Орден рассвета

Арктур на секунду закрыл глаза.

«Ты никогда не управляешь часами. Ты управляешь собой».

— Мика, — сказал он тихо. Так тихо, что девочка услышала только потому, что стояла вплотную. — Я тоже боюсь. Прямо сейчас. Я вижу будущее, в котором мы все падаем с крыши, и я не могу его остановить. Мне страшно. Понимаешь? Мне, хрономанту, страшно. Но если ты не откроешь разлом — тот вариант станет единственным. А если откроешь — у нас есть хотя бы шанс выбрать другой.

Мика смотрела на него. Губа дрожала. Фиолетовые трещины ползли по стенам всё быстрее, отзываясь на её пульс.

— Шанс? — прошептала она.

— Шанс, — кивнул Арктур. — Маленький. Кривой. Наш.

Мика закрыла глаза. Слёзы замерзали на её ресницах — это делала не Элара, это делало собственное, взбесившееся время вокруг девочки. Она выдохнула — и крикнула, высоко и отчаянно, как кричат, прыгая в темноту:

— Откройся!

Мир треснул. Прямо над чёрной лестницей разверзся разлом — не тот, что раньше, маленькие и робкие. Огромный. С арку размером с телегу, с рваными фиолетовыми краями, из которого хлынул свет, не имеющий цвета. За разломом что-то вращалось — огромные тени циферблатов, шестерёнки из тумана, цифры, падающие, как снег.

Мика рухнула на колени, хватая ртом воздух, и разлом затрещал, сужаясь.

— Держи! — заорал Арктур. — Держи, ещё пять секунд, три, Элара!

Элара бежала спиной вперёд, по своему льду, и туман за ней смыкался стеной, и инквизиторы кричали в этой стене глухо, как из-под воды. Она допрыгнула до разлома — буквально прыгнула, оттолкнувшись от замёрзшего порога, — и провалилась внутрь, растворившись в бесцветном свете.

Арктур подхватил Мику под руки, как куклу, и швырнул её в разлом. Сам он обернулся на последнем шаге.

Окно. Шестое справа, третий этаж.

Оно больше не светилось слабо. Оно полыхало.

И за стеклом, вцепившись в решётку пальцами, стояла Лира Флинт.

Она не знала, сколько провела здесь. День? Три? Время в башне Инквизиции было густым и медленным, как остывающий жир. Ей было холодно — сырое, пронизывающее верхнее помещение вело себя так, будто это подземелье, которому лень быть настоящим подземельем. Поэтому она греется. Чуть-чуть. Крошечным огоньком в ладони, прижатой к животу, украдкой, на миг — и гасила.

Сегодня ей почти никто не мешал. Тот странный парень с чёрными руками, Рен, приходил утром и даже не посмотрел на неё. Он сидел в коридоре на полу, скрестив ноги, и занимался чем-то со своими руками: дым от них поднимался вверх и опадал вниз, опадал вверх, а ещё Рен лечил инквизиторов — к нему подводили людей с перевязанными руками и ногами, и он клал на них свои чёрные ладони, и они уходили целыми. Лира смотрела на это через щель в двери и не понимала. Мясник, который лечит мясников.

Зато её оставили в покое. Целое утро. Она почти успела заскучать. Почти.

А потом холод стал пронизывающим. Лира сначала решила, что это сквозняк. Потом поняла — нет. Это был правильный холод. Чужой, острый, живой, который она чувствовала кожей огненной ведьмы так же ясно, как слепой чувствует солнце. Кто-то с ледяной кровью вошёл в здание. Кто-то с ледяной кровью шёл по коридору — к ней.

Она бросилась к окну. Решётка. Проклятая решётка. Но стекло было тонким, старым, и Лира выплавила в нём маленькое прозрачное окошко — тонким лучиком, аккуратно, как иглой.

И увидела их. Серые волосы, тёмно-синий плащ, перстень на правой руке — Арктур. Серебристый плащ, белая коса, иней на скулах — Элара, её зима, её сталь. И маленькая светлая девочка, из глаз которой брызгал калейдоскоп, стоявшая перед дырой в самом мире — Мика.

Они пришли. За ней. Как глупцы. Как герои. Она не могла решить, плакать ей или смеяться, поэтому сделала и то, и другое, и пар от её горячего дыхания застыл на замёрзшем стекле.

Восемнадцать инквизиторов. Она видела их — серые плащи, мечи, арбалеты. Трое против восемнадцати. Арктур толкал Мику в разлом, Элара держала коридор, который сам превращался в Лапландию...

Лира сделала то единственное, что умела делать её кровь. Она вдохнула.

Огонь откликнулся мгновенно — он всегда откликался, тёплый, верный, голодный. Флинт чувствовала, как он поднимается из глубин тела, из самого Кристалла, который где-то там, под лесом, пульсировал и подгонял её силу, делал больше, жирнее, алче. Она могла — плеснуть огнём сквозь стекло, расплавить решётку, поджечь коридор, устроить шторм, огненный шторм, который сожжёт половину башни и все восемнадцать серых плащей и, может быть, заодно её саму...

Пальцы уже горели. Стекло перед ней начало пузыриться. Жар ударил в лицо, как из открытой кузнечной печи.

А потом она увидела Мику, входящую в разлом. И Арктура, протягивающего ей руку. И Элару, отступающую к ним спиной, по льду, который она сама создала, — отступающую к друзьям, а не от врагов.

И если я сейчас подожгу коридор, — подумала Лира с ледяной ясностью, которая приходит к людям в самые страшные секунды их жизни, — они не успеют выйти. Туман Элары поднимется от жара, разлом схлопнется от перепада, Мика не удержит дверь между мирами. Я не спасу себя. Я их похороню.

Огненный шторм не приведёт ни к чему — кроме похорон.

Лира медленно, судорожно выдохнула. Огонь в ладонях заструился вниз, под кожу, спрятался, заныл, как отрубленная рука. Она прижала лоб к обожжённому стеклу — стекло терпело, стекло было замёрзшим снаружи — и прошептала, зная, что не услышат, но произнося всё равно, потому что молчать было выше её сил:

— Идите. Идите. Я жива. Я увижу вас снова. Уходите, идиоты.