Сельский знахарь

Дальше по правой стороне я увидел заброшенную усадьбу бабы Поли. Ещё в моём детстве бабе Поле было знатное количество лет. Я сейчас не смогу сказать, сколько ей было, но она была уже знатно пожившей и еле ходила. Она жила одна, к ней тоже никто не приезжал, но я часто бегал к ней: она слушала мои россказни, кивала, иногда тоже что‑то мне рассказывала. Домик у бабы Полины был уже стареньким, с остатками синей краски. Дом тогда был уже старым.

Сейчас дома на месте я не обнаружил: похоже, его остатки разобрали и вывезли, либо пустили на дрова.

Далее по правой стороне был дом Коробковых. Там жили дядя Коля — все его звали «Коробок» — и его жена, тётя Валя.

Почему «Коробок»? Вероятно, из‑за того, что дядя Коля выращивал табак и хранил его в коробках — может, из‑за этого? Фамилия, как вы понимаете, была уличная, а настоящей их фамилии я не помню: все друг друга называли по‑уличному. Дядя Коля был загорелым, худощавым, с одной ногой и самодельным деревянным протезом. Ему ещё не хватало повязки на глаз и шляпы, чтобы дополнить образ пирата.

Дядя Коля, невзирая на свою одноногость, был человеком непоседливым: он и огород как‑то умудрялся копать, и сено косить, и был по природе очень подвижным человеком, который редко сидел без дела. От него всегда пахло забористым табаком, который он заворачивал почему‑то в газетную бумагу. А уж если начинал курить, то рядом даже на улице сидеть было невозможно. Может, благодаря дяде Коле я не курю?

Жена его, тётя Валя, выглядела намного моложе своего мужа, невзирая на свою полноту. Нет, она была не толстой, а чуть полноватой. Добрая, улыбчивая, но бывало и строгая… А уж если она ругалась на бедного деда Колю, который откуда‑то раздобыл бутыль и вместе с соседом наклюкался, так это было слышно на весь прогон.

У Карабковых было уютно. Они часто звали меня на картошку в мундире на ужин. Почему‑то у них тоже не было детей, а приезжал к ним племянник, который был им вместо сына, — чаще один, иногда с дочкой, — но большую часть времени они жили вдвоём.

Вкусная у них была картошка в мундире — до сих пор помню, как мы сидим у них на просторном крыльце за столом и я чищу картошку. Бабушка часто к ним ходила: они сидели, мирно беседовали к концу дня, отдыхали от дневных забот, а я вертелся рядом, грел уши.

Ну и остались два дома, которые стояли практически рядом: это бабушкин дом и прабабушкин дом — дом бабы Марии.

Прабабушкин дом - это был родной дом моего деда, которого я уже не застал. Там жила моя прабабка Мария с сыном Николаем, которому уже тогда шёл шестой десяток. Я помню, как он ещё работал на тяжелом гусеничном тракторе. Когда‑то у деда Коли, который был моим дядькой и крестным, была семья, двое детей, но что‑то там пошло не по плану, и он вернулся жить к престарелой матери. Изредка к нему приезжал сын, но, как правило, они больше пили, чем общались.

Прабабушкин дом, хоть и был, видимо, дореволюционной постройки, хорошо сохранился. Он был из дерева, обшит листовым металлом, окрашенным в зелёный цвет, и состоял из одной большой комнаты и больших неотапливаемых сеней, которые выполняли функцию склада и летней кухни.

Кстати, я не помню, чтобы этот дом красили, но он даже сейчас был таким же, как и раньше: даже шифер на крыше был тем же… Дед Коля после смерти прабабки долго тоже не пожил, запил — за ним уже не было присмотра.

