Солдат трех эпох Хроника жизни подпрапорщика Гришкина

В ту же минуту рядом с Проней глухо охнул и повалился на дно рва их взводный унтер-офицер, судорожно схватившись за пробитую пулей грудь. Затвор его винтовки так и остался полуоткрытым.

Наступил тот самый страшный, критический момент боя, когда цепь готова была дрогнуть, сломаться и побежать назад, подставив беззащитные спины под расстрел пулеметов. Еще секунда — и полк захлебнется в панике.

В этом кромешном аду двадцатилетний Прокофий Гришкин не дрогнул. В его крестьянской душе страх внезапно перегорел, уступив место чистой, холодной и яростной решимости. Он вспомнил родную Крапивку, вспомнил отца Григория и медную иконку на груди. Он понял: если сейчас не подняться — погибнут все его земляки, вся рота будет расстреляна в этих ледяных ямах.

Не прячась за спины товарищей, Проня первым рванулся в полный рост из разбитой воронки. Лицо его было замерзшим, зубы сжаты.

— За мной, братцы! — хрипло, во весь голос закричал он, перекрывая сухой треск пулеметов и завывание метели. — Не посрамим Пензу! В штыки-и! Ура-а-а!

Этот крик, отчаянный, сильный и родной, прорвал ледяное оцепенение солдат.

— Вперед, ребята! Ура-а-а! — закричали в цепи.

Его порыв мгновенно подхватили другие голоса. Один за другим инсарцы, превозмогая страх, начали подниматься из снега, примыкая на ходу граненые штыки к своим трехлинейкам. Сквозь дым и метель, пробиваясь к вражеским позициям, Прокофий шел впереди, увлекая за собой людей собственным примером. Он шел прямо, твердо ставя сапоги на лед, не пригибаясь там, где все старались стать ниже, и в его уверенной поступи было что-то такое, что заставляло остальных подниматься и идти следом под свинцовую метель.

Они ворвались на окраину Сяо-Тайцзы. Бой мгновенно рассыпался на десятки жестоких рукопашных схваток в узких, занесенных снегом проходах между глиняными фанзами. Здесь уже не было места стрелковым уставам. Проня дрался с ледяной яростью человека, защищая своих. Прямо из-за угла разрушенного сарая на него выскочил японский солдат с занесенной винтовкой «Арисака».

— А-а-а! — гортанно взвизгнул японец, кидаясь в выпаде.

Проня резко уклонился от колющего удара, почувствовав, как чужая сталь скользнула по рукаву его суконной шинели, и со всей крестьянской силой, взращенной на тяжелом плуге, наотмашь ударил врага прикладом в лицо.

В ход шли штыки, приклады, пехотные лопатки и тяжелые камни из разбитых заборов.

— Держи угол, Сенька! В фанзу заходи! — хрипел Тихон, отбиваясь штыком от двоих нападавших.

— Держу, Тихон, держу! — орал в ответ Сенька, загоняя патрон в патронник трехлинейки.

Их взвод смял передовую цепь японцев, прорвался к ключевой фанзе на перекрестке и закрепился там, ведя яростный огонь из окон. К исходу дня японские войска были полностью выбиты из Сяо-Тайцзы. Деревня осталась за Инсарским полком. Прокофий вышел из этого пекла живым, с черным от пороховой гари лицом, но без единой царапины — будто сама судьба и материнская молитва берегли его для будущих испытаний.

Такую невероятную стойкость и отвагу командование корпуса не могло не заметить. Приказом от 5 марта 1905 года за личное мужество, спасение позиции и командование товарищами в критический момент боя у деревни Сяо-Тайцзы рядовой Прокофий Григорьевич Гришкин был удостоен Знака отличия Военного ордена Святого Георгия 4-й степени — легендарного солдатского «Егория», высшей награды для нижних чинов империи.

Когда перед поредевшим, закопченным строем полка командир, полковник Матов, прикол Георгиевский крест к груди его грязной, серой от пороховой копоти шинели, в глазах Прони не было торжества.

— Благодарю за службу, рядовой Гришкин! Молодец, —весомо сказал полковник, крепко пожимая его мозолистую руку.

— Рад стараться, ваше высокоблагородие! — твердо ответил Прокофий, глядя прямо в глаза командиру, как требовал устав.

В глазах Прони была лишь тихая, бездонная усталость человека, который только что прошёл сквозь огонь, выжил и знал: война еще не окончена, и впереди у него — еще очень много битв.