Орден рассвета

Мутанты не обменялись ни взглядом, ни жестом, пока не дошли до опушки леса, где деревья редели, уступая место кучам мусора и первым убогим лачугам Нижнего Города. Только там, на границе между дикой природой и человеческим отчаянием, Каэль на мгновение остановился. Он не посмотрел на Элару. Взгляд был устремлён в тёмный провал между двумя полуразрушенными домами — вход в подземный мир. Лишь слегка наклонил голову, давая понять: путь туда лежит здесь. И снова, без единого слова, они скользнули во тьму, навстречу крикам теней, боли исцелителя и шепоту разорванного времени. Миссия милосердия, рождённая из общего кошмара, началась в абсолютной, леденящей тишине.

Вельвет нашли первой. Не по карте или знаку, а по вибрации страха, что билась в воздухе тупика, как пленная птица. Это был узкий, мёртвый коридор в глубине канализационной сети, где стены, покрытые слизью и древними граффити, сходились, образуя каменную могилу.

Теневая манипуляторка была не тенью, а её антиподом — ярким пятном агонии в кромешной темноте. Она металась, движения были резкими, бессвязными, как у человека, пытающегося вырваться из паутины, которой не видит. Но паутина была видимой. Её собственные тени, оторванные от тела и наполненные искажённой магией, стали плотными, зубастыми, живыми. Они вились вокруг, как черные удавы с глазами-щелями, мерцающими отраженным светом из далекого люка. Тени не просто окружали, они говорили с Вельвет. Тихим, множественным шепотом, который сливался в гул, похожий на шум подземного потока.

Глаза девушки, широко раскрытые, были полны не просто ужаса, а потерянности. Это был страх ребенка, который обнаружил, что лучший друг превратился в монстра. В них читалось отчаяние от собственной силы, от себя самой. Она боролась не с внешним врагом, а с частью своей души, которая восстала.

Когда фигуры Каэля и Элары возникли из темноты на другом конце тупика, Вельвет застыла. Шепот теней усилился, стал агрессивным, угрожающим. Одна из них, самая крупная, попыталась обвить ногу, и девушка вскрикнула — коротко, болезненно.

— Они… они говорят… — голос был сдавленным, хриплым от напряжения. — Говорят, что я должна присоединиться… присоединиться к тьме… что уже часть её… что сопротивляться бесполезно… — Вельвет выдохнула эти слова, увидев их, не как спасителей, а как новых судей. В тоне была не надежда, а стыд и предчувствие осуждения.

Каэль не стал отвечать. Слова здесь были бесполезны. Они были лишь шумом, который мог спровоцировать тени. Лицо мужчины в полумраке было похоже на маску из белого камня — абсолютно непроницаемое. Он медленно, почти церемониально, поднял руку с опаловым перстнем. Камень не светился и втягивал окружающую темноту, делая пространство вокруг пальца еще чернее.

Но не атаковал. Атака была бы прямой конфронтацией, войной, которую тени, питаемые страхом Вельвет, могли только выиграть. Вместо этого Каэль перерисовал их, наложил поверх бунтующих теней иллюзию. Не грубую, не резкую. Не огонь или свет, которые могли бы испугать. Создал светлую, почти солнечную поляну. Ту, которую Вельвет могла видеть в детстве, до того как магия стала проклятием. Иллюзия была мягкой: теплый золотой свет, фильтрующийся через листья молодых деревьев, пятна полевых цветов (возможно она любила их), шелест травы под легким ветерком. И самое главное — в этой иллюзии теней не было. Они просто исчезли, растворились в свете. Реальные, зубастые тени замерли, сбитые с толку. Их шепот сменился на растерянное, низкое гудение. Они не могли атаковать то, чего не видели, то, что противоречило их природе. Иллюзия Каэля была не силовой стеной, а концептуальным парадоксом для них. Это дало Эларе секунду. Не для атаки.

Элара понимала. Заморозить Вельвет — значит заморозить её страх, сделать вечным, физическим. Это могло сломать девушку окончательно. Криока сконцентрировалась не на мутантке, а на влаге в воздухе — густой, насыщенной сыростью подземелья. Не вытягивала холод изнутри себя (это было опасно), использовалА внешний ресурс.