Дом продали родственники деда, с которыми бабушка не общалась и не имела к этому дому, как я тогда понял, никакого отношения. Хотя по факту у прабабки было трое сыновей. Один из братьев, самый младший, Минька, умер молодым, так и не создав семьи, остались мой дед Витя и дед Коля. По факту мы должны были иметь право на половину дома как минимум, но…

Может, сын не так просто приезжал туда к отцу: возможно, по документам дом ещё при жизни прабабки перешёл в руки сына? Я уже не знаю.

Но я всегда считал этот дом своим, и было больно видеть, когда в нём стали жить чужие люди — молодая семья, причём, как бы это мягче выразиться, неблагополучная. В итоге они продали этот дом, и сколько это строение переходило из рук в руки, я не знаю.

Раньше вокруг этого дома был деревянный штакетник, а в посаженном саду были вкусные вишни, обсыпная слива и ирга. Я помню, как мы с прабабкой, когда я был совсем маленьким, стояли у этого забора и разглядывали приезжих.

Она к моменту моей детской памяти меня уже не помнила, и каждое утро начиналось с её резонного вопроса: «Сынок, ты чей?» Я терпеливо объяснял ей, кто я, после чего уже и начиналось общение. Помнила прабабка только своего сына Николая. Говорят, когда я родился, она была в памяти и осознала, что у неё родился правнук.

Помню, как мы с ней ели сливы с ветки, помню, как она доставала нюхательный табак и мы, в тайне от взрослых, нюхали этот табак и чихали. Потом я всё же проговорился бабушке, и она здорово отчехвостила свою свекровь, правда это не помогло, ведь “день сурка” у прабабки никто не отменял, но я уже от табака вежливо отказывался.

Оба соседних дома, включая дом Коробковых и прабабушкин со всеми сараями, стояли, как и раньше, — нетронутые. Но рядом с ними виднелись новые дома: один уже был жилым, с многочисленными хозяйственными постройками,а рядом с другим - прабабкиным домом, - были возведены только стены нового дома.

Бабушкин дом стоял в сторонке: из-за уже достаточно высокой поросли деревьев и кустарников виднелась только его ржаво‑красная крыша. Я даже помню, когда мы всей семьёй красили её, а потом отмывали руки от краски подсолнечным маслом.

Фасад из деревянных реек, как ни странно, сохранился и также был с проблесками красной краски. Подшивка и наличники окон были голубыми. Видно было, что дом кто‑то редко, но всё же подкрашивал. Стекла в окнах, на удивление, были целыми.

Дом был пятистенком, состоявшим из проходных во двор сеней, кухни и зала. Правая его часть немного покосилась в сторону оврага. Даже цоколь из силикатного кирпича сохранился, и металлические отливы, защищавшие цоколь от осадков, был на месте. Только деревянное крыльцо пришло в негодность, и свалилось на бок, и вместо деревянного забора виднелись сгнившие деревянные столбы. Даже кирпич, которым бабушка ещё хотела обкладывать дом, и КамАЗ песка лежали на своих местах. Правда, песок уже давно зарос и просто лежал бугром.

— Странно, дом почти целый, и даже песок с кирпичом не тронули за столько лет… — удивлённо проговорил я.

— Ещё бы! Дом‑то Нестричев. Кто же тут что трогать будет? Самому дороже потом это «добро» обойдётся, поэтому никто и соринки отсюда не возьмёт. Видишь, даже забор не распилили на дрова! — хмыкнул Серёга.

— Ну и что же, что Нестричев? Что им сделает дед, который жил на этом месте ещё в позапрошлом веке?А ты говоришь? Каким дрыном он тут всех колотит? — расхохотался я.

— Ну ты не скажи…, не скажи, будто не знаешь? Ты же его родственник? Неужели не в курсе? - удивился Серега.

— Не в курсе…, - ошарашенно проговорил я.

— Ну ладно, ты давай обживайся, а мне пора, я же дочку в музыкалку должен отвезти, опаздываю. Позже загляну на огонек! - спешно проговорил Серега, развернулся с пробуксовкой и газанул в сторону выезда.

