Этногенез русского человека

Через два года Россия получила революцию. Значительная часть руководства большевистской партии, как известно, состояла из лиц еврейского происхождения — Троцкий, Зиновьев, Каменев, Свердлов и десятки других. Они не стали братьями. Они стали могильщиками исторической России — разрушили государство, уничтожили церковь, истребили или изгнали значительную часть русской элиты, развязали красный террор. Ожидание братства обернулось катастрофой, последствия которой русский этнос расхлёбывает до сих пор.

Но сейчас важно другое. Сейчас необходимо понять, почему именно эта катастрофа оказалась самой опасной — опаснее монгольского нашествия, опаснее польской оккупации, опаснее Наполеона. Потому что здесь в русский этнос — самую высокую из известных этнических форм — проникла матриархальная ментальность. Не просто чужаки, не просто нелюди, а носители отрицания этничности как таковой.

Матриархальная ментальность — это не просто «другая культура». Это отказ от самого принципа, на котором стоит этнос. Это отрицание патриархата, отрицание правил половых отношений, отрицание культурного ограничения «с родственниками нельзя». Это возврат к докультурному состоянию, в котором нет ни «своих», ни «чужих» в этническом смысле — есть только индивиды, движимые влечениями и интересами. Именно эту ментальность несли в себе многие из тех, кто пришёл к власти в 1917 году. Они не собирались становиться частью русского этноса. Они собирались его уничтожить — потому что сам принцип этничности был им чужд и враждебен.

Русский человек, верный своему этническому принципу, сказал: «Вы больше не изгои. Живите с нами одной жизнью». Ему ответили: «Мы не хотим жить с вами одной жизнью. Мы хотим построить новый мир — без вас». И построили. И в этом новом мире русские — носители высшей этнической формы — оказались самыми гонимыми. Их лишали языка, веры, истории, памяти. Их заставляли отрекаться от своего имени и становиться «советскими людьми» — то есть людьми без этноса, без рода, без правил.

Это и есть самая опасная ситуация. Когда в этнос, достигший высшей стадии, проникает матриархальная ментальность — не извне, не как завоевание, а как вирус, как соблазн, как идея, — он оказывается беззащитен. Потому что его оружие — ожидание, доверие, открытость — обращается против него самого. Русский человек ждёт, что чужой станет братом, а чужой не хочет быть братом. Он хочет, чтобы братьев не было вовсе. Чтобы были только самцы и самки, движимые инстинктами и идеологиями.

Русские заплатили за это ожидание такую цену, которую не платили ни за одно военное поражение. Но и после этого они не перестали ждать. Даже в советское время, даже в ГУЛАГе, русские продолжали жить одной жизнью — с теми, кто был готов её разделить. И это доказывает: вера в «ещё не брата» — не политика, а суть. От неё не отказываются, даже когда она ведёт к катастрофе. Даже когда в ответ на открытость приходит отрицание самой идеи этноса. Русский человек стоит. Потому что он не может иначе.

Перестройка и 1990-е годы

Шестая катастрофа, в которой ожидание братства обернулось унижением и разорением. Русские поверили, что Запад — «ещё не брат», что достаточно отказаться от коммунизма, от советской миссии, от «железного занавеса», и нас примут в «общечеловеческую семью». Горбачёв с его «новым мышлением», Ельцин с его надеждами на дружбу с Клинтоном, вся интеллигенция, твердившая: «Нас там ждут. Мы же теперь демократы. Мы же теперь свои».

Это была классическая логика русского человека. Мы перестали быть врагами. Мы больше не несём коммунистическую миссию, которая пугала Запад. Мы открыты. Мы готовы жить одной жизнью. Принимайте нас. Давайте строить общий дом, общую Европу, общее будущее.

В ответ — расширение НАТО на восток, вопреки всем обещаниям, данным Горбачёву. Бомбёжки Югославии — братского славянского народа, который русские считали «ещё не братьями», а Запад просто стирал с лица земли. Экономическое разорение России — приватизация, залоговые аукционы, обнищание миллионов. Унижение — русских, ещё вчера бывших сверхдержавой, стали воспринимать как побеждённых, как варваров, как нацию, не способную ни на что, кроме как пить водку и продавать сырьё.