Вокруг Вельвет, прямо над иллюзорной поляной, возникла тонкая, сверкающая сфера изо льда. Она была не твердой стеной, а скорее многослойным, прозрачным пузырем, похожим на замороженный мыльный раствор. Элара не сжимала, не ограничивала. Изолировала. Звуки, шёпоты извне, приглушились. Гул теней стал далеким, как шум моря через толстое стекло. Внутри сферы оставался только мягкий свет иллюзии и тишина. Собственный, искаженный внутренний голос Вельвет тоже потерял свою резкость, отраженный и рассеянный ледяными стенками.

Вельвет, дрожа, сначала отпрянула от ледяной поверхности, но затем, ощутив не холод (Элара контролировала температуру), а гладкую, твердую опору, прижалась к ледяной стене, как к спасительной скале в бушующем море. Она закрыла глаза, вдыхая глубоко. Когда открыла их снова, в глазах появилась искра понимания. Не надежды, но понимания. Она увидела не двух магов, пытающихся её подавить, а двух… союзников? Использующих свои проклятые силы не для разрушения, а для создания барьера, для подавления хаоса.

— Он… — голос девушки был тихим, но уже более четким, звучащим внутри ледяного купола, — он в сердце руин… Кристалл… но не просто зовёт… плавит нас. Смешивает, — Вельвет посмотрела прямо на Каэля, взгляд был острым, пронзительным, несмотря на остаточный страх, — и ваш картинки… и её лёд… он делает Кристалл сильнее, опаснее. Для нас.

Элара протянула ей свою руку, как ещё неделю назад в старой кузнице успокаивала Лиру Флинт, теперь перед ней была девушка, которую нельзя оставлять одну. Не Элси, что-то сложнее, судьба Вельвет зависела от тени, в подземелье тень была везде…

Рена нашли в затопленной камере, когда-то бывшей частью старой насосной станции. Вода доходила до колен, маслянистая и холодная, отражала трепетный свет самодельного факела, закрепленного на ржавой балке. В центре этого мрачного озера стоял Рен, но это был не спокойный, сосредоточенный целитель Инквизиции. Его фигура была сгорблена, сотрясалась от беззвучных рыданий, которые вырывались наружу прерывистыми, хриплыми всхлипами. Перед ним на импровизированных носилках из обломков лежал другой изгой, молодой парень с бледным, искаженным болью лицом. Левая рука была неестественно вывернута, кость явно пробила кожу в двух местах. Но это была не самая ужасная деталь. Под пальцами Рена, которые дрожали так, что едва мог их контролировать, происходило не исцеление, а кощунство. Золотистое, теплое свечение, обычно струящееся из рук, теперь было тусклым, пропитанным черными прожилками, как гнилой мрамор. И на теле пострадавшего, вокруг раны, плоть покрывалась теми же чёрными, паутинообразными прожилками. Они медленно, неумолимо ползли вверх по руке, и с каждым их миллиметром парень слабел, его дыхание становилось поверхностным. Рен не лечил. Он заражал. Дар превратился в яд, и он, осознавая это, не мог остановиться, застряв в петле ужаса и саморазрушения.

Вельвет, шедшая теперь между Каэлем и Эларой, тихо ахнула и прикрыла рот рукой. Её собственные тени, теперь снова послушные, но тревожно плотные у ног, заволновались. Манипуляторка видела в этом отражение своего недавнего кошмара — потерю контроля над самой сутью себя.

Каэль шагнул вперед, лицо исказила гримаса. Волна чужой, физической и душевной боли от Рена и его жертвы обрушилась через гипертрофированное восприятие. Это было острее, чем крики Вельвет. Это был вкус крови, запах страха, тактильное ощущение ломающихся костей и разрывающейся плоти. Он стиснул зубы, и на висках выступили капли пота, несмотря на холод. Говорить было бесполезно. Рен был глух ко всему, кроме собственного отчаяния. Поэтому Каэль снова прибегнул к иллюзии. Но на этот раз это был не успокаивающий образ. Это был жестокий, но необходимый обман. Он не стал пытаться вырвать Рена из реальности полностью — это могло убить пациента. Вместо этого наложил тонкий, избирательный слой иллюзии прямо на восприятие Рена. Он заставил целителя увидеть свои руки чистыми, излучающими ровный, целебный золотой свет, без единой черной прожилки. Заставил увидеть рану на руке парня не как уродливый, зараженный разрыв, а как быстро затягивающуюся здоровой, розовой плотью. В реальности черные прожилки продолжали ползти, но для Рена они исчезли.