Я стоял напротив бабушкиного дома с дорожной сумкой и рюкзаком наперевес: “Ну что же… Вот и я… Принимай дорогого гостя, мой дом, милый дом”.

Глава 5. Обживаюсь на новом месте

Дорога к крыльцу ещё не заросла сильной порослью. Как ни странно, кустарники почему‑то не хотели тут расти, и я по зелёной весенней травке подошёл к крыльцу, увидев всё тот же бабушкин навесной замочек, которым она закрывала дверь, уходя в магазин или на рынок.

Консервная банка, как и всегда, когда мы без предупреждения приезжали к ней в гости и не заставали её дома, лежала между крыльцом и забором, а в ней — ключи. Баночка была аккуратно обёрнута в целлофановый пакет и связана резинкой.

Замок, хоть и со скрипом и усилием, открылся. Я открыл щеколду двери и затащил туда свою дорожную сумку с рюкзаком, а сам быстро скрылся внутрь, чтобы не отсвечивать на улице. Мало ли — соседи новые люди, и ещё неизвестно, как отнесутся к новому лицу в их владениях.

Вот это да… На крыльце было всё как обычно. Тяжёлая синяя дверь была закрыта всё тем же амбарным замком. Справа стояла деревянная коричневая лавочка, а внизу, под лавкой, стояла ещё бабушкина и наша старая обувь. Я тут даже нашёл свои старые кроссовки — ещё со школьных времён. В правом углу стоял красный баллон с надписью «Пропан».

На мгновение мне показалось, что время в доме осталось прежним. Вот сейчас я открою замок в дом, а там… Всё как раньше: мирно тикают часы на стене, еле шепчет радио на столе рядом с подоконником окна, мирно дребезжат коробки и посуда на старом бабушкином холодильнике…

А бабушка, ещё бодрая и подвижная, как в моём детстве, похоже, пошла в магазин или на почту и скоро придёт, обрадованная, что к ней заявились дорогие гости.

Я, взявшись за перекладину на потолке и чуть подтянувшись, порылся рукой за доской в самом углу крыльца. Ключ от амбарного замка лежал на своём месте. Замок поддался без особых трудностей — мне показалось, что он был недавно кем‑то смазан.

Дом бабушки был не такой уж и старый, точнее, одна из его частей. Основная комната, то есть зал, была частью ещё старого, но отлично сохранившегося дома. Насколько я знал, это были стены как раз того самого дома старика Нестрича. Он был наш родственник по дедовой линии, но не был родным моим пра прадедом.

Да, правильно ли я его назвал? Почему‑то именно сейчас, находясь в своей родовой обители, я не мог не вспомнить о своих корнях.

Да, прадед у меня — это муж моей прабабки Марии, Симонов Александр Михайлович (1909–14.11.1941). Он погиб в плену в 1941 году и на фото был как две капли воды похож на своего сына, деда Колю, моего крёстного, который и жил с прабабкой в соседнем доме. Сын был похож на отца как две капли воды. Его фотография была чудом найдена в архивах того лагеря смерти, где тот провёл свои последние дни, и висела теперь на общей фоторамке над сундуком.

Он тут был в казенной шинели — видно, их фотографировали сразу при поступлении в лагерь. Были его данные, фото и даже отпечаток пальца. Я помнил эту фотокарточку, которую мы нашли в архивных записях электронного реестра, — это было единственное прижизненное фото прадеда. Вот ведь нет худа без добра: не попал бы прадед в плен, вряд ли его изображение дошло до потомков.

Я усмехнулся, когда меня посетила эта мысль. Этот каллиграфический аккуратный почерк какого‑то немца с пунктуально заполненными всеми графами незамысловатой анкеты…

Странно, фото обрели совсем недавно, и этого фото тут точно не могло оказаться. Прадед на этом фото смотрит хмуро, и его можно понять: ведь он уже тогда, думаю, осознавал свою судьбу. Такие же нахмуренные брови, нависшие над угрюмыми глазами, напряжённый лоб, острый нос…

С бабушкиной стороны моему прадеду, Симонову Василию Андреевичу (1892 г. р.), чуть больше «повезло»: он погиб в 1944 году в боях за деревню Носовка.

