Солдат трех эпох Хроника жизни подпрапорщика Гришкина

Тяжелая трехлинейная винтовка Мосина легла в руки Прони непривычно. Сталь была холодной, пахла густым ружейным салом, а приклад был вырезан из тяжелой березы. Когда к стволу с сухим щелчком примкнули длинный четырехгранный штык, Сенька снова испуганно сжался.

— Он будто живой, — прошептал веснушчатый парень. — Будто сам ищет, кого уколоть.

— Он не живой, — спокойно ответил Проня, проверяя, плотно ли сидит казенный ремень на портупее. — Это просто железо. Как коса или топор. Только у косы своя работа, а у него — своя. Но руки-то твои, крестьянские. Они сильнее железа.

Утро отправки выдалось серым, окутанным мазутным туманом. На товарной станции Пензы царил оглушительный хаос: ржали лошади, которых по настилам затаскивали в передние вагоны, кричали офицеры, глухо басили паровозы. Длинная цепь потемневших от копоти «теплушек» замерла у перрона с деревянными дверями, распахнутыми, словно разинутые рты.

— По вагонам! — покатилась команда вдоль путей.

Проня первым шагнул на железную подножку вагона, обернулся, чтобы подать руку Тихону. Тот на миг замер, оглядываясь назад, туда, где за горизонтом осталась Наровчатская земля. Ванька замешкался на перроне, глядя под ноги на щербатые доски настила, словно прощаясь с самой мирной землей. Проня поймал его взгляд, протянул ладонь:

— Эй, Вань… ну чего ты там застыл? Тянись давай!

Ванька вцепился в его руку, и Проня надежно затащил земляка в полумрак теплушки.

Вагон пах смолой, солдатским сукном и сухарями. Паровоз взвыл — длинно, протяжно, прощаясь с Пензенской губернией. Вагон дёрнулся раз, другой, железные сцепки лязгнули, и эшелон медленно покатился на восток.

— Поехали, — сказал Прокофий, глядя в узкую щель между досками теплушки на уплывающий перрон.

— Поехали, — эхом отозвался Тихон.

Первые два дня мужики доедали то, что успели собрать дома матери: хозяйственные ржаные краюхи, вареные яйца да сушеные яблоки. За нехитрой домашней едой и разговорами о сенокосе дорожная тревога немного утихала. Но когда эшелон миновал Волгу и потянул дальше за Самару, домашние припасы подошли к концу, и с питанием в дороге всё встало строго по военному уставу.

С продовольствием, слава Богу, дела велись аккуратно, и солдаты не голодали. На больших узловых станциях маршевые команды уже ждали развернутые походные кухни. Едва поезд замирал, дежурные тащили к вагонам огромные баки, и инсарцам исправно выдавали наваристые горячие щи с солониной и сытную гречневую кашу. Хватало времени и на чай — кипяток брали из огромных станционных кубов-кипятильников.

А вот ржаные сухари, выданные ротным артельщиком из цейхгауза на весь вагон, были высушены интендантскими печами до состояния гранита. Крошить их приходилось заранее, еще на ходу поезда, готовя котелки к получению горячего варева. Проня попробовал было разломить свой руками — чуть пальцы не вывернул.

— Ты что, сдурел? — хмыкнул Тихон, глядя на его мучения. — Их руками не возьмешь, а вот так надо.

Он достал из угла вагона тяжёлый топор для колки дров, прижал сухарь к доске нар и с размаху ударил по нему обухом. Сухарь с сухим треском разлетелся на мелкие куски.

— Видал? — Тихон ссыпал крошки в котелок. — Век живи, век учись. Придет поезд на станцию, зальём эти камни горячими армейскими щами — они вмиг разопреют.

Мужики живо подхватили дело: пустили единственный топор по рукам, принялись с глухим стуком крушить каменные сухари обухом, ссыпая сухое ржаное крошево на дно жестяных котелков. Каждый боец крошил порцию индивидуально в свой собственный котелок, чтобы на остановке сразу залить осколки-граниты дымящимся варевом.

Вот тогда-то, на больших сибирских полустанках, по теплушке наконец шёл густой, сытный запах разопревшей ржи — сухарное крошево на дне котелков мгновенно впитывало в себя кипящий бульон из принесенных дежурными баков, превращаясь в густую, дымящуюся солдатскую тюрю.

Настоящая муштра началась уже на следующий день, прямо на колесах. Свой первый ружейный прием Проня запомнил на всю жизнь — вот только проходил он не на просторном казенном плацу, а на пыльных сибирских полустанках, где поезд вставал на короткие технические стоянки для заправки водой и углем.