Эффект был мгновенным. Рен замер. Его рыдания сменились глубоким вздохом облегчения. Напряжение, сводившее тело, чуть отпустило. Он не исцелил никого, но иллюзия разорвала петлю отчаяния в сознании. Парень поверил, что дар снова работает. И эта вера, хоть и ложная, дала ему психологическую передышку, момент, чтобы перевести дух и ослабить хватку над силой, которая выходила из-под контроля.

Элара, наблюдая с ледяной отстраненностью, оценила ситуацию не как драму, а как тактическую проблему. Иллюзия Каэля решала проблему Рена. Но проблема пациента оставалась. Кровотечение, шок, и что хуже всего — расползающаяся тёмная энергия, инфицирующая тело.

Она не стала ждать. Пока Каэль удерживал иллюзию, а Рен, всхлипывая, смотрел на свои "чистые" руки, Элара сделала шаг через воду. Её движение не нарушило поверхности — вода вокруг её сапог мгновенно покрылась тонким, хрустальным льдом. Она подошла к носилкам и, не глядя в лицо стонущему парню, положила ладонь на его повреждённое предплечье, чуть выше раны.

Криокинея не пыталась исцелить. Это было не её дело, и сейчас невозможно. Элара применила принцип стазиса. Мгновенный, сконцентрированный холод, вырвавшийся из её пальцев, был таким интенсивным, что воздух вокруг руки затрещал. Плоть, кость, кровь — всё в области раны и на несколько сантиметров вокруг мгновенно заморозилось в монолитный блок прозрачного, голубоватого льда. Кровотечение остановилось моментально. Чёрные прожилки, достигнув ледяного барьера, замерли на месте, не в силах преодолеть абсолютный нуль, который был не магией в привычном смысле, а физическим состоянием материи. Это не было исцелением. Это была отсрочка приговора. Рука парня была теперь в ледяной ловушке. Но он был жив, и инфекция (или что-то хуже) была локализована.

— Ты… ты что сделала? — прошептал Рен, всё ещё находясь под влиянием иллюзии, глядя на замороженную, но в его восприятии "здоровеющую" руку. В голосе была усталость и смутная надежда.

— Стабилизировала, — холодно ответила Элара, отнимая руку. На кончиках пальцев еще клубился морозный пар. — Твой дар отравлял. Сейчас он просто не умирает.

Её слова, резкие как удар льда, вернули Рена к реальности быстрее, чем что-либо ещё. Иллюзия Каэля дрогнула и рассеялась. Рен увидел правду: свою руку, всё ещё пронизанную угасающими черными прожилками, и руку товарища, скованную ледяным саркофагом. В глазах вновь вспыхнул ужас, но теперь в нём была и доля понимания, и страшная благодарность. Он кивнул, не в силах вымолвить слова, и плечи снова содрогнулись, но теперь уже от истощения, а не от безумия.

Вельвет, наблюдавшая за всем этим, молча подошла и осторожно положила руку Рену на плечо. Её прикосновение было легким, был молчаливый знак: Я понимаю. Я тоже там была. Тени манипуляторки мягко обвили его ноги, не угрожая, а как будто пытаясь поддержать. Они были чужими, изгоями, сломанными инструментами, но в этот момент их поломки странным образом состыковались, позволяя им держаться на плаву в одном бушующем море.

Мику нашли не в месте, а в состоянии. Она блуждала в круговой камере, где когда-то, судя по остаткам механизмов, находился гигантский маховик. Теперь это пространство было искажено. Воздух мерцал, как над раскаленным камнем, и в этих мерцаниях вспыхивали обрывки других времен: тень от маховика, вращающегося с грохотом; лужа стоячей воды, которой не было под ногами; внезапный запах озона, сменяющийся запахом пыли и плесени. И в центре этого хаоса металась Мика — девочка лет двенадцати, с растрепанными светлыми волосами и глазами, в которых плясали отражения несуществующих огней.

Она не просто видела время разорванным. Хронома жила во всех обрывках сразу. И когда девочка смотрела на них, взгляд был ужасающе пустым или пронзительно осознанным — на долю секунды.

— Бабушка? — голосок, тонкий и растерянный, прозвучал, глядя на Элару. В следующее мгновение её глаза широко раскрылись от ужаса, уставившись на то же место: — Монстр! Уходи!

Потом она повернулась к Каэлю, и на лице появилась детская радость:

— Папа! Ты нашел меня!

И снова сдвиг, взгляд скользнул мимо, как будто его вообще не существовало:

— ...пусто... здесь никого нет... только эхо...

Вельвет, стоявшая чуть сзади, сжалась. Её тени заволновались, потянулись к мерцающим временным разломам, как бы ощущая в них родственную хаотичную энергию.

