Новый завет. Том 3

4) Так как никакой любви к ближнему нет, никогда не было и никогда не будет,– я занимаю четвёртую позицию, которая исключает:

– Эгоистическую манипуляцию человеческими страстями (Карнеги);

– Индивидуалистическое суждение о том, «когда казнить и когда помиловать ближнего», потому что когда МАШИНА (бессознательность) выносит «суждение», она называет «правильным» то, что является правильным для неё. Если Карнеги манипулирует «жертвой» в режиме монолога, то Шостром манипулирует собеседником в режиме диалога: он признаёт правду своего собеседника, и говорит: «– Да, старик! Возможно, ты по-своему прав…»,– но «правда» вопрошающего всё равно остаётся главенствующей, доминирующей, так как его индивидуальное «я» не будет защищать чужие интересы в ущерб себе – делая это чисто автоматически. Таков индивидуалистический эгоизм Эверетта Шострома;

– Альтруистическую любовь к ближнему Михаила Дронова, которая является чистейшим христианским вымыслом и опирается на принципы, которые не имеют психологических корней в существовании. А религиозные миражи и абстракции, основанные на вере – это не корни. Возлюбить – да! Ближнего – нет! Я просто обречён возлюбить «Пчелу», потому что сам являюсь пчелой. Но возлюбить «Муху» – паразитическое существо, основное предназначение которой – гадить; вот этого вы от меня не дождётесь.

Моя позиция беспощадного реализма чем-то напоминает индивидуализм, потому что истекает из индивидуального «Я» человека № 4 и человека № 5 (Классификация Петра Успенского). Это подлинный индивидуализм, лишённый эгоизма, так как у человека № 4 уже начал формироваться «магнитный центр» и уже почти полностью отброшена самость и субъективность суждений. Это объективизм, основанный на осознанности, не-механичности, трезвости, отсутствия страха, жадности и неудовлетворённости в чём-то. А тот, кто не озабочен абстрактными поверьями – ни в чём не нуждается, не подвластен воздействию отрицательных эмоций (реагирование) и не раскачивается на волнах изменчивых эго-суждений,– может только отражать реальность (отклик), а не выдумывать и не вымучивать её, занимаясь умственными, эмоциональными и религиозными заблуждениями. И только из такого возмужавшего внутреннего сознания не привязанности к внешнему миру, может расцвести подлинное понимание и подлинное чувство любви к своим собратьям. А не ко всем людям.

Метафизическое мировоззрение Фёдора Михайловича Достоевского. В интерпретации Владимира Соловьёва.

«Вот вы ищите убить Меня – человека, сказавшего вам Истину». (Новый Завет.)

«Не смущаясь анти-христианским характером всей нашей жизни и деятельности, не смущаясь безжизненностью и бездеятельностью нашего христианства, Достоевский верил и проповедовал христианство живое и деятельное, вселенскую Церковь, всемирное православное Дело. Он говорил не о том, что есть, а о том, что должно быть. Он говорил о вселенской православной Церкви как о задаче всечеловеческого соединения во имя Христово и в духе Христовом – в духе любви и милосердия, подвига и самопожертвования. Истинная Церковь по Достоевскому, есть всечеловеческая и в ней должно исчезнуть разделение человечества на соперничающие и враждебные между собою племена и народы. Все они, не теряя своего национального характера, а лишь освобождаясь от своего национального эгоизма, должны соединиться в одном общем деле всемирного возрождения. И говоря о России он не имел ввиду национального обособления. Назначение русского народа он полагал в служении истинному христианству. Он считал Россию избранных народом Божиим, но избранным не для соперничества с другими народами и не для господства и первенства над ними, а для свободного служения всем народам и для осуществления в братском союзе истинного всечеловечества и вселенской Церкви.

Достоевский никогда не идеализировал народ и не поклонялся ему как кумиру. Он верил в Россию и предсказывал ей великое будущее. И главным задатком этого будущего была в его глазах – слабость национального эгоизма и исключительности в русском народе. Он указывал на главную черту в русском народе – сознание своей греховности, неспособность возводить своё несовершенство в закон и право, и успокаиваться на нём. Отсюда требование лучшей жизни, жажда очищения и подвига. Без этого нет истинной деятельности ни для отдельного лица, ни для целого народа. Как бы глубоко не было падение человека или народа, какою бы скверной ни была наполнена его жизнь, он может из неё выйти и подняться, если хочет, если признаёт свою дурную действительность только за дурное, за факт, которого не должно быть и не возводит своего греха в правду. Но если человек или народ не мирится со своей дурной действительностью и осуждает её как грех – это уже значит, что у него есть предчувствие другой лучшей жизни, того, что должно быть. Вот почему Достоевский утверждал, что несмотря на свою греховную сущность, но в глубине души своей русский человек носит другой образ – образ Христов, и когда придёт время, покажет этот Христов образ другим народам и привлечёт их к нему, исполнив миссию объединения.

Истинное христианство не в том, чтобы соединить все народы одной верой, а в том, чтобы примирить все человеческие дела в одно всемирное общее дело. Без ОБЩЕГО ДЕЛА и общая вселенская вера была бы только отвлечённой формулой и мёртвым догматом. А это воссоединение высших человеческих дел в христианской идее, Достоевский не только проповедовал, но и показывал сам в своей собственной деятельности. Он был религиозным человеком, свободным мыслителем и могучим художником. Эти три высшие дела были объединены во всю его деятельность. В своих убеждения он никогда не отделял истину от добра и красоты, и никогда не ставил красоту отдельно от добра и истины. Добро, отделённое от истины и красоты, есть только неопределённое чувство, бессильный порыв. Истина отвлечённая есть пустое слово. А красота без добра и истины есть кумир. Открывшаяся в Христе бесконечность человеческой души, способную вместить в себя всю бесконечность божества – эта идея есть и величайшее добро, и высочайшая истина, и совершенная красота. Истина есть добро, мыслимое человеческим умом. Красота есть то же добро и та же истина, телесно воплощённая в живой конкретной форме. И полное воплощение красоты во всём, есть конец и цель, и совершенство. Вот почему он говорил, что красота спасёт мир.