А дед Нестрич, похоже, жил ещё раньше, когда мои прадеды, может, ещё бегали мальчишками, и жил тут задолго до революции, ещё при барине. Он был, похоже, отчимом моему прадеду по дедовой линии.

Впрочем, я копался в своих мыслях и понимал, что всё это было настолько давно и настолько туманно в моей голове, что обрывалось что‑то в той хронологии стольких жизней и судеб моих родственников. Но он точно жил именно тут, именно на этом месте.

Говорили, что он был приезжим, образованным, который и построил на этом пригорке рядом с оврагом себе дом — по тем временам очень хороший и крепкий. Стены его дома так и не решились разбирать — уж почему, я не знаю: может, потому что хорошо сохранились, а может…

Все местные хоть и уважали деда Нестрича, но сторонкой обходили прапрадедов дом, а приходили к нему лишь тогда, когда случалась с ними хворь или непонятная болезнь. Говорят, дар у него был целительства: книги у него всякие медицинские, травы на чердаке хранились всякие, а в подполе — настойки целебные.

Но не всех дед Нестрич жаловал, иногда прогонял с порога людишек тёмных.

— Ну? Агафья, чего ты надысь читала? Что за тетрадка у тебя такая бесовская? А? Не приму тебя! Сама грамоте где училась? При церкви, в приходской школе? Разве для этого тебя грамоте учили, чтобы вот эти вот бесовские строчки читать? — мог он чуть ли не тапком запулить в болезную тётку с недобрым взглядом, которая пришла к нему на излечение.

— Что же ты, батюшка, так разгневался? Надысь Марфу принял, а что же я, хуже? — кричала на него в ответ Агафья.

— Марфа — женщина приличная, замужем, тетрадок всяких непонятных не читает, в церковь ходит… А ты? Ведьма! Вон из моего дома! — уже скидывал второй тапок, попав первым точно нежданной гостье по затылку, дед Нестрич.

Было ли это на самом деле или это всё людские байки, но имя деда Нестрича до сих пор помнят в деревне, а его дом, пусть уже перелицованный, совмещённый с новым пристроем и под новой крышей, никто не решается не то что разобрать, но даже внутрь зайти. Именно этим я объясняю, что всё тут по прошествии столького времени находится на своих местах. Боятся люди… И даже время дом не трогает, видать, тоже боится.

Но что‑то я задумался… Тем временем, открыв дверь, я попал в сени. Тут было темно, поэтому я постарался открыть входную дверь максимально широко, но она открылась лишь наполовину — видать, просела.

И тут всё было как раньше… Справа в углу стоял ещё один газовый баллон, присоединённый к двухконфорочной газовой плите, стоявшей на деревянном столе, накрытом скатертью. Полы в сенях были ровными, нигде их не приподняло. Слева была дверь в дом, прямо — деревянная дверь во двор, закрытая на широкий засов и выкрашенная синей краской. Тут стояли какие‑то ящики. Всё было так, как раньше, ещё при бабушке. Слева в углу висела цветастая занавеска, где у бабушки хранился сахар и какие‑то крупы, но сейчас там было пусто, видимо, чтобы не привлекать мышей.

Сердце заколотилось… Мне предстояло войти в дом. Я дёрнул за ручку двери — она охотно поддалась с тем же характерным скрипом и усилием. Дневной свет из небольших окошек хлынул мне в глаза, уже привыкшие к темноте сеней.

Нет, честно, я думал, что будет всё намного хуже. Но… В доме не было даже запаха затхлости, который обычно бывает в нежилых и нетопленных домах. Да, побелка местами отвалилась, оголив дранку на стенах, но полы были в идеальном состоянии — выкрашенные в несколько слоёв краской винного цвета.