Едва паровоз затихал, унтер-офицер выгонял роту из душных вагонов прямо на траву у насыпи. Жилистый, с проседью в усах служака коршуном метался вдоль состава:

— Выходи! Живо! Стройся! Не спать на ходу!

Колёса ещё исходили горячим паром, а унтер уже орал, сбивая парней в шеренги:

— Носки врознь! Рукоять винтовки держать крепче! Штык примкнуть! Целься!

Унтер-офицер коршуном налетел на колеблющийся строй, тяжелой, мозолистой ладонью жестко хлопнул Ваньку по задравшемуся локтю, принудительно опуская его вниз:

— Хват! Какой хват, образина деревенская?! Руку под цевьё бери! Под цевьё, крепче! Вот так! И дыши ровно, не дёргайся, не девку на посиделках лапаешь!

Проня, стоявший в той же шеренге плечом к плечу, замер и сам крепче вцепился в деревянное ложе своей винтовки, намертво запоминая этот унтерский наказ.

Под перестук пролетающих мимо встречных воинских поездов и яростные свистки маневровых паровозов Проня учился вскидывать тяжёлую винтовку. Пальцы быстро вгоняли учебные латунные обоймы трехлинейки Мосина в магазин, а затвор лязгал сухо и четко, вторя грохоту идущих на восток составов.

— Заряжай! — командовал унтер. — Быстрее! Быстрее, я сказал!

— Да не успеваю я, — взмолился молодой солдат из пополнения.

— Успеешь, — отрезал унтер. — На войне тебя никто ждать не будет.

На тридцатиградусной сибирской жаре их ослепительно белые полотняные гимнастёрки мгновенно покрывались чёрной паровозной копотью и солёными разводами пота. Пыль летела из-под колёс, намертво въедаясь в плотную грубую ткань.

— Глянь-ка, — Ванька оглядел себя, когда они вернулись в вагон. — Белые были. А теперь — серые.

— Это ещё ничего, — отозвался Сенька. — Дальше хуже будет.

— Куда хуже-то?

— Увидишь.

За пару недель пути от щегольской парадной белизны не осталось и следа — Инсарский полк становился серым, пропылённым, обветренным. Каждое утро начиналось с чистки оружия — унтер лично проверял стволы на свет:

— Гришкин!

— Я!

— Ствол к осмотру.

Прокофий протянул винтовку. Унтер заглянул в канал ствола, поймав луч солнца, повертел оружие в руках и брезгливо нахмурился:

— Пыль! В стволе грязь, Гришкин. Вычисти до блеска, чтоб ни пылинки. Понял?

— Слушаюсь! — твердо ответил Прокофий.

— Драй, я сказал. Да шомполом по нарезам не шаркай, береги сталь.

Унтер двинулся дальше вдоль строя. Если находил хоть каплю дорожной пыли или рыжий налет сырости, заставлял парней драть стволы без жалости до посинения пальцев.

— Слышь, Пронь, — тихо позвал Ванька, глядя, как сосед упрямо шурует шомполом. — А зачем так тщательно-то? Всё равно стрелять не сегодня.

— Затем, что если сегодня не почистишь — завтра не выстрелит, — ответил Прокофий, не отрываясь. — А если не выстрелит — убьют. Понял?

— Понял.

— Тогда бери паклю и чисти. Не языком, а руками.

В редкие часы затишья, когда поезд ровно стучал на бескрайних перегонах мимо забайкальских лесов, Тихон садился у приоткрытой двери теплушки, свесив ноги наружу, и смотрел на уходящие назад версты.

— Знаешь, Пронь… — тихо сказал он однажды вечером, когда тайга за окном окрасилась багровым закатом. — Я думал, нас в Пензе запрут, научат всему сначала. А дорога-то… она сама из нас мужиков вытряхивает. Глянь на рубахи — как из угольной шахты вылезли. Штампы интендантские на пузе совсем затерлись.

Проня сел рядом, положив тяжелую ладонь на плечо друга:

— Рубаха — дело наживное, Тихон. Главное, что руки помнили, как винтовку держать. Проживем. Мы всё проживем. Только вместе.

Тихон медленно кивнул, пряча глубокую мужицкую тоску. Сенька прижал к себе вещевой мешок, в глубине которого лежала матушкина маленькая иконка, завёрнутая в тряпицу, и тоже согласно кивнул. Ванька впервые за много дней улыбнулся, глядя на свои мозолистые, испачканные ружейной смазкой пальцы. Тоска уходила, уступая место спокойной солдатской решимости.

