рассечённая узкими окнами-бойницами. И лишь одно окно выбивалось из общего ряда.

Шестое справа. Третий этаж. Оно светилось. Слабо, едва уловимо — тёплым оранжевым сиянием, будто за толстым стеклом горела свеча, которую никто не зажигал. Для обычного глаза это было ничем не примечательное отражение полуденного солнца. Но для троих, стоявших в переулке, этот свет был похож на маяк. На крик о помощи, который Лира не могла произнести вслух.

— Это она, — выдохнула Мика. Растрёпанные светлые волосы, окружавшие лицо подобием облака, слегка колыхались от волнения. В глубине глаз — как в калейдоскопе — заплясали золотые искры. — Это её огонь. Она... она греется им. Или даёт нам знак.

— Знак, — сухо повторила Элара, не отрывая льдисто-голубых глаз от башни. Пар, вырывающийся из её приоткрытых губ, тут же застывал крошечными кристалликами льда и осыпался вниз серебряной пылью. Это была её привычка — когда Элара нервничала, мороз становился чуть сильнее. — Знак, который видят все инквизиторы этой проклятой башни.

— Нет, — возразил Арктур тихо. Его пепельно-серые волосы, собранные в низкий хвост, казались почти белыми в прорехе солнечного света. Мутант щурился, следя за оранжевым свечением, — если бы это было заметно, её бы давно перевели в подземелье. Это внутреннее пламя, Элара. Она сдерживает его. Ей холодно, и она греется ровно настолько, чтобы не выдать себя.

— Или настолько, чтобы не сгореть заживо, — мрачно добавила Мика.

Арктур не ответил. Он достал из-под тёмно-синего плаща свои карманные часы — старинные, с треснувшим стеклом — и посмотрел на стрелку. Стрелка дрожала. Впрочем, она всегда дрожала рядом с ним, чувствуя его кровь.

— Повторяем план, — сказал Веларион, поднимая взгляд. — Одиннадцать часов. Это лучшее время из всех. Стража меняется в полдень, значит, сейчас половина караула дремлет после ночной смены, а вторая — заскучала. Люди на посту в одиннадцать часов дня — это самые невнимательные люди в мире.

— Ты уже говорил это, — заметила Элара.

— Я повторяю, потому что план держится на одной интуиции, — голос Арктура стал жёстче. — Слушайте внимательно, потому что второй попытки не будет. Я буду замедлять время — не везде, а точечно. Фонарь у ворот, чтобы пламя замерло и тень стражника потерялась. Взмах руки часового, чтобы он на секунду забыл, что хотел сделать. Я не могу остановить время. Но я могу сделать так, что никто-никто — не заметит, как три тени пройдут мимо.

— И я буду помогать, — сказала Мика. Девочка подняла руки, и между её ладонями на мгновение сверкнула тонкая, переливающаяся нить — как будто кто-то вытянул из воздуха радужное волокно. — Если Арктур замедлит время в одном месте, я замедлю его в другом. Мы сомкнём наши «медленные зоны» в сплошной коридор. От ворот до лестницы. От лестницы до третьего этажа.

— А я, — Элара медленно вытянула из-под плаща руку, и воздух вокруг её пальцев начал кристаллизоваться, — пойду последней. И оставлю за нами след, который исчезнет. Морозный туман не оставляет следов на пыльных лестницах. Иней на замках не оставляет отпечатков. А если кто-то всё же заметит холод... — тонкие губы Элары дрогнули в тени подобии усмешки, — ...подумают, что просто продувает сквозняком.

— Логично, — кивнул Арктур. — Замки, двери, канделябры — всё, что движется и скрипит, ты подморозишь, чтобы оно стало бесшумным. И главное — сторожевые собаки во внутреннем дворе. Их нюх нельзя обмануть, но их морды можно обморозить так, что они решат, будто чуют не нас, а свой насморк.

Мика хихикнула — нервно, коротко, но хихикнула. Элара бросила на неё взгляд, в котором при желании можно было разглядеть тень веселья.