Слева также стоял бабушкин холодильник. Чуть правее — уличная стена с двумя небольшими окошками. На окнах также висели шторки, часы, которые, правда, уже не тикали. Под часами стоял обеденный стол в той же скатерти. В углу — иконы. У перегородочной стенки стоял сундук, на стене — старые чёрно‑белые фотографии.

С другой стороны комнаты стояла массивная русская печь с лежанкой. Конечно же, залезть на неё я бы не решился, но выглядела она вполне рабочей. Я даже заметил в металлическом широком тазу вязанку дров, заботливо приготовленных кем‑то…

Я заглянул в чулан. Вот тут полы малость подгнили, где стоял рукомойник.

Справа стоял небольшой деревянный гарнитур из массива с двумя навесными шкафчиками и столиком для приготовления пищи. Внутри ящиков лежали столовые приборы, а в шкафчиках была посуда. Тусклый свет шёл из небольшого окошка, которое выходило на двор.

— Ну надо же… — даже вслух изумился я. — Как будто дом был законсервирован кем‑то и упорно ждал моего появления, сохранив жилое состояние.

Двери в зал были плотно закрыты. Бабушка всегда их закрывала на зиму, чтобы не топить пространство большой комнаты, зимуя в малой и экономя дрова.

Вот и в этот раз двери были плотно закрыты. Я их попытался дёрнуть, но они словно пристыли. И я, боясь вырвать ручку, решил, что пока мне туда не надо, — оглядел пространство зала через стекло распашных дверей. Удостоверившись, что и в зале не произошло глобальных изменений, я поймал себя на мысли, что здорово замёрз.

На улице было теплее, чем дома: весеннее тёплое солнышко пригревало, а дома ещё сохранялся зимний холод давно нетопленного помещения.

Я нашёл обёрточную плотную бумагу в сенях, чтобы разжечь печку. Спички лежали привычно на печи — ещё такие, с самолётиком. У бабушки всегда был огромный запас этих спичек ещё с советских времён.

И тут меня поразила мысль: я никогда не затапливал сам печь и слабо представлял, как это делать. Я — ведущий программист, знавший уловки многих хитрых языков программирования, умеющий разобраться в коде любой программы, — просто не знал, как затапливать печь.

Будучи уже привязанным к интернету, я полез в телефон, но связь работала с перебоями. Тем не менее страничка открылась. Да, теперь я вооружён знаниями.

Я бегло с фонариком от телефона просмотрел печь на предмет трещин и сколов, коих, к своему облегчению, не нашёл. Осмотрел дверцы, заслонки, колосниковую решётку — всё было в приличном состоянии: заслонка выдвигалась, дверцы открывались. После чего я зажёг небольшой лист бумаги и поднёс к открытой топке. Пламя сразу же отреагировало и потянулось туда. Я задул бумагу, и дымок послушно ушёл в топку. Это радовало — значит, дымоход рабочий. Да и вязанка дров, приготовленная кем‑то, внушала мне надежду, что печь ещё рабочая.

Теперь надо было аккуратно прогреть дымоход. Я открыл заслонки и дверцы, выбрал из тазика щепу и берёзовую кору, уложил дрова в виде «шалаша», оставляя пространство для циркуляции воздуха. Внутрь дров уложил щепы и бумаги. Дверцу поддувала оставил открытой.

Я чиркнул спичкой и поднёс её к бумаге. Стало повеселее — появился огонёк, в печке мерно затрещало, как и раньше, когда бабушка растапливала печь. Запахло вкусно — берёзовой щепой. В ревизионные окошки сразу пошёл дым, и я поспешил их закрыть, чтобы не задымлять помещение.

Ну вот, процесс пошёл. Топку перегружать дровами не стал, чтобы с непривычки печка не треснула: надо было хорошо её просушить после зимы. Бабушкин белый эмалированный чайник так и стоял на печке, будто ждал, когда его наполнят ароматными травами.