Поезд уносил их всё дальше на восток, через всю великую Сибирь, мимо Байкала, к каменистым сопкам Маньчжурии. Прежняя мирная жизнь с наровчатскими пашнями осталась где-то далеко позади, а их новым плацем стали рельсы, глухие полустанки и протяжный свист паровозного гудка. Но здесь, в тесной теплушке, сидя плечом к плечу и дружно стуча ложками по котелкам с размоченными сухарями, парни из Крапивки понимали: пока они держатся друг за друга, никакая чужая земля не сможет их сломать.

Глава 2. На сопках Маньчжурии

Поезд шёл на восток так долго, что Проне казалось, будто Пензенская губерния осталась не просто за тысячи вёрст, а на какой-то другой, давно покинутой планете. За сорок дней пути стёрлись и забылись приметы родного Наровчатского уезда. Позади остались бескрайние сибирские леса, великое зеркало Байкала, каменистое Забайкалье. Эшелон 216-го Инсарского полка, пропахший потом, махоркой, дегтем и сухими ржаными сухарями, наконец-то со скрежетом заскрипел тормозами на пограничной станции Маньчжурия.

Когда снаружи с лязгом сорвали засов и дневальный по вагону с грохотом откатил тяжелую деревянную дверь теплушки, в лицо Проне Гришкину ударил чужой, ни на что не похожий ветер — сухой, горячий, пахнущий лессовой пылью и какими-то резкими, незнакомыми специями. Мир вокруг был чужим и пугающим. На перроне кипела суета, от которой у пензенских парней округлились глаза.

— Матушка пресвятая… — испуганно прошептал Ванька, высовываясь из-за спины Прони. — Пронь, гляди, бабы не бабы, мужики не мужики. И косы у всех до пояса!

— Господи спаси и помилуй, — Тихон хмуро перекрестился, разглядывая перрон. — Чудные какие-то... На басурман похожи, крестов на них нет.

— Чего вылупились, братцы?! — весело крикнул им с перрона проходящий мимо забайкальский казак в заломанной фуражке. — Это ходя́ здешние, китайцы! Мужики это, не боись. А косы у них — то ихний бог велел, для почтения. Лопайте чумизу, пока горячая!

Китайцы в синих холщовых халатах-куртках, с длинными черными косами, уложенными под круглые шапочки, громко и гортанно кричали, наперебой предлагая солдатам местную снедь.

— Подходи, капитан! Каша ма́ла-ма́ла ешь! Чумиза давай! — надрывались торговцы, суя к дверям вагонов лепешки и чуждые русскому желудку бобы, жаренные на вонючем, густом соевом масле.

— Нос воротит от их стряпни, — Сенька брезгливо сплюнул на рельсы, прижимая к себе винтовку. — Салом воняет паленым, ажно мутит. Пронь, глянь на избы ихние. Глина одна. Как они в зиму-то не вымерзают?

Вместо привычных глазу сурских перелесков и бревенчатых изб Крапивки вокруг высились голые, коричнево-серые сопки, окутанные утренним туманом. В низинах лепились друг к другу китайские фанзы из необожжённой глины с соломенными крышами и окнами из промасленной бумаги. Но больше всего пензенских новобранцев поразили бескрайние, уходящие за горизонт поля гаоляна — гигантского китайского проса. Его стебли, толстые, как человеческая рука, поднимались в два человеческих роста, шуршали на ветру и стояли плотной, непроглядной стеной.

— Ну и глухомань… — тихо выдохнул Сенька, неловко перехватывая на плече тяжелую винтовку и испуганно глядя на проходящего мимо теплушки китайца с коромыслом. — Пронь, гляди, тут и трава-то не наша. Как в ней воевать? Стебли-то как дубины. В таком лесу целая армия спрячется — хрен найдешь.

— Как прикажут, так и будем, — спокойно, но с затаённой тревогой ответил Проня, хотя у самого внутри всё сжималось от этого чужого, равнодушного пейзажа. Он потрогал пальцами через сукно рубахи матушкину медную иконку. — Земля она и есть земля. Привыкнем, Сень. Главное...

Договорить он не успел. Снаружи над перроном, перекрывая гортанный крик китайских торговцев и шипение паровоза, раскатился зычный, строгий окрик ротного командира:

— К выгрузке приготооовсь! По взводам, из вагонов марш! Живее, Пенза, не спать!