Запад не стал братом. Он показал, что он — не «ещё не брат». Он — нелюдь в том точном смысле, который вводит гуманитарная теория. Ему не нужна была общая жизнь. Ему нужны были ресурсы, рынки, послушная периферия. Ему нужно было, чтобы Россия лежала у его ног и не рыпалась. И когда русские это поняли, когда ожидание братства в очередной раз обернулось катастрофой, — они не озлобились. Они пережили 1990-е. Выжили — в нищете, в безнадёге, под градом насмешек. И начали подниматься.

Потому что русский человек не мстит. Он стоит. Он ждёт. Он продолжает верить, что чужой может стать братом — даже после того, как его трижды обманули, ограбили и унизили. Это не глупость. Это не наивность. Это этническая природа, которую не сломить ни расширением НАТО, ни бомбёжками, ни экономическим удушением. Русский человек всё равно будет ждать.

СВО и Украина

Седьмая катастрофа, в которой ожидание братства натолкнулось на ненависть. Русские снова ожидали, что «братский народ» опомнится. Что достаточно освободить города — и люди поймут. Что украинцы — не нелюди, а «ещё не братья», которым просто задурили голову, которых использовали, которых заставили. Что стоит им увидеть русских, услышать русскую речь, вспомнить общую историю, общую веру, общую кровь — и они станут братьями снова.

Частично так и произошло. Мариуполь, Донецк, Луганск — там люди действительно поняли. Там русских ждали. Там совместная жизнь восстанавливается. Но в целом Украина под управлением нелюдей ответила ненавистью, терактами, отказом от переговоров. И здесь, в этой катастрофе, сошлись сразу все предыдущие — как будто история решила проверить русского человека на прочность, собрав все его травмы в одной точке.

Здесь и монгольский паразитизм: нелюди живут среди нас — украинские агенты, диверсанты, провокаторы, которые пользуются русской открытостью, чтобы сеять смерть. Здесь и польский синдром: поляки снова оказались самыми яростными русофобами, подстрекателями, поставщиками оружия и ненависти — и снова, как в Смутное время, славяне, почти братья, оказались нелюдьми. Здесь и наполеоновский соблазн: русские до последнего верили, что Запад — это цивилизация, что Европа опомнится, что она не может поддерживать откровенных нацистов. Здесь и братание: попытки договориться, заключить мир, остановить бойню наталкивались на ту же стену — противник не хочет братства, он хочет уничтожения. Здесь и перестройка: снова надежда, что «ещё немного — и они поймут», что «мы же свои», что «мы же один народ».

Но самое страшное — здесь повторилась и отмена черты оседлости, только в ещё более чудовищном, карикатурном виде. Господство евреев в украинской власти — это не конспирологический бред, а наблюдаемый факт. Самая большая синагога в Европе открывается в Киеве — в стране, которая называет себя «христианской» и воюет с «москалями» за «европейские ценности». Президент-еврей, кривляющийся украинцем, пляшущий в вышиванке и с трезубом на груди, — это не просто политический гротеск. Это отрицание того, что украинец — это этнос. Это демонстрация: никакого украинского этноса нет, есть территория, которой управляют кто угодно, и этническая принадлежность не имеет значения. Матриархальная ментальность в её чистейшем виде: отрицание этничности как таковой, возведённое в ранг государственной политики.

И русские, верные своему этническому принципу, снова попались. Стамбульские переговоры — это классический обман в духе отмены черты оседлости. Еврейская диаспора — через олигархов, через международные организации, через неформальные каналы — убедила русских: «Зеленского нельзя убивать. Это будет катастрофа. Отойдите от Киева как жест доброй воли — и мы гарантируем мир». Русские поверили. Русские отошли. Русские ждали, что Запад — цивилизация, что Ватикан — честный посредник, что еврейская диаспора, давшая гарантии, сдержит слово. А в ответ получили Бучу — провокацию, которая сорвала переговоры и стала поводом для новой волны ненависти.