— Она застряла... — прошептала Вельвет, — везде и нигде. Как мои тени в тупике, но... это хуже.

Прямое воздействие было бесполезно. Успокаивающие образы, как с Вельвет, не работали, они могли быть восприняты как угроза из «прошлого» или «будущего». Приказ или физическое удержание могли обернуться катастрофой, если бы Мика восприняла это как атаку из одного из своих временных срезов.

Каэль наблюдал, лицо было бледным. Он видел не просто девочку, чувствовал рвущуюся ткань реальности вокруг неё, тот самый хаос, который выворачивал восприятие наизнанку. И понял. Чтобы достучаться, нужно не противостоять хаосу, а принять правила. Сделать нечто рискованное до безумия.

— Держите её в поле зрения, но не приближайтесь, — тихо сказал мутант, не отводя взгляда от Мики. — И не пытайтесь меня «вернуть», что бы ни случилось.

Элара лишь слегка приподняла подбородок в знак понимания, её глаза сузились, анализируя паттерны мерцаний. Криока приготовилась в любой момент создать ледяной барьер, если пространство вокруг Мики начнет физически рваться.

Каэль закрыл глаза на секунду, сделал глубокий вдох, а затем шагнул навстречу мерцающему полю. Не создавая иллюзию вне себя, он раскрыл восприятие, ослабив внутренние защиты. И впустил хаос Мики в себя. Это было похоже на то, как если бы в его череп ворвался ураган из разбитых зеркал, каждое из которых отражало кусочек времени. Боль, оглушительный шум воспоминаний, которых у него не было, чувство дезориентации, от которого свело желудок. Каэль застонал, но устоял.

И тогда он начал ткать. Не подавляя этот хаос, а отражая и упорядочивая. Создал вокруг себя и Мики сложную, многослойную иллюзию. Это не была одна картинка. Это был живой калейдоскоп, где каждый временной сдвиг, который видела Мика, немедленно находил свое место в логической (пусть и сюрреалистичной) последовательности. Если хронома видела его «стариком», иллюзия ненадолго делала его седым, но затем плавно возвращала к «отцу», а потом к «незнакомцу». Если видела камеру разрушенной, иллюзия показывала процесс разрушения в обратном порядке, сводя всё к текущему моменту. Он стал предсказуемым якорем в её потоке безумия. Изменчивый образ был единственной константой — константой, которая менялась согласно её искаженному восприятию, но делала это по понятным, повторяющимся правилам.

— Смотри... — голос Каэля прозвучал странно, эхом отраженным в иллюзии, но четким. — Вот сейчас я твой папа. А теперь я просто человек, который хочет помочь. Видишь? Это закономерность. Это правило.

Мика замедлила свою бесцельную беготню. Её взгляд, блуждавший по всему пространству, начал фокусироваться на нём. Сначала на долю секунды, потом на две. Дыхание, ранее частое и поверхностное, стало глубже.

— Правило? — переспросила девочка, и в голосе прозвучала первая нота любопытства вместо чистого страха.

— Да, — сказал Каэль, чувствуя, как его собственное сознание начинает скользить по краю пропасти, удерживаемое лишь титаническим усилием воли, — следуй за правилом. За мной.

Он начал медленно, очень медленно отступать из эпицентра временных разрывов. Иллюзия вокруг них двигалась вместе с ним, как защитный пузырь упорядоченного хаоса. Мика, завороженная, сделала шаг. Потом еще один. Она шла за своим «правильным» отражением, за якорем, который сделали для неё.

Когда вместе пересекли невидимую границу, где мерцания воздуха сменились ровной, мрачной реальностью подземелья, Каэль позволил иллюзии рассеяться. Не резко, а как тающему туману.

Для Мики мир резко встал на место. Она моргнула, огляделась, увидела Элару, Вельвет, и наконец самого Каэля, который был просто мужчиной с опаловым перстнем, а не калейдоскопом образов.

— Я... я здесь? — тихо спросила хрония.

— Ты здесь, — хрипло подтвердила Вельвет, делая осторожный шаг вперед. Её тени мягко легли на пол рядом с Микой, не касаясь, как бы обозначая безопасную зону, — и мы здесь. В одном времени.