— Идти будем гуськом, — продолжил Арктур. — Я первый, за мной Мика, Элара замыкает и стирает следы. Доходим до шестого окна третьего этажа, находим камеру, забираем Лиру и выходим тем же путём. Всё. Никакой самодеятельности. Никакой стрельбы огнём и никаких трупов. Нас трое, у нас одна цель и двадцать минут запаса до смены караула.

— А если план пойдёт не так? — спросила Мика тихо.

Арктур посмотрел на неё. В серо-голубых глазах, с их едва заметными радужными переливами, мелькнуло что-то похожее на усталость — те самые тени вокруг глаз от вечного недосыпа.

— Тогда план пойдёт не так, — ответил он просто. — И мы будем импровизировать. Это всегда было нашим запасным планом, Мика. Просто обычно о нём не пишут в плане.

Они дошли до здания без единой проблемы.

Это было почти оскорбительно — как легко всё удалось. Стражник у боковой калитки лениво ковырял ножом в зубах и глядел куда-то поверх крыш, где над городом стояла сизая дымная мгла кузнецов и печных труб. Арктур поднял правую руку — едва заметно, всего двумя пальцами, как дирижёр, подающий знак первой скрипке, — и пламя фонаря над калиткой замерло. Огонёк перестал трепетать, превратившись в неподвижную оранжевую каплю, прилепленную к стеклу; тень стражника, вместо того чтобы метаться по мостовой живым маятником, легла на камни мёртвым чёрным пятном. Они прошли в двух шагах от него. Он даже не моргнул.

Внутренний двор встретил их запахом холодного камня, конского пота и сырой соломы. Три сторожевые собаки — крупные, серые, с глазами цвета грязного янтаря — подняли головы из своих будок. Мика инстинктивно вжалась в спину Арктура, её пальцы судорожно вцепились в его пояс. Собаки сверкнули глазами... и чихнули. Элара, шедшая последней, усыпала двор таким тонким слоем инея, что его было не видно — только воздух стал вкусным, как в новогоднюю ночь, — но собаки, вдохнув мороз, тут же решили, что к ним в носы попала пыль, фыркнули и зарылись обратно в солому.

— Девять минут, — прошептал Арктур, глядя на часы. Голос у него был спокойный, но Мика, идущая за ним, видела, как напряжены плечи под плащом, — быстрее, чем я думал.

Лестница на второй этаж была усыпана соломой — против скрипа, сообразил Арктур. Кто-то в Инквизиции тоже знал толк в тихих проникновениях. Это должно было насторожить его. Но не насторожило. Позже, вспоминая этот момент, он будет думать именно об этом: о соломе. Как о предупреждении, которое пропустил мимо ушей, потому что слишком хотел верить, что план работает.

На втором этаже мутанты столкнулись с первой настоящей проблемой — и, как позже понял Арктур, с первым симптомом того, что план начал сыпаться.

Из-за угла донеслись шаги. Не одни. Не двое. Четверо. И не медленные, сонные шаги скучающего патруля — а быстрый, слаженный шаг людей, привыкших ходить строем.

— Смена обхода! — выдохнула Элара. — Развернуться, сейчас!

Она мгновенно развела руки в стороны. Морозный туман — плотный, серебристый, похожий на замёрзшее молоко — хлынул из-под её плаща и залил весь коридор до самого пола. Видимость упала до трёх шагов. Но этого было мало: силуэты стражников проступали сквозь белую мглу, как тени за занавеской.

— Должен быть быть один дежурный на этаже, — зашипел Арктур, вжимаясь в стену. — Всегда было шесть стражников на всё здание!

— Значит, правила изменились, — ледяным голосом отозвалась Элара. Иней уже полз по её скулам, и глаза светились, как два куска зимнего неба. — Я держу туман, сколько смогу. Идите.

Первый стражник вошёл в туман и тут же остановился, вскидывая руку:

— Стой, кто здесь?!

Арктур сделал то, что умел лучше всех: он сдвинул секунду. Взмах руки часового замер в воздухе, будто рука увязла в меду; слово «здесь» растянулось, низкое, гудящее, как стон сломанной виолончели. Трое проскользнули мимо прямо под этим растянутым звуком — гуськом, в двух шагах от дула арбалета, заряженного и вскинутого.