Мир не должен быть спасён насильно и задача не в простом объединении в одно общее дело. Если общее дело им навязано, если люди соединены слепым инстинктом или внешним принуждением,– то хотя бы такое всеединство распространялось на всё человечество, это не будет истинным всечеловечеством, а только огромным «муравейником». Это образчики деспотических муравейников. Против такого муравейника и восставал Достоевский, видя в нём прямую противоположность своему общественному идеалу. Его Идеал требует не только единения всех людей и всех дел человеческих, но человеческого их единения в вере Идеальному. ДЕЛО НЕ В ЕДИНСТВЕ, А В СВОБОДНОМ СОГЛАСИИ НА ЕДИНСТВО. Дело не в великости и важности общей задачи, а в добровольном её признании и добровольном служении.

Окончательное условие истинного всечеловечества есть – Свобода. Но где же ручательство, что люди свободно придут к единению, а не разойдутся во все стороны, враждуя и истребляя друг друга, как это мы и видим? Ручательство одно: бесконечность души человеческой в служении истине, добру и красоте, служении всеобщему делу. (Сотовая система Ковчегов – всемирная Пасека, вот служение всеобщему универсальному Делу! Прим.)

Вера в эту бесконечность души человеческой дана Христом. Из всех религий одно христианство рядом с совершенным Богом ставит совершенного человека, в котором полнота божества обитает телесно. Полная действительность бесконечной человеческой Души осуществлена во Христе. А потенциальная возможность Искры этой бесконечной Души, существует во всяком человеке, даже на самой низкой ступени Падения. И это показал нам Достоевский в своих любимых типах». (Вл. Соловьёв. «Три речи в память Достоевского».)

Ни добавить, ни убавить: всё в десятку. Официальную Церковь на свалку, так как она продажна и коррумпирована… И начинаем строить вселенскую Церковь Христа. Христос звонил из рая: отвешал сердечный поцелуй и дал Крышу; теперь нас крышует и курирует наш дорогой и любимый Учитель. Аллилуйя, братья и сёстры! Чупакабра абракадабра, злая крокозябра. Аминь. Матерь Божья прослезилась и помахала платочком из рая.

«Майор Звягин», Михаила Веллера, почти реальный персонаж – сильный, умный, жертвенный, героический и карающий подлость. Это не идеальный литературный персонаж, это реальный жизненный персонаж с реальным представлением о жизни. Но опять же… не совсем! Ну не укладывается в сознании простого среднестатистического человека, как такой положительный и легендарный персонаж на протяжении всего повествования пьёт только одно молоко. Ну не убедительно это! А жизненная правда базируется только на убедительности. Наша культура сложилась таким образом, что народное сознание лучше поймёт выпивающего героя, чем образцового трезвенника. Ну не любим мы святош! И вот что неясно: а как майор Звягин снимает сильные жизненные стрессы и запредельные психические нагрузки – молоком?

Иван Ильин не может сделать то, что может сделать простой человек,– а это и есть один из невидимых барьеров, которые стоит между читателями и автором. Можете ли вы себе представить, чтобы Ильин матюгнулся? Боже упаси! Он ведь святой, безгрешный. А это как раз то, с чем я веду подсознательную битву в своей работе. Ильина невозможно ни в чём осудить – он слишком правильный. Абсолютная правильность приедается и претит, абсолютная неправильность тоже – это две крайности, которые надоедают и вызывают ту или иную степень неприятия, неприязни. А вот правильно-неправильное поведение такой неприязни не вызывает. В суфизме – духовная традиция дервишей – учителя не стараются выглядеть мудрыми. Частенько они корчат из себя идиотов и придурковатых. Это, например, любил делать Насреддин, прикидываясь пьяным в хлам, будучи абсолютно трезвым. И в то время, как над ними потешаются невежды, они (мастера) потешаются над этими невеждами, видя, как легко их ввести в заблуждение. Эту технику Дон Хуан называл «контролируемой глупостью»: при помощи этой техники мастер контролирует всё, что происходит вокруг него в то самое время, как может сложится ошибочное впечатление, что он не контролирует ничего, прикидываясь придурковатым.

Искусство подставить себя под удар – это не слабость, это завладение большей жизненной амплитудой, территориальным императивом произведения, жизненным пространством: тот, кого можно легко назвать дураком – легче может одурачить умного, который владеет меньшим жизненным пространством. А завладение большим жизненным пространством – это один из аспектов смысла жизни. Для этого нужно уметь превращать слабость в силу, а силу в слабость. Праведность – это сила, а грех – слабость. Но разве вы не знаете о том, что сила, как и праведность, может сильно унижать, задевать достоинство другого человека, или, если хотите, задевать его слабость? Это то, чем любил заниматься Сократ: своим тонким сарказмом он выставлял своих оппонентов на посмешище, приписывая им те добродетели, которыми они никогда не обладали. Финал известен. Сократ унижал человеческую слабость и порочность. Но даже лев может быть побеждён комаром, если верить басне Крылова. Если лев (Сократ) нарушает правила хорошего тона, то комары его достанут в любой точке пространства.