Но цена была высока. Каэль едва устоял на ногах. Волна тошноты и головокружения накатила на него. Лицо было мокрым от холодного пота, дыхание сбившимся. Он пошатнулся, и мир поплыл перед глазами, но не упал. Элара была рядом. Она молча и стремительно поддержала под локоть. Её прикосновение было обжигающе холодным — не магически, а просто потому, что кожа Элары всегда была такой, — но невероятно твёрдым. Хватка была как стальной прут, не позволяющий рухнуть. Криофорка не произнесла ни слова утешения, не спросила, в порядке ли он. Её действия говорили сами за себя: ты сделал свою часть. Теперь я не дам тебе упасть.

— Спасибо, — выдохнул он, опираясь на её ледяную, но надежную поддержку.

Элара лишь кивнула, но взгляд уже анализировал состояние Мики и общую ситуацию.

— Теперь нас четверо, — констатировала Элара, и в голосе прозвучала не эмоция, а факт, который нужно было принять и с которым нужно было работать. — И двое из них небоеспособны. Нам нужна точка сборки. Пока не поздно.

Глава 4

Рен… Мика и Элси находят частицы Кристалла.

Вода медленно стекала по стенам затопленной камеры, оставляя тёмные, влажные следы. Тишина была густой и тяжелой, как вата, забившая уши после рыданий. Рен сидел на холодном камне, сжимая в ладонях свои руки. Руки, которые должны были исцелять. Он заставил себя посмотреть на них. Под искусственной чистотой, которую наложил на его сознание тот странный изгой с пронзительными глазами, плоть все еще пульсировала чёрными прожилками. Они были похожи на трещины в стекле, на корни чего-то чужого, глубокого и ядовитого. Каждый раз, когда Рен пытался сосредоточиться, чтобы ощутить привычный поток светлой энергии, в ответ возникала лишь тупая, выворачивающая наизнанку боль и образы: тени, шепчущие на неизвестном языке, холодное касание незримых пальцев.

Он обманул меня. Рен сжал зубы. Каэль. Он дал ему увидеть чистую кожу, затягивающуюся рану. Это была иллюзия, красивая и безжалостная ложь. Но почему? Чтобы дать передышку? Или чтобы скрыть истинный масштаб уродства, которое теперь жило в самом Рене? Другая. Элара? Ледяная, без эмоций. Она просто заморозила плоть, остановив процесс. Не исцелила. Заколотила болезнь в клетку, словно опасного зверя. Это была отсрочка. Но не ответ. И третья… девочка. Вельвет. Она стояла чуть позади, не вмешиваясь, но её глаза, огромные, слишком взрослые для такого маленького лица, наблюдали. Они не выражали страха или отвращения. Просто видели. И в этом было что-то более пугающее, чем любая магия.

Рен медленно поднялся. Его тело дрожало от остаточных судорог и холода. В памяти, как чёткие миниатюры на страницах запретного манускрипта, всплывали три портрета: Каэль. Сила, которая манипулирует восприятием, создает миры из воздуха. Нестабильный. Рискованный. Возможно, опасный. Элара. Ледяная логика. Контроль, стазис, остановка. Не лечит, но блокирует. Методичная, холодная, как скала. Вельвет… неизвестно. Наблюдатель. Возможно, что-то большее.

Мутанты. Изгои с искаженными силами. На них охотилась Инквизиция. Рен знал устав: любая неконтролируемая, искаженная магия — это угроза. Её источник должен быть изучен, нейтрализован или уничтожен. Он сам был изгнан за «нечистые ритуалы». Но тогда Рен думал, что это ошибка, недоразумение. Теперь… теперь он чувствовал эту черноту внутри себя. Каждое исцеление оставляло метку. Каждая метка высасывала жизнь. Он становился орудием. Орудием чего? Тьмы? Порчи?

Мутанты хотели помочь? Или они просто собирали таких, как он, для каких-то своих целей? У изгоев нет ордена, нет кодекса, нет дисциплины. Они хаос.

А Инквизиция… Инквизиция — это порядок. Это структура. Это знание. Да, они изгнали его. Но они действовали согласно закону. Возможно, теперь, с тем, что он видел и чувствовал… услышат его. Он может рассказать. О Каэле, который манипулирует реальностью. Об Эларе, которая замораживает жизнь. О Вельвет, которая… О себе, о том, как его сила превращается в яд. Это будет искупление. Возвращение. Путь к очищению.

Он не станет мутантом. Не станет частью этого хаоса.