Я вышел на крыльцо, взял синее пластиковое ведёрко и решил сходить на родник, который был в овраге рядом с домом. Родник не был заброшен: видно было, что за ним ухаживают — свежая деревянная облицовка, новая ручка. Я открыл дверцу, вычерпал сор сверху и набрал полное ведёрко воды.

С непривычки идти в крутую горку с целым ведром воды мне показалось тяжело. Как же бабушка на седьмом десятке сюда ходила за водой не только летом, но и зимой — по еле протоптанной тропинке?

В сенях нашёл мешочек с травами: бабушка тут хранила травы. На удивление, аромат трав оказался вполне приятным и не затхлым. Я бросил небольшую щепотку трав и заполнил лишь четверть чайника, чтобы тот быстрее согрелся.

Пока грелся чай, я вытащил из сундука матрас, одеяло и подушку. Дома окончательно стемнело, благо у меня был фонарик на телефоне. Я положил телефон экраном вниз на стол, задёрнул шторки, попил ароматного чая в уже давно забытой бабушкиной чайной кружке с алюминиевыми ложками, доел буханку чёрного хлеба, согрелся и лёг спать.

Мне еще было не понятно, как я буду тут выживать без электричества и доступа к привычным благам цивилизации. Завтра мне надо было осмотреть свои владения, и составить план дальнейшей жизни.

Но это завтра, а сегодня спать. Я сильно устал, надо восстановить силы. Печка остывала и потрескивала, дом жил своей жизнью, поскрипывал половицами, но мне было не до этого.

Уснул я быстро, как в детстве. Тогда я всегда хорошо засыпал и редко просыпался по ночам. Мне снилась деревня, мне 5 лет, лето, солнце, зеленая травка, ветлы в овраге, бесконечные скошенные луга с сеном и чувство глубочайшей беззаботности и радости нахлынуло на меня спящего, будто я снова, невзирая на прошедшие несколько десятилетий попал в то пространственно-временное измерение.

Глава 6. Вещий сон

Ночью я проснулся от того, что замёрз, а выпитый мной накануне вечером ароматный чай в замёрзшем организме просился наружу. Печь уже окончательно остыла — правда, я её не сильно протопил для первого раза, побоялся, что «старушка» потрескается.

От перспективы одеваться и выходить из дома я весь съёжился, не открывая глаз, но деваться некуда: удобства все на улице.

Вот кто придумал это словосочетание «удобства на улице»? Удобства могут быть в доме, а на улице — одни неудобства. Хоть днём уже вовсю пригревало солнышко и можно ходить чуть ли не в футболке, по ночам земля значительно остывала, было промозгло. Я накинул старую куртку и, подсвечивая себе путь телефоном, вышел в сени.

«Мяу!» — вдруг послышалось в сенях где‑то под потолком.

«Неужели кошка, или мне это спросонья мерещится?» — подумал я, включил на телефоне основной фонарь и стал подсвечивать потолок. В сенях, правее входной двери, был еле заметный лаз на чердак. Крышка, которой чердак был всегда заперт, была открыта, и оттуда — с чердака — мяукал рыжий откормленный кот.

«Мяууу!» — ещё более протяжно промяукал кот.

— Да как же ты туда залез, братишка? Дом заперт. Неужели крыша дырявая, и ты с твоими габаритами смог через эту дыру пробраться на чердак? — проговорил я своему собеседнику, но тот ничего не ответил мне и скрылся в темноте чердачного помещения.

— Ладно, пока посиди там, а завтра мы туда слазим на разведку, чтобы оценить обстановку: ведь так крышу не оставишь! — сказал я, похоже, самому себе, и вышел на крыльцо.

Было тихо. Только в деревне можно услышать абсолютную тишину. Даже в пригороде такого нет: отголоски города или далёкой трассы доносятся до уха где‑то издалека. А тут — тишина, даже в ушах звенит.

