Прометей

И в центре этого базара, этого зверинца, рос Алексей, самый младший. Его не били – на него просто не обращали внимания. Он был частью обстановки, как трещина на стене или протекающий кран. Он доедал то, что оставляли братья, донашивал то, что бросала Глафира. Его любовью была тишина в ту редкую минуту, когда все спали. Его ненавистью – грохот патефона, хриплый спор, запах блёвоты в коридоре.

Он наблюдал. Видел, как братья тащат с завода всё, что плохо лежит: краску, гайки, куски кабеля. Как Глафира меняет ласки на дефицитные колготки у заезжего спекулянта. Как мать прячет от всех последнюю краюху хлеба, чтобы отдать ему, Алексею, шепча: «Ешь, сынок, расти». Он видел логику этого мира: всё делится, всё продаётся, всё имеет цену. Чувства, честь, совесть – непозволительная роскошь, брак в производстве.

Квартира, их «благоустроенная крепость», была полна звуков и запахов, от которых сводило зубы: скрежет патефонной иглы по пластинке Утёсова, хриплый спор о границах, запах махорки, перегара, щей, простоявших на плит3 дня. Воздух был густым, как кисель, им было трудно дышать.

Алексей научился дышать мелко. И думать – глубоко. Он понял главное: мир делится не на хороших и плохих. Он делится на тех, кто делит, и тех, кого делят. Его братья и сестра были делящими. Мать – делимой. Он же, Алексей, наблюдая за этим цирком уродов, поклялся себе, что станет не просто делящим. Он станет владельцем. Владельцем тишины, чистоты, порядка. И, может быть, чьей-то души, которая станет его тихой гаванью.

Он мечтал о любви. Но его представление о любви было искажено этим миром. Это была не страсть, не нежность. Это было владение. Спокойное, безраздельное, как владение той самой заветной бутылкой в углу у Николая. Он хотел найти кого-то, кто стал бы его «неприкосновенным запасом» счастья, его личной, чистой территорией, куда не ступит нога этих пьяных, жадных чудовищ.

Он вырос замкнутым, с глазами, в которых плавала преждевременная усталость. Он научился быть удобным, незаметным, а в душе – холодно расчётливым. Он ждал своего шанса. Своего побега из этой помойки, которая, в отличие от деревенской, была сделана из бетона и называлась домом.

И пока Таня ехала в город, чтобы сражаться с нищетой, Алексей уже жил в городе, в её сердцевине, и учился её главному закону: либо ты ешь, либо едят тебя. Он выбрал первое. Оставалось найти того, кого можно будет, в свою очередь, съесть, чтобы насытиться наконец тем, чего ему не хватало больше всего: иллюзией любви и чувством, что эта жалкая жизнь принадлежит ему.

Глава пятая. Странная встреча: признание двух волков

Город не принял Таню с распростёртыми объятиями. Он принял её, как принимают голодную собаку на порог чужого дома, – с подозрительным ворчанием и готовностью в любой момент пнуть ногой.

Училище было огромным, пахнущим мелом, машинным маслом и дешёвой колбасой из буфета. Общежитие – клетушками в старом бараке, где на трёх девочек приходилась одна тумбочка, а по ночам по стенам шелестели тараканы размером с фалангу пальца. Но для Тани это был рай. Рай, потому что здесь её крик (внутренний, неслышный) никто не принимал за призыв к атаке. Рай, потому что здесь можно было встать и лечь, когда захочется, а не когда отец закончит свой пьяный спектакль. Рай, потому что её успехи – острый ум, цепкая память, умение чертить ровные линии – приносили не вздох облегчения («спасибо, что не опозорила»), а уважение преподавателей и даже зависть однокурсниц.