Один из стражников, тот, что шёл третьим, вдруг моргнул, встряхнулся и пробормотал:

— Чего-то холодно тут...

— Продрог, что ли? Хи-хи, — хохотнул второй. — Лето нынче выдалось сырое.

Мика, идущая в середине, прижала ладони ко рту, чтобы не издать ни звука. Её глаза переливались всеми цветами, а воздух вокруг неё дрожал мелкой рябью — девочка инстинктивно замедляла время в радиусе локтя вокруг себя, и пылинки в луче света зависли неподвижно, как в янтаре.

Арктур заметил это краем глаза — и сердце у него ёкнуло. Она делает это сама. Без команды. Мика боится — и время вокруг неё густеет, как кровь на морозе. В школе, в том старом поместье на севере, профессор Эрамис говорил ему то же самое: «Сила мутанта — это зеркало его эмоций, мальчик. Если ты боишься — твоё время бежит медленнее. Если злишься — быстрее. Ты никогда не управляешь часами. Ты управляешь собой. А часы слушают».

Он тогда не верил. Теперь понимал, что профессор был прав. И что они все трое сейчас — три испуганных ребёнка, играющих с силой, которая их старше на тысячу лет.

Третий этаж. Длинный коридор с рядом дверей. Камеры здесь были не подземельем, а «верхними покоями» — Инквизиция держала важных пленников не в ямах, а в клетках под крышей, считая, что высота пугает больше, чем глубина. Шестая дверь справа.

Арктур уже слышал Флинт — не ушами, а чем-то другим. Лира была огненной ведьмой, и её присутствие ощущалось как тёплое пятно в холодном доме. Ещё двадцать шагов. Ещё десять. Пять.

И тогда Кристалл проснулся.

Это случилось без предупреждения — так землетрясение не предупреждает о себе дрожью в чашке чая.

Где-то далеко, за городом, в лесу, глубоко под землёй, Кристалл — древний, пульсирующий источник их силы — начал биться чаще. Никто из них не мог этого видеть. Но все трое почувствовали одновременно, как один удар в общее сердце.

Мика охнула и схватилась за грудь. Радужные огни в её глазах вдруг вспыхнули все сразу, золотые, алые, синие, закружились в безумном калейдоскопе и стали... гуще. Плотнее. Будто кто-то сжал её силу в кулак.

— О нет, — прошептала она. — Нет-нет-нет, не сейчас...

Воздух вокруг неё затрещал. На камнях, на стенах появились трещины. Тонкие, светящиеся разломы, из которых сочился искажённый, фиолетовый свет. Сквозь одну из трещин было видно не противоположную стену, а что-то другое — бесконечность, наполненную медленно вращающимися циферблатами.

— Мика! — Арктур рванулся к ней, но застыл на полушаге, потому что почувствовал и своё. Его перстень с тёмным камнем — отцовский, старинный — раскалился до боли. Время вокруг него перестало подчиняться: он попытался замедлить каплю воды, сочившуюся из потолочной трещины, и капля замедлилась... а потом раздвоилась, показав ему два варианта собственного будущего падения.

— Что происходит?! — крикнул он, но голос сорвался впервые за весь день. Хрономант, который всегда говорил ровно, тихо, уверенно, закричал. Потому что в этот момент он понял: не управляет временем. Время управляет им. И оно взбесилось.

— Что это? — выдохнула Элара. Но чувствовала то же самое — иней на руках уже не был аккуратными узорами, он разрастался рваными, алчными пластами, покрывая пол, стены, двери. Сила густела, наливалась, требовала выхода. Будто Кристалл внизу наливал в них воду из вёдра в треснувший бочонок.

— Кристалл, — процедил Арктур сквозь зубы, борясь с перстнем, который жёг палец. — Он пульсирует. Он... усиливает нас. Он не спрашивает, хотим ли мы этого!

Винтер посмотрела на свои руки. Иней полз по ним выше запястья, выше локтя, к плечам, и Элара не могла его остановить. Не могла. В последний раз, когда она не могла — в деревне Утренний Лог, зимой, ей было семнадцать, и она просто хотела согреть замерзающего котёнка...