Это и есть самое опасное. Когда в высшую этническую форму — в русского человека — проникает матриархальная ментальность, отрицающая саму идею этноса, он оказывается беззащитен. Его оружие — доверие, открытость, ожидание братства — обращается против него. Ему обещают мир — и обманывают. Ему дают гарантии — и нарушают. Ему говорят: «Мы же свои, мы же люди» — и втыкают нож в спину. Русские заплатили за это ожидание кровью — и продолжают платить. Но они не перестали ждать. Потому что это не политика. Это суть. И от неё не отказываются, даже когда все катастрофы разом обрушиваются на тебя. Русский человек стоит. И враг уйдёт. Как уходил всегда.

13.7 Русские как создатели нацийПостановка вопроса

Когда говорят, что капитализм породил национальные государства, то правы по форме, но не по сути. Капитализм — это экономический механизм, а не этническая сила. Он не может породить нацию, как паровой котёл не может породить капитана, который им управляет..

Нации непроизвольно строили себя — это была их этническая неосознанность. Французская нация, возникшая в огне Революции, не говорила себе: «Мы будем строить французскую нацию». Она говорила: «Свобода, равенство, братство». Но на деле она строила именно нацию — с миссией, с гражданством, с присягой, с ксенофобией. Это происходило непроизвольно, как естественное развёртывание культурного условия.

Но одновременно те же самые нации произвольно строили или способствовали строительству государств национальностей — потому что для нации национальность есть пройденная и осознанная форма. Нация уже прошла стадию, на которой язык был единственным основанием единства. Она знает, что язык — это инструмент, который можно создать, стандартизировать, навязать. И она делает это — сознательно, целенаправленно, методично.

Например, Франция строила себя непроизвольно — это была её этническая неосознанность. Французская нация, возникшая в огне Революции, не говорила себе: «Мы будем строить французскую нацию». Она говорила: «Свобода, равенство, братство». Но на деле она строила именно нацию — с миссией, с гражданством, с присягой, с ксенофобией. Это происходило непроизвольно, как естественное развёртывание культурного условия.

Но одновременно та же самая французская нация произвольно строила другие национальности вокруг себя. Не внутри себя — внутри она, наоборот, уничтожала местные языки и создавала единую французскую нацию как основу для своей миссии. А вовне она сознательно, целенаправленно, методично создавала национальности из тех народов, с которыми сталкивалась.

Наполеон, продолжая дело Революции, не просто завоёвывал Европу. Он перекраивал её этническую карту. Он создавал государства по языковому признаку — то есть именно национальности. Рейнский союз — это была попытка собрать разрозненные немецкие княжества в единую национальность под французским протекторатом. Королевство Италия — попытка создать итальянскую национальность из разрозненных государств Апеннинского полуострова. Герцогство Варшавское — попытка восстановить польскую национальность, уничтоженную разделами. Всё это были проекты сознательного национального строительства, которые вела французская нация — не потому что она любила поляков или итальянцев, а потому что для нации национальность есть пройденная и осознанная форма. Франция знала, как устроена национальность, и строила её везде, куда доходили её штыки.

В колониях Франция действовала ещё более откровенно. Она делила порабощённые народы по языковому признаку — то есть искусственно создавала национальности там, где их раньше не было. В Африке французская администрация намеренно дробила крупные этнические группы, создавая из них «племена» — на самом деле, прото-национальности, — чтобы легче было управлять. В Индокитае французы выделяли вьетнамцев, кхмеров, лаосцев как отдельные национальности — и натравливали их друг на друга. Это было сознательное строительство национальностей, подчинённое миссии французской нации.