— Пошли, братцы, пошли! — гаркнул, уставший взводный унтер, толкая парней к выходу.

Проня быстро вскинул на плечи лямки «сидора», поправил его за спиной и, крепко сжав в правой руке ложе винтовки, первым прыгнул из теплушки на засыпанный лессовой пылью перрон. За ним, чертыхаясь и гремя котелками, посыпались остальные пензенские мужики. Чужой маньчжурский мир обступил их со всех сторон, оглушая криками и непривычными запахами, но времени на удивление казенная машина не давала — унтера уже окриками сбивали роту в ровные, серые от дорожной копоти шеренги.

Первое настоящее крещение огнем Инсарский полк принял в конце августа под Ляояном. Это грандиозное, полыхающее сражение врезалось в память девятнадцатилетнего Прони не как стройный план военачальников, а как сплошная, тягучая, оглушительная боль и слепой тупик.

Полк бросили в заросли гаоляна. Видимость в этих трехметровых зеленых стенах сжалась до двух шагов. Солдаты шли цепями, шурша сухими листьями, почти не видя соседа справа и соседа слева.

— Слышь, Пронь! — глухо, испуганно донесся из зелени голос шедшего правее Сеньки. — Ты тут? Не видать ни черта!

— Тут я, Сень! Рядом! — гаркнул в ответ Прокофий, ломая стебли плечом и наводя винтовку перед собой. — Ванька, ты где?!

— Иду я... Иду... — тонко, сквозь зубы отозвался чуть позади испуганный Ванька.

— Равнение держать! Не растягиваться, матушка-пехота! — зычно перекрыл их голоса невидимый в зарослях взводный унтер-офицер. — Правый фланг, прижмись к цепи!

И тут началось страшное. Японская артиллерия принялась методично, по площадям, перепахивать эти зеленые поля. Воздух в одночасье превратился в грохочущий ад. Тяжелые снаряды с хриплым воем падали в самую гущу зарослей, срезая стебли гаоляна вместе с человеческими телами. Воздух стал черным от пороховой гари и лессовой пыли. Земля взлетала огромными фонтанами.

— Ложись! — истошно закричал где-то впереди взводный унтер-офицер, но его крик разом оборвало близким разрывом.

Упав лицом в грязь, инсарцы наспех пытались выгребать сухую землю своими короткими пехотными лопатками, судорожно выкапывая хотя бы небольшие ямки, чтобы спрятать голову среди толстых корней гаоляна. Но каменистый грунт под тонким слоем пыли не поддавался, шрапнель рвалась прямо над головами, и спасения от этого огня в зелени не было. Вокруг свистели осколки, со страшным железным писком вгрызаясь в камни. В этом хаосе Проня впервые увидел смерть близко.

Потеряв ориентацию в сплошном дыму, метались испуганные люди. Лица вчерашних деревенских товарищей, ещё месяц назад шутивших на посиделках в Шиловке и Крапивке, менялись прямо на глазах — с мальчишеских, округлых, они за один день становились стариковскими, серыми от копоти и окаменевшими от ужаса.

Связи с батальоном не было. В какой-то момент цепь дрогнула. Назад, проламывая стебли, уже бежали растерянные, обезумевшие от грохота солдаты из третьей роты.

— Стой! Куда?! Назад, сукины дети! — надсадно хрипел Тихон, пытаясь перехватить бегущих, но его никто не слышал.

Рядом испуганно, тонко вскрикнул Ванька — осколок попал ему в ногу. Он повалился в измятый гаолян, выпуская из рук трехлинейку:

— Ой, матушка... Ногу... Ногу мне оторвало, Пронь!

Японские пули срезали верхушки стеблей прямо над ними, как коса. Проня, вжимаясь в каменистую землю рядом с Ванькой, почувствовал, как к горлу подкатывает липкий, душный страх. Хотелось бросить всё и бежать вслед за третьей ротой. Но взгляд упал на бледное лицо земляка, который судорожно, до белых суставов сжимал руками окровавленную штанину. Внутри Прони будто что-то перемкнуло. На смену панике пришла упрямая, злая крестьянская рассудительность. Он понял самую главную, горькую окопную правду: выжить на этой войне — значит не бежать, а стоять насмерть там, где тебя поставили, и держать своих.

— Тихо, Ванька, тихо! Живой ты, не оторвало! Не ори, убьют! — хрипло крикнул Проня, наваливаясь на товарища и прижимая его к траве, пока над головами с треском лопались шрапнельные снаряды.