Рен вытер лицо, на котором смешались вода, пот и слёзы. Он шагнул к выходу из камеры, шаги были тяжелыми, но решительными. В голове уже формировался отчёт: точные описания, локации, характеристики сил. Он знал, как это делать. Он был послушником, и знал процедуры. В сердце, холодная и твёрдая, как камень в груди, поселилась новая цель: найти путь назад. В Инквизицию. И предать тех, кто только что пытался — как он смутно понимал, но теперь отвергал — его спасти.

Тишина в камере окончательно поглотила последний след его присутствия. Только черные прожилки на стенах, похожие на те, что были на его руках, медленно расплывались в темной воде.

Рен шел по узкой, вымощенной грубым камнем улице Горного квартала. Солнце, пробивающееся сквозь плотные облака, бросало длинные, резкие тени, превращая мир в череду чёрных и белых полос. Его мысли были похожи на лабиринт: каждый поворот приводил к одной и той же стене — Инквизиции. Он прокручивал в голове возможные пути: как добраться до форпоста ордена, как пройти через проверки, как представить свой отчёт, чтобы его не сочли лжецом или… мутантом.

«Я не мутант», твердил он себе, глядя на руки, спрятанные в складках простого поношенного плаща. «Я — искаженный целитель. Это болезнь. Порча. Они должны знать, как её лечить. Они должны…»

Шаги парня были быстрыми, нервными. Он почти не смотрел по сторонам, сознание было поглощено внутренним монологом, полным самооправдания и страха. Он представлял холодные, строгие лица инквизиторов, их методичные вопросы, уже чувствовал облегчение от мысли о возвращении в систему, в порядок, где всё имеет название и процедуру.

Внезапное столкновение было физическим воплощением хаоса, который целитель так стремился избежать. Рен, не глядя, повернул в узкий проход между двумя домами и плечом в плечо столкнулся с девушкой, выходящей из него. Удар был не сильным, но резким, вырвавшим его из потока мыслей. Рен отшатнулся, автоматически бормоча: «Прошу прощения…»

Девушка, Крис, тоже отступила на шаг. Она была невысокой, с короткими, взъерошенными тёмными волосами и острым, внимательным взглядом. В её руках был сверток с хлебом, который крепко прижимала к груди, словно защищая. На её лице мгновенно вспыхнула смесь раздражения и тревоги.

— Смотри под ноги! — выпалила Крис, и голос был звонким, даже резким, но без настоящей агрессии, скорее, с оттенком привычной усталости от жизни в этом суровом квартале.

Рен, всё ещё погруженный в свои мысли о порядке и дисциплине, воспринял голос как резкость, как ещё один знак хаоса, неправильности этого мира изгоев. Его собственный страх и напряжение трансформировались в мгновенную, необоснованную вспышку раздражительности.

—А ты могла бы просто отойти, — сказал парень холодно. Его голос звучал более высокомерно, чем планировалось. Его можно было понять, ведь мозг всё ещё работал в режиме «подготовки к докладу инквизиторам». Любой, кто нарушал путь, казался препятствием на этой дороге к искуплению.

Крис замерла. Раздражение в её глазах сменилось на что-то более осторожное, изучающее. Девушка почувствовала не просто грубость, а странную, отстраненную напряжённость в этом человеке. Его глаза были слишком широко открыты, поза слишком скованна. Он выглядел… нездоровым. И не в физическом смысле.

— Отойти? — произнесла Крис медленно, почти шёпотом, но сейчас уже стала появляться опасная вибрация, как предвестник ветра перед бурей, — Это мой квартал. Я здесь живу. Ты кто такой, чтобы указывать, где мне стоять?

***

Отойдя от напряжённой улицы Горного квартала, мы перемещаемся в другой мир. В зелёный, живой мир леса на окраине города. Солнце здесь пробивалось сквозь кроны старых деревьев мягкими золотыми пятнами, а воздух был наполнен запахом влажной земли, хвои и цветущего дикого жасмина. Здесь, на опушке, две девочки медленно бродили по тропинке, которая больше была следом животных, чем дорогой людей.

Элси была похожа на лесного эльфа. У нее были тёмные, почти чёрные волосы, заплетённые в две неуклюжие, но тщательно сделанные косы, которые уже начали распускаться от ветра и движения. На простой, серой одежде были зелёные пятна, следы травы и земли. Самое странное, однако, были её руки. Кончики пальцев казались слегка окрашенными в мягкий салатовый оттенок, как будто Элси постоянно держала в них свежие листья. Когда девочка проходила мимо куста ежевики, один из пальцев невольно потянулся к ветке, и на мгновение казалось, что листья на ней стали чуть ярче, чуть живее.