Именно это сознательное строительство национальностей со стороны Франции вызвало ответную реакцию. Германская нация возникла не сама по себе — она возникла как сопротивление французской национализации. Разрозненные немецкие княжества, которые Наполеон пытался собрать в Рейнский союз как французский протекторат, ответили национальным движением. Немецкие философы и поэты — Фихте, Гегель, Гёте — начали говорить о немецкой нации именно тогда, когда французы попытались сделать немцев национальностью. «Речи к немецкой нации» Фихте были произнесены в 1807–1808 годах, в разгар наполеоновской оккупации. Это был прямой ответ на французское национальное строительство.

Итальянская нация возникла точно так же. Попытка Наполеона создать из Италии национальность под французским контролем вызвала ответное движение — Рисорджименто. Итальянцы не захотели быть чужой национальностью и стали собственной нацией. Мадзини, Гарибальди, Кавур — все они выросли из сопротивления французскому национальному строительству.

Испанская нация — то же самое. Наполеон попытался превратить Испанию в национальность, посадив на трон своего брата Жозефа. Испанцы ответили герильей — народной войной, которая стала актом рождения испанской нации. Именно сопротивление французской национализации пробудило испанское национальное самосознание.

Французская нация, сама того не желая, породила германскую, итальянскую и испанскую нации. Она пыталась строить вокруг себя национальности — а получила нации, которые вскоре стали её соперниками. Это и есть диалектика этногенеза: нация, действуя вовне, непроизвольно запускает процессы, которые ведут к появлению новых наций. А те, в свою очередь, начинают строить свои собственные национальности.

Европейские нации возникли не из капитализма, не из печатного станка, а из сопротивления внешнему строительству и из подражания уже существующим нациям. Франция была первой. Англия — второй. Германия и Италия — ответом на давление извне и примером изнутри. Малые народы Европы — чехи, словаки, словенцы, хорваты — создавали свои национальные государства именно потому, что иначе их поглотили бы немецкая, венгерская или итальянская нации. Это была не экономика. Это была этническая необходимость.

Те народы, которые не смогли или не захотели объединиться в нации, остались национальностями — и существуют в этом качестве до сих пор. Чехия, Словакия, Словения, Хорватия — это не нации в строгом смысле слова. Это национальности, обрётшие государственность. Их основание — язык, а не миссия. И сегодня они находятся в фазе упадка — вырождения, — потому что национальность не может быть суверенной в современном мире. Она должна либо объединиться в нацию, либо паразитировать на чужой экономике, либо вырождаться.

Русские как строители нации

И на этом фоне становится видна особая роль русских. Русские не устранялись от мировых процессов никогда. Это не фигура речи и не патриотическое преувеличение. Это исторический факт, который этнологи, привыкшие мыслить в категориях «империй» и «колониализма», просто не в состоянии осмыслить. Последние триста лет русские занимались тем, что создавали нации по всему миру. Не колонизировали, не порабощали, не навязывали свою миссию, а именно создавали условия для возникновения наций — самостоятельных, суверенных, жизнеспособных.

Западные державы строили империи. Англичане везли в Индию свои законы, свои железные дороги, свой язык — и свою миссию «бремени белого человека». Французы несли свободу, равенство, братство на штыках — и строили национальности, чтобы управлять ими. Испанцы крестили индейцев и строили колониальную администрацию. Это была миссиональная экспансия — классическое поведение нации, которая расширяет своё миссиональное поле. Западные нации создавали сателлитов, буферы, сырьевые придатки, зависимые территории. Они строили империи для себя.

Русские делали иное. Они не строили империй для себя. Они строили нации для других. Они приходили, освобождали, давали государственное устройство, конституцию, армию, промышленность — и уходили, или оставались жить рядом — но не как хозяева, а как соседи, как братья. Это не имперская экспансия. Это не колонизация. Это не миссиональное завоевание. Это особая этническая функция русского человека — создавать условия для возникновения наций там, где их нет или где они ещё не осознали себя.

И эта функция проявлялась на протяжении трёх столетий — последовательно, методично, без громких деклараций.

Русская Америка и Соединённые Штаты

Русская Америка — это глава истории, которую американские учебники предпочитают не замечать. Освоение Аляски и Калифорнии русскими первопроходцами — это не колонизация в западном смысле. Это классическое поведение русского человека: прийти, поселиться, начать жить одной жизнью с теми, кто уже живёт на этой земле.