— Кровь... Пронь, течет-то как... Умираю я! — захлебывался слезами Ванька.

— Не помрешь, крапивские на пашне не подыхают, и тут не сойдёшь! —сплюнул забивший рот песок Прокофий.

Он рванул на груди пуговицы гимнастерки, выхватил перевязочный пакет, зубами разодрал плотную обертку. Ловко, как учили на стоянках в Сибири, он туго перетянул сочащуюся кровью ногу товарища.

— Подними его, Господи... — прошептал Проня, хватая Ваньку в охапку и взваливая его мокрое тело на свои широкие, привыкшие к тяжелым мешкам плечи.

— Винтовку... Пронь, ружье забыли... — простонал Ванька, теряя сознание от боли.

— Не забыли! Держись за шею, хватку не ослабляй! — Проня выдохнул, подхватил с земли Ванькину трехлинейку и намертво зажал её ремень в кулаке вместе со своей собственной винтовкой.

Шаг за шагом, проламываясь сквозь душную стену гаоляна под непрекращающимся обстрелом, Проня тащил земляка на перевязочный пункт у подножия сопки. Лицо его было черным от пота и копоти, легкие горели от удушливого порохового дыма, но он не бросил Ваньку. Именно там, под Ляояном, Инсарский полк пролил свою первую кровь, а Проня Гришкин научился главному — смотреть смерти в лицо и не отступать.

После Ляоянских боев фронт замер на реке Шахе. Началась долгая, изнурительная позиционная война, и тут обнажилась ещё одна страшная беда. Инсарцы прибыли на фронт в белых летних полотняных гимнастёрках и белых чехлах на фуражках. В интендантских ведомостях в Пензе это числилось «формой мирного времени», но на передовой эта белизна стала смертным приговором. На фоне коричневых маньчжурских сопок и пожелтевшего осеннего гаоляна русские солдаты были видны японским стрелкам за километры, как мишени в тире. Под Ляояном полк понёс из-за этого огромные, глупые потери — японские снайперы выбивали «белорубашечников» без промаха.

— Да что ж мы, как гуси на выданье! — ругался Тихон, разглядывая в полумраке фанзы свою грязную, но всё ещё приметную издалека белую рубаху. — По нам бьют со всех сторон, а мы из окопа высунуться не можем — сразу пуля в лоб! В Пензе-то интенданты орали: «Гимнастерка должна быть чистая, белая, чтоб перед начальством не стыдно!». Отыграли свои смотры, матушка-пехота... Теперь за эту белизну кровью платим. Половину полка под Ляояном положили! Теперь вот сами грязь мешаем, чтоб живыми остаться.

— И не говори, Тихон, — хмуро отозвался Сенька Сёмин, подтаскивая к огню охапку сухого гаоляна. — Японские снайпера из-за этой белизны наших ребят прямо в зарослях, на перебежках, как птиц щелкают. Чуть из ямы наружу высунулся, плечом средь сухих стеблей блеснул — сразу лови пулю. Сколько парней так глупо положили на открытых прогалинах.

Солдаты поняли: спасения от интендантов ждать некогда. Маскироваться нужно самим. По всей линии обороны, в каждом батальоне и в каждой полуразрушенной фанзе закипела кустарная, отчаянная работа. Инсарцы раздобыли у местных китайцев огромные медные чугуны, разводили костры прямо в укрытиях и заваривали в них самый дешевый, крепкий плиточный чай, перемешивая его с дорожной грязью, золой, табачной крошкой и корой сорных кустарников.

Ранним утром, когда над гнилой рекой Шахе ещё висел плотный, холодный туман, в полуразрушенную китайскую фанзу к крапивским мужикам заглянул ротный фельдфебель — грузный, усатый сверхсрочник с Георгиевским крестом на заношенном мундире.

Тихон и Сенька выпрямились перед ним, намертво зажав в руках свои трехлинейки. Проня как раз застегивал пуговицы на своей жесткой, пахнущей махоркой и горьким чаем рубахе.

Фельдфебель остановился в дверном проеме, хмуро оглядывая мужиков. Белые чехлы и гимнастерки уже превратились в сухие, землисто-серые, бурые вещи. Старый служака медленно подошел к Проне и брезгливо подцепил пальцем плотную ткань на плече парня.

— Ну что, крапивские химики? — хмуро буркнул фельдфебель, поправляя поясной ремень на животе. — Грязи-то, грязи сколько намешали, нехристи... Форму Государеву перевели.

