Боги Юга. Эпическая история рок-н-ролла

Эпоха винила, как и эпоха теперь уже почти мистической БСЭ (Большая советская энциклопедия – тридцать один том сакральных знаний, покупайте, пока ещё есть), напоминает нам о спящих повсеместно, в том числе и в ящиках письменных столов, в книжных шкафах – крохотных тигрятах.

Не дайте себя сожрать. Настоящее стоит того, чтобы быть сохранённым и переданным по наследству. Миру. Детям.

Это была речь о виниловых пластинках, допотопной полиграфии и доисторическом дизайне. А также – о мастерах прошлого, превыше всего ставивших голос Высшего Настоящего, живший у них внутри.

Впрочем, прямо сейчас CD сжигать не стоит. Мало ли что и когда потребуется на растопку.

Монетка-шипучка для счастья

Однажды, страшно давно, были такие штуковины… Знаете, в кафе и забегаловках всяких…

Приятный старикан в лёгком, прогулочном, скафандре без гермошлема парит посередине огромной кают-компании в окружении притихшей космической детворы, собравшейся со всей станции на вечернюю сказку «с Земли»: рты пооткрывали, хлопают глазёнками, похожи на любопытных тропических рыбок в разноцветных своих прогулочных комбинезонах.

Так что я… Были такие штуковины, их ещё называли джук-боксами. Вроде как от сленга старинного пошло, «беспорядок и жуть» означало. Почему – не возьмусь сказать. Тогда много всякого беспорядка было, да и жути хватало…

Старикан умолкает, дети в нетерпении переглядываются, самая бойкая из девчонок спрашивает, выводя рассказчика из оцепенения:

И что там? Держали всяких жутких существ? В этих штуковинах? Это были как аннигиляторы?

Старикан открывает глаза:

Да что ты!.. Какие ещё жуткие?.. Там слушали музыку. Помню, прадед мой мне рассказывал, была, мол, у него подружка, такая красавица… И вот они ходили в эти самые кафе, или пусть забегаловки, ели там и пили всякое, бургеры, пирожные с беконом, или это бургеры с беконом были, а пирожные сами по себе… Шипучку. Да, так он говорил – шипучка, всякие там рутбергеры, я-то сам не знаю… И нужен был жетон! Точно! Разрази меня гром!.. Жетон или монетка.

Чтобы зачем? – Дети в полнейшем изумлении переглядываются, шушукаются между собой. – Чтобы положить в шипучку! – И что?!

Чтобы… Заиграла музыка, которую ты выбираешь. Или которая нравится твоей подружке. И вот в эти штуковины кидали монетки и играла музыка. С маленьких пластинок из шеллака… Это такой сок из насекомых… Ну а потом из него делали смолу, а может, она и сама… А потом, как говорил прадед, придумали винил и всё стало играть прямо с винила. И можно было заказать «Игрушечного медвежонка», и она тебе играла игрушечного медвежонка… Вернее, она играла, а пел другой, ну тот, который был на маленькую пластинку записан. Один был очень известный, очень… И другие… тоже.

Они там ели, кидали монетки и слушали игрушечного медвежонка? – На лицах детей восторг от осознания бессмысленности и непонятности жизни в прошлом смешан с почти религиозным ужасом прикосновения к безднам непознанного. – И всё с беконом? А в чём смысл? Почему это нравилось их подружкам? А им самим? Не нравилось? А почему нельзя было послушать музыку просто в голове, в мыслях, ну как сейчас? И сразу можно аранжировку, или только голос оставить? Почему через штуковину? Зачем штуковина и шипучка?

Старикан пропускает большую часть вопросов мимо себя. Он даже и не здесь. Он далеко, посреди жары Юга. Звёзды висят низко – собирай, что твои яблоки. Многие и собирают в последний раз – перебираются в города, где и удобнее, и проще.

А яблоки теперь растут в садах, достигающих неба, ярусами, на сколько хватает глаз – не углядеть с земли.

Но прадед уезжать не хотел. Говорил, что умрёт на своей земле, под своими яблонями, и ещё говорил: тем, кто верит, небеса всегда близко.

Сколько лет прошло?

Как раз тогда, лет пятьдесят спустя, и научились продлевать жизнь.

У прадеда были фотографии, он специально хранил их на бумаге – и так и показывал. Конечно, их можно было увидеть на экране любого из визоров, но это было не то. А на бумаге… Не слишком чёткие, с плавающим цветом и множеством загадочных вещей и деталей. Где-то они теперь? Кажется, можно сыскать, но в хранилище на центральном складе станции. Это долго. Но что такое долго? Времени теперь предостаточно. Как-нибудь. При случае. Показать детворе…

Нет, нет! Их помещалось по пятьдесят штук зараз! И на каждой – две, а то и четыре песни! Выбирай любую. Прадед любил «Игрушечного медвежонка» и «Только одинокие». Одну пел король, а вторую – такой высокий парень в чёрных очках…

Пятьдесят тысяч песен? Совсем немного… Что за король такой? Короли ничего не пели! Спой и нам «Медвежонка»! – галдят наперебой – как им объяснишь.

Да нет же! Говорю я вам – всего пятьдесят песен! И выбираешь одну! И кидаешь монетку, и она начинает играть! А тот, кто поёт и записан на маленькую пластиночку, начинает петь… И там пузырьки были всякие и всё переливалось и мерцало. Красота, одним словом. И они слушали и пили шипучку с бургерами, ели луковые колечки… И всё это как будто только для двоих, понимаете? Только для тебя и для неё, которая с тобой навсегда. И вы вместе… А потом кто другой шёл к штуковине и тоже кидал монетку. И тогда начинала звучать другая песня, другая музыка и тем двоим, другим, тоже казалось – вот сейчас всё только для них, и нет никого больше в целом мире, и так будет всегда, ну, или вечно…

Они мерцали, как звёзды? А как было узнать, какую песню надо поставить, ну, для своей девушки? Ведь мыслями не