Небо в деревне, как и в моём детстве, было усыпано звёздами. Вон спутник полетел, отсвечивая солнечный свет своим металлическим брюшком, а вон — второй. Раньше мы часто с бабушкой сидели ночью на крыльце, любовались звёздами и беседовали. Я ей рассказывал, как «космические корабли бороздят Вселенную», а ей было интересно: она была интересным собеседником, потому что умела слушать.

Я аккуратно спустился с крыльца, обогнул кусты сирени с оставшимися столбиками бывшего забора, прошёл мимо заросшей кучи с песком и уже поравнялся с аккуратно уложенным кирпичом в штабеля. Я уже говорил, что бабушка при жизни хотела обложить дом кирпичом, и он с тех пор тут и лежал, превратившись в импровизированную ограду перед домом.

Но тут я совершенно забыл про деревенский обычай выпускать ночью своих «собачек» на выгул. Только вот незадача: если раньше я тут был свой и каждая собака знала меня, да и собачки были намного меньше и безобиднее, то сейчас я услышал в темноте, как со спины ко мне несутся две откормленные тушки с целью меня хорошо покусать. Благо кирпичная стена была рядом, и я с лёгкостью мотылька взобрался на неё, оставив двух незадачливых собак лаять внизу.

«Ну вот и сходил за удобствами», — пронеслось у меня в голове. И что теперь делать? Так и сидеть тут всю ночь в драной куртке, дожидаясь, когда утром хозяин собачек соизволит загнать их обратно?

Вдруг со стороны старой будки, где во времена моего детства базировался наш пёс «Дозор», выскочило что‑то большое и серое и промелькнуло между двумя лающими на меня особями. Особ этих как ветром сдуло — так же, как и этого, судя по размерам, большого волкодава.

«А это что ещё такое? Похоже, у них тут между соседскими — разделение территории? Ну да ладно. До „удобств“ я сегодня не дойду, а вот обратно с кирпичной кучи мне надо как‑то возвращаться», — подумал я.

Решил не испытывать судьбу и передвигаться обратно к дому, пробираясь через палисадник, заросший кустарником и высокой травой. Пока я пробирался через гущу зарослей, я составлял план будущих преобразований вокруг дома, хотя мне и внутри дома дел должно было хватить.

В этот раз я благополучно добрался до крыльца: никто меня не преследовал. Я прошмыгнул на крыльцо, тихонько закрыл за собой дверь и выдохнул, чуть подмёрзнув прохладной весенней ночью на улице.

Всё, думаю, после таких приключений я не засну… Но сморило меня быстро под теплым одеялом.

Под утро всё дед мне снился: стучался из второй комнаты, видно, просил, чтобы я дверцы открыл.

— Дедушка, тебе чего? И как ты там оказался? — спрашиваю его я.

— Двери‑то отвори! — не отвечая на мои вопросы, проговорил он.

А я, главное, не испугался нисколько. Говорю ему:— Дедуль, я уж надысь пробовал: двери как пристали, побоялся ручки сорвать, просели, наверное.

— Так ты глянь, видишь, они наискось на гвозди забиты к наличникам. Вот и не открываются! — с неким раздражением проговорил старичок.

Открываю я двери. Он стоит передо мной, при этом весь в такой чинной одежде, будто из прошлого века. Рубаха на нём белая, какой‑то верёвкой подпоясанная, штаны‑балахоны на нём да лапти на ногах.

— Ну что, житель‑сожитель, в курс домашнего хозяйства тебя введу. Пойдём за мной. Тут вот в зале голландка ремонта требует, совсем обвалилась! — показывает он мне своим указательным пальцем на печку. А я и так знаю, что печь‑то эта у бабушки нерабочая — давно обвалилась. Да и не любила она её топить, сетовала, что дров не напасешься. Я во сне в голове прокручивал её слова.