— Элара! — Арктур схватил её за плечи. — Смотреть на меня! Не на руки! На меня!

Криокея подняла глаза. В радужках уже плавали снежинки.

— Я контролирую, — сказала она, и это была ложь, которую оба знали. Но ложь иногда важнее правды.

И именно в этот момент — когда хрономант не мог управлять временем, а криока не могла управлять холодом — на лестнице раздались шаги.

Много шагов.

— Тревога на третьем! — донёсся голос. — Свет в коридоре! Кто-то видел свечу!

— Проклятие, — прошептала Элара. — Свечение Лиры. Кто-то всё-таки заметил.

Из поворота лестницы высыпались инквизиторы. Не шесть. Не десять. Восемнадцать. Арктур окинул их взглядом одним мгновением — тренированным, хрономантским взглядом, который умел считать скорость, — и понял, что гарнизон утроили. На каждое окно, на каждый шаг, на каждое подозрительное свечение здесь стоял человек.

Их ждали. Может быть, не их конкретно — но кого-то. Каждый день.

— Восемнадцать, — проговорил Арктур вслух, и цифры соскользнули с его губ, как камень в колодец. — Восемнадцать. Нас трое. План был рассчитан на шесть. Шесть, двенадцать, восемнадцать...

— Арктур! — Мика дёрнула его за рукав. — Арктур!

Он очнулся. Хрономант, который видел два варианта падения капли, — сам падал в ступор. И это было хуже любого врага.

— Назад! — рявкнул он, толкая Мику к противоположной лестнице — чёрной, служебной, ведущей на крышу. — Элара, коридор!

Винтер не нуждалась в просьбах. Она шагнула вперёд навстречу врывающимся инквизиторам — одна, прямая, с белоснежной косой, выбившейся из-под капюшона, — и выдохнула.

Зима пришла в коридор третьего этажа Инквизиции.

Это не было похоже на фокусы с инеем на замках. Это была настоящая, взрослая, страшная сила. Воздух взорвался морозной мглой; канделябры лопнули, и пламя застыло мёртвыми каплями огня — замороженными, навеки остановленными язычками, торчащими изо льда, как насекомые в янтаре. Пол под ногами инквизиторов стал гладким чёрным льдом; первый ряд упал, второй поехал в третий. Стены покрылись толстым, скрипучим настом. А изо рта Элары вырывался пар, который не таял, а падал вниз снежинками.

Но она была одна против восемнадцати, и Кристалл толкал в неё силу, которой она не просила и которой боялась. Однажды она уже не справилась с такой мощью. Однажды её мороз убил невинного.

— Не надо, — прошептала она самой себе, отступая, и слезинка, скатившаяся по её щеке, замерзла до того, как упала. — Не надо, не надо, ещё чуть-чуть и я не остановлюсь...

— Элара! Уходим! — голос Арктура был острым, как осколок льда.

— Иду... — она отступала, и туман за ней смыкался стеной. — Ступени. Я залила ступени льдом. Они не полезут следом быстро...

— Мика, разлом! — Арктур толкнул девочку к чёрной лестнице. — Тебе нужно открыть нам путь на крышу — разрыв в воздухе, короткий! Ты умеешь!

— Я не умею! Я никогда не открывала их намеренно! — Мика стояла посреди коридора, маленькая, светлая, с безумным калейдоскопом в глазах и трещинами в реальности, сочившимися фиолетовым светом. Её руки дрожали. — Я только... они просто... случаются!

— Пусть случатся ещё раз! — Арктур сжал её плечи. — Мика. Послушай меня. Кристалл сейчас льёт в тебя силу. Много силы. Больше, чем ты держала когда-либо. Не бойся её. Отдай её разлому. Позволь трещинам съесть лестницу!

— А если я не смогу закрыть?! — закричала манипуляторка, и в её глазах — в самом центре калейдоскопа — Арктур увидел то, что видел у всех детей-мутантов в первые месяцы после пробуждения. Ужас не перед врагом. Перед собой. — А если я открою дыру, и она не закроется?! Тогда все умрут! Все! И эти тоже! — она ткнула пальцем в сторону коридора, где бушевала чужая зима.