Пако Аррайя. U.S.

– Но что, есть еще страны, где все по-человечески? – сетовала она, посасывая кусок сахара: она пила чай вприкуску. – Мы жили в местечке под Гродно, хорошо жили, все вместе: евреи, поляки, белорусы, потом пришли русские. Потом началась война, и – кстати, чтобы вы про русских плохо не думали, – они нас первых эвакуировали. Они как-то знали, что немцы хотят евреев уничтожить. Они не имущество спасали, не станки всякие, не продовольствие – картофель там, капусту, свеклу, я знаю? Нет, они увезли людей. Так что вы можете говорить про русских что хотите, но у них есть сердце.

В подобные моменты, когда, по мнению миссис Черник, человечество проявляло свои лучшие качества, она всегда счастливо вздыхала. Голда потянулась за новым кусочком сахара и продолжала:

– Да, в Узбекистане было тяжело. Это в Советском Союзе, но в Азии, нас туда отправили. Врать не буду, там было тяжело. Но что, кому-то в войну было легко? И все равно наша семья выжила: и отец, и мать, и трое моих младших братьев – мне-то уже двадцать один год был. А все наши родственники и соседи, кто остались в Гродно, все погибли.

На данном этапе повествования – а я впоследствии слышал историю ее скитаний не один раз – Голда с силой зажмуривалась, потом доставала из рукава блузки клетчатый платок, вытирала набежавшие на глаза слезы и с громким трубным звуком высмаркивалась. Затем, убедившись, что я тоже тронут ее воспоминаниями, продолжала.

– Да-а. Сестра отца только спаслась. Она была замужем за поляком, они оказались по ту сторону границы, в Белостоке. Русские сначала Белосток себе взяли, когда с немцами делили Польшу, а после войны отдали его назад полякам. И мы поехали туда к моей тете. Так знаете что? Поляки бросали камни в окна поезда, который вез нас домой. Вот мы и решили перебраться сюда. И что? Вы, наверно, не знаете, но еще лет десять назад в Нью-Йорке – в Нью-Йорке! Что уж тут говорить про этих фермеров с Запада или с Юга! – на входе в некоторые рестораны были таблички: «Негры и евреи не обслуживаются». Я сама их видела, своими собственными глазами!

Посетительница решила, что теперь пришел черед мне рассказать свою грустную историю изгнанника, и, сложив руки на животе, замолчала.

– А мне в Америке нравится, – честно и, наверно, немного неучтиво сказал я.

Я тогда был молодым и, найдя Джессику, снова ждал от жизни лучшего. Я тут же пожалел о своей неделикатности – ну что не поддержал критический настрой своей посетительницы. Но Голда вдруг расхохоталась и даже стукнула кулаком по столу в знак удовольствия:

– Вы как мой сын! Такой же неисправимый оптимист!

Через неделю она заглянула снова.

– Хорошо, что вы на месте, – радостно поприветствовала меня она, деловито раскрывая для просушки огромный зонт. Шел сильный дождь, и Голде пришлось его свернуть, чтобы пройти в дверь. – Я принесла нам пирожков. Вы любите с капустой?

Я был рад, когда она заходила. У меня никогда не было бабушки, а вокруг Голды всегда ощущался ореол любви и заботы – всего, чего хочется внукам. Ну разве что она не брала меня на колени. Она старалась ради своего сына, который недавно открыл страховую компанию и отчаянно искал, кому бы всучить полис. Совсем, как я: открыл турагентство и думал, кого бы заслать от нас куда подальше.