Часики тикают

«…да, я понимаю ваши сомнения. Но это не просто часы. Это яйцо. Фаберже двадцать первого века, но с механизмом «Маяка»… Да, цех точной сборки, только Болтанкин и двое доверенных… Нет, Тихон Леонидович не знает. Он запретил бы. Он называет это «игрушками» и «блажью»… Корпус — горный хрусталь, огранённый вручную, с золотой насечкой в виде карты звёздного небы… Механизм — наш, калибр 1978 года, с ручной гравировкой винтов и мостов… Всего три штуки… Аукцион в Дубае в ноябре… Повторяю, это не для денег. Это для славы. Для памяти. Чтобы мир вспомнил, на что ещё способны руки и умы с «Маяка»…»

Анна застыла. Сердце заколотилось где-то в горле, перехватывая дыхание. Часы в виде яйца. Ограниченная серия. Цех точной сборки. Тайно от Молоткова. Каждое слово падало, как кусочек мозаики, складываясь в потрясающую картину. Это было не просто нарушение приказа. Это был акт творческого неповиновения, вызов, тихая, изящная революция. Попытка заявить о себе миру не криком, а шёпотом высочайшего мастерства. То, о чём она мечтала в своих файлах под названием «Мечта», здесь, в этом унылом царстве мазута и металла, уже воплощалось в тишине ночных смен — в металле, камне и свете.

Смелость пришла внезапно, на гребне этого откровения, вытеснив всю осторожность. Аня встала, закрыла ноутбук, взяла свой поднос и твёрдыми шагами направилась через весь зал к столику Айрис. Та, почувствовав движение, оборвала разговор коротким «Перезвоню» и опустила телефон на стол, не оборачиваясь. Но когда Анна остановилась рядом, Айрис медленно подняла на неё свой спокойный, непроницаемый взгляд. Её карие глаза были как два тёмных озера в безветренный день — гладкие и глубокие.

—Можно? — спросила студентка. Голос прозвучал твёрже и ниже, чем она ожидала.

Айрис молча, почти невесомым движением кивнула, убирая телефон в карман платья. Её манера держаться была безупречна. Ни тени суеты, ни капли смущения.

Аня села напротив. Несколько секунд они молча измеряли друг друга взглядами. Кометновская чувствовала, как под водолазкой выступают мурашки от волнения и от ледяного спокойствия, исходившего от Айрис.

— Я… на прошлой неделе задержалась, — начала Анна, решив не играть в дипломатию, а бить прямо в цель. — Искала старые данные по энергопотреблению в архиве. И проходила мимо цеха точной сборки. Дверь была приоткрыта. Я видела свет. И… услышала голоса. Ваш и Болтанкина. Я не подслушивала специально, — добавила она чуть виновато. Конечно это была ложь, но зачем говорить, что у Ани был свой проект, с которым вроде бы согласился Молотков, а Болтанкина и Айрис студентка увидела просто, когда бежала мимо цеха.

Лицо Айрис не дрогнуло. Ни один мускул.

— Вы много чего можете увидеть и услышать на заводе после смены. Чаще всего — то, что это вам померещилось.

—Но это не померещилось, — настойчиво, но без вызова сказала Аня, решив играть до конца, — я услышала сейчас. Здесь. Про яйцо. Фаберже с механизмом «Маяка». И я видела тогда… чертежи. На столе у Болтанкина.

Теперь в глазах Айрис промелькнула искра не тревоги, а острого, хищного интереса.

— Вы экономист-практикантка, Анна. Вы должны говорить о рентабельности, окупаемости, рынке сбыта. О цифрах в этих ваших таблицах, — она едва заметно кивнула в сторону ноутбука Ани.

— Я говорю о выживании, — страстно, но тихо прошептала Кометновская, наклоняясь вперед. В её глазах горел настоящий, неконтролируемый восторг. — Рентабельно ли медленно умирать, производя никому не нужные болты и втулки? «Маяк» умрёт, если забудет, на что он способен. Забудет свою душу. Ваше яйцо… это и есть его душа. Воплощённая. Это не продукт. Это манифест. Прорыв. Это именно то, что нужно!