— Высохли уже, господин фельдфебель, — спокойно ответил Тихон, не выходя из строя. — Вон и фуражки перекрасили.

Фельдфебель перевел взгляд на нары, где лежала Сенькина фуражка, густо обмазанная подсохшей речной глиной. Он подошел, брезгливо взял её двумя пальцами за околыш, повернул к свету и хмуро сказал:

— Мало мазал, Сёмин! — фельдфебель ткнул толстым пальцем в светлое пятно на ткани и бросил фуражку обратно на солому. — Вон сбоку белизна проглядывает, из ложбины полезешь — японец сразу заприметит. Возьми глину и затри гуще, не жалей грязи! Околыш суконный не трогай, а чехол чтоб серым был, как земля. Замечу у кого чистую полотнянку — лично чарки водки лишу и на ночные окопные работы отправлю. Поняли?

— Так точно, господин фельдфебель! — в один голос ответили мужики.

— То-то же. Гришкин!

— Я!

— Второй взвод из вашего чугуна варился?

— Так точно, господин фельдфебель. Ночью еще закончили, сейчас чугун в соседней фанзе кипит, последние доваривают.

— Добре, — фельдфебель хмуро крутанул ус и поправил портупею. — Унтера, значит, доглядели, успели до рассвета. Сами из фанзы носа не высовывайте, пока ротный обход делает. Довели полк до ручки... Вольно!

Грузная фигура фельдфебеля скрылась в густых, шуршащих стеблях осеннего гаоляна.

Проня оправил на груди жесткую, пахнущую махоркой и чаем ткань гимнастерки и оглядел притихших в полумраке фанзы товарищей, заглянул в ров, где укрывались соседи по взводу. Щёголи и парадники исчезли. Теперь вокруг него стояла суровая, обветренная, серая масса — солдаты, сливающиеся с самой маньчжурской землей. В этих грязных, перекрашенных вручную рубахах и родилась та упрямая пехотная сила, которой суждено было выстоять.

К ноябрю Маньчжурию сковала лютая зима. Температура падала ниже тридцати градусов, ледяной ветер из пустыни Гоби сдувал палатки и мгновенно обмораживал пальцы. Позиции Инсарского полка превратились в настоящий подземный город. Долбить каменистую, промерзшую на версту землю было каторжным трудом — лопаты ломались, кирки тупились, искры летели из-под ударов. Но крестьянские руки Прони и его товарищей справились. Инсарцы зарылись глубоко под землю, построив систему глубоких блиндажей и землянок.

Чтобы не замерзнуть насмерть в этих ледяных норах, русские солдаты переняли у местных китайцев устройство кан. Проня вместе с Сенькой аккуратно выкладывали из плоских камней и местной серой глины длинную горизонтальную трубу-дымоход вдоль всей лежанки внутри землянки. На одном конце трубы, у самого входа, разводили небольшую печурку, куда бросали сухие корни и солому гаоляна. Горячий дым шел по каменной трубе через все помещение наружу, нагревая камни лежанки. В землянках всегда стоял густой, едкий дым, от которого слезились глаза, одежда насквозь пропахла гарью, но это было единственным спасением. Солдаты спали плотно прижавшись друг к другу на этих теплых камнях, слушая, как снаружи, над их подземным домом, воет ледяная маньчжурская вьюга и глухо ухают редкие тяжелые снаряды.

А потом наступил февраль 1905 года. Мукденское сражение, превратившееся в гигантскую сухопутную бойню, докатилось до позиций инсарцев. 28 февраля у небольшой деревни Сяо-Тайцзы разыгрался один из самых кровопролитных и яростных боев всей кампании.

Японские войска генерала Ноги, подтянув свежие силы, пошли на решительный прорыв фланга. Воздух над Сяо-Тайцзы превратился в сплошной гул. Японские пулеметы строчили без умолку, буквально срезая брустверы наспех возведенных укреплений. Земля стонала от взрывов, яростная метель смешивалась с пороховой копотью так, что в десяти шагах ничего не было видно. Окопы инсарцев на окраине деревни были полуразрушены артиллерийским валом. Роту Прони прижало к ледяной, промерзшей земле шквальным свинцовым огнем. Пули свистели прямо над головами, с тихим «вить-вить» вгрызаясь в сугробы, не позволяя даже поднять глаз для прицеливания.

Ротный командир, поднявшийся во весь рост на левом фланге траншеи, упал навзничь, сраженный осколком в грудь.

— Ротного убило! — истошно закричал кто-то в дыму.