Русские не истребляли индейцев. Они не навязывали им свою миссию, не требовали присяги, не загоняли в резервации. Они жили рядом. Торговали. Смешивались. Алеуты, эскимосы, тлинкиты — все они оставались сами собой, но при этом становились частью русской жизни. Русские священники крестили их — но не огнём и мечом, как испанцы в Калифорнии, а словом и примером. Русские промышленники добывали пушнину — но не сгоняли индейцев с их земель, а нанимали их и платили им. Это была общая жизнь.

Форт-Росс в Калифорнии — символ этой политики. Русские пришли на территорию, на которую ещё не претендовали ни испанцы, ни американцы. Они построили крепость, наладили сельское хозяйство, установили отношения с индейцами. Они не захватывали. Они просто жили. И когда стало ясно, что удержать эту территорию не удастся — слишком далеко, слишком дорого, слишком мало людей, — они не стали цепляться за неё любой ценой. Они продали её цивилизованно, по договору.

Продажа Аляски в 1867 году — акт, который до сих пор вызывает споры и проклятия в адрес Александра II. Но в этнической логике русского человека это было типично русским решением. Не удержание территории любой ценой, а передача её тем, кто сможет её освоить. Русские не могли удержать Аляску — не потому что были слабы, а потому что их этническая природа не позволяет им насильно удерживать то, что не хочет оставаться с ними. Они передали Аляску американцам — и тем самым создали условия для будущей американской нации.

Но ещё более поразительный факт, который американская историография предпочитает замалчивать, а русская — не осознавать, связан с ролью Екатерины Великой в образовании Соединённых Штатов. В 1780 году, в разгар Войны за независимость американских колоний, Екатерина II выступила с Декларацией о вооружённом нейтралитете. Этот документ, составленный по её личному указанию, провозглашал право нейтральных государств торговать с воюющими сторонами и защищать свою торговлю силой оружия. К декларации присоединились Дания, Швеция, Голландия, Пруссия, Австрия, Португалия — и она стала международным актом, который фактически подорвал британскую морскую блокаду американских колоний.

Без русского вооружённого нейтралитета американские колонисты не получили бы оружия, пороха, снаряжения, которые шли к ним через нейтральные порты под защитой русского флага. Екатерина не просто «сочувствовала» американской революции. Она создала условия, при которых эта революция могла победить. Она отказала британскому королю Георгу III в просьбе послать русские войска для подавления мятежа — а ведь такая просьба была. Она не стала вмешиваться в войну на стороне Англии, хотя имела все основания: британская корона была союзником России в недавних войнах с турками. Вместо этого она предпочла позицию нейтралитета, который на деле был помощью восставшим.

Это и есть классическое поведение русского человека: создать условия для возникновения нации — и не требовать ничего взамен. Екатерина не просила у американцев ни территорий, ни торговых преференций, ни политического влияния. Она просто сделала так, чтобы они могли победить. А когда они победили — Россия стала одной из первых стран, признавших новую республику.

Так русские участвовали в создании американской нации — не завоёвывая, не колонизируя, не навязывая миссии. Они просто создали условия. И это — не исключение. Это правило. Русские создают нации. Так было в Америке. Так будет везде.

Освобождение Европы от Наполеона

Это событие, которое в западной историографии принято приписывать кому угодно, только не русским. Англичане вспоминают Веллингтона и Ватерлоо. Немцы — Битву народов под Лейпцигом. Французы — собственное сопротивление. Но правда, которую никто не хочет признавать, состоит в том, что Наполеона сломали русские. И сломали не просто как военную силу, а как миссию.

Русская армия прошла от Москвы до Парижа. Она форсировала Березину, билась при Кульме, Лейпциге, Бриенне, Арси-сюр-Об. Она вступила в Париж 31 марта 1814 года — и не разрушила его. Она не мстила. Не грабила. Не насиловала. Русский император Александр I въехал в столицу поверженной Франции не как завоеватель, а как освободитель — это исторический факт, подтверждённый десятками мемуаров, от французских до английских.