Наступила долгая пауза. Айрис отпила маленький глоток остывшего чая из пластикового стакана. Её движения были по-прежнему размеренны, экономны.

— Тихон Леонидович Молотков… считает иначе, — наконец произнесла казашка, ставя стакан на стол. — Он живёт прошлым. Славой советского оборонного заказа, когда планы спускались сверху и нужно было только выполнять. Он верит в план, в тоннаж, в верность «традиционным партнёрам», которые платят копейки. Всё остальное блажь, отвлекающая от главного. Он запретил Виталию тратить время и ресурсы на «украшательства». Поэтому мы делаем это тайно. На списанных, но идеально точных материалах, которые Болтанкин копил годами, как белка орехи. На энтузиазме. На вере.

— Почему вы мне это рассказываете? — выдохнула Аня, всё ещё не веря в эту внезапную откровенность.

— Потому что вы услышали. Не отвернулись, не побежали докладывать. Потому что в ваших глазах я вижу не расчет, не страх, а огонь. Тот же огонь, что горит у Болтанкина у станка в три часа ночи. И… — она сделала крошечную, едва уловимую паузу, — потому что я видела ваш эскиз. На столе в отделе. «Время в деталях». Красиво. Наивно. Романтично. Но… в правильную сторону.

Аня ахнула, и краска хлынула ей в щёки.

—Вы видели? Но я… я его в стол убирала.

— Я библиотекарь, — сказала Айрис, и в уголке её рта дрогнуло подобие улыбки, тонкой, как лезвие. — Моя работа — замечать информацию. Всю. Видимую и невидимую. Вы хотите изменить завод цифрами, расчётами, бизнес-планами. Мы хотим изменить его красотой, мастерством, легендой. Возможно, наши пути… не так уж далеки друг от друга.

Всё вдруг встало на свои места с громким, почти физически ощутимым щелчком. Айрис и Болтанкин были не агентами Вандербильта, не вредителями. Они были партизанами. Подпольными художниками, алхимиками, пытавшимися спасти честь и душу завода своим, дерзким и прекрасным способом. Их секретность была вызвана не злым умыслом, а необходимостью обойти слепой консерватизм Молоткова.

— А Вандербильт? — тихо, почти беззвучно спросила Аня. — Вы с ним… он что-то знает?

— Не имеем и не хотим иметь ничего общего, — холодно, с лёгким презрением отрезала Айрис. — Он падальщик. Ищет гниль, слабость, чтобы пожрать труп. Мы пытаемся труп оживить. Вдохнуть в него новую, роскошную жизнь. И мы будем благодарны, если ваши цифры и отчёты… — казашка слегка наклонилась вперед, и её голос стал тише, но оттого ещё весомее, — не упомянут случайно о наших ночных экспериментах в документах для Тихона Леонидовича. Пока не пришло время. Пока яйцо не будет готово.

Аня кивнула, чувствуя, как в груди расправляется камень. Она поняла. Перед ней был союзник другого рода. Не такой открытый и эмоциональный, как Кир. Не такой яростный и прямой, как Соня. Молчаливый, таинственный, хладнокровный, но невероятно мощный в своей преданности делу и своей тихой, несгибаемой силе.

— Я ничего не видела и не слышала, — твёрдо сказала Аня. — Но… когда ваше яйцо будет готово, я очень, очень хочу на него посмотреть. Не как экономист. Как… зритель.

— Возможно, — Айрис встала, её движения были плавными и бесшумными, как у большой кошки. — Сначала надо его сделать. И спасти завод от падальщиков. Казашка кивнула Ане едва заметным, но полным смысла кивком и вышла из столовой, растворившись в коридоре так же тихо, как и появилась.

Аня осталась сидеть за столом, глядя на остывшую котлету, закрытый ноутбук и пластиковый стакан с недопитым чаем. Внутри у неё бушевала буря из эмоций: облегчение, восторг, тревога и совершенно новая, головокружительная надежда. У завода была не только гниющая плоть и паразиты. У него была тайная, бьющаяся живым пульсом душа.