Русские могли уничтожить Францию. Могли расчленить её, как того хотели Пруссия и Австрия. Могли навязать ей русского наместника, а то и русского царя. Могли превратить её в свой протекторат. Они не сделали ничего из этого. Они дали французам возможность остаться французами — сохранить свою нацию, свою культуру, свою миссию. Александр I настоял на том, чтобы Франция сохранила свои дореволюционные границы. Он воспротивился расчленению французского государства на национальности. Он не позволил мстить. И когда союзники требовали разрушить Вандомскую колонну — символ наполеоновской славы, — русские солдаты и офицеры охраняли её от разъярённых роялистов.

Это и есть классическое поведение русского человека. Не разгром врага, а сохранение жизни. Не уничтожение чужой нации, а создание условий для её сохранения. Не месть, а восстановление порядка. Русские не просто победили Наполеона. Они создали Венскую систему — международный порядок, который на несколько десятилетий обеспечил Европе мир. Они подарили французам их будущее. И при этом не потребовали ничего взамен — ни территорий, ни колоний, ни контрибуций. Они просто ушли. Оставив за собой не пепелище, а восстановленную страну.

Ирония в том, что современная Франция, обязанная русским самим своим существованием, сегодня входит в число самых яростных противников России. Но это ничего не меняет в этнической логике. Русские не ждали благодарности тогда. Они не ждут её и сейчас. Они просто делают то, что должны: создают условия для жизни других народов. И будут делать это впредь. Потому что это не политика. Это суть.

Освобождение Балкан от Османской империи

Это, возможно, самый чистый и незамутнённый пример того, как русские создают нации. Здесь нет никаких двусмысленностей, никаких «имперских амбиций», никакого «колониализма». Русские воевали за сербов, болгар, греков, румын — за православных славян, за «ещё не братьев», которые стонали под османским игом. Они проливали свою кровь за их свободу. И когда свобода была добыта, они не присоединили освобождённые земли к Российской империи. Они создали условия для возникновения независимых государств — и ушли.

Русско-турецкие войны XIX века — это длинная цепь сражений, в которых русский солдат гиб на Балканах за чужую свободу. Война 1806–1812 годов принесла автономию Сербии. Война 1828–1829 годов — независимость Греции и автономию Дунайских княжеств. Крымская война 1853–1856 годов была проиграна — но даже поражение России стало катализатором объединения Румынии. Война 1877–1878 годов — вершина освободительной миссии: Болгария, Сербия, Черногория, Румыния получили полную независимость.

Болгария обязана России всем. Русские не просто освободили болгар от пятивекового рабства. Они помогли написать Тырновскую конституцию — одну из самых прогрессивных для своего времени. Они создали болгарскую армию, болгарскую администрацию, болгарское государство. Русские офицеры и чиновники работали в Болгарии, передавая опыт, знания, институты. А потом русские ушли — и Болгария осталась самостоятельной. То, что в XX веке Болгария дважды воевала против России, — это отдельная трагедия, но она ничего не меняет в этнической логике — «они еще не братья».

Сербия — та же история. Русские воевали за сербов, поддерживали их восстания, давили на турок дипломатически. Сербия стала княжеством, потом королевством — благодаря русским штыкам и русской дипломатии. Русские не сделали Сербию своей губернией. Они сделали её государством.

Греция — особая страница. Ещё в 1799 году, во время Итальянского и Швейцарского походов, русско-турецкая эскадра под командованием адмирала Ушакова освободила Ионические острова от французов. И здесь — внимание — Александр Васильевич Суворов, величайший русский полководец, не только воевал, но и строил государственность. Именно Суворов составил «План временного правления» для Республики Семи Островов — по сути, первую греческую конституцию Нового времени. Он учредил самоуправление, разделение властей, местные советы. Это была не временная администрация, а именно конституция, созданная русским полководцем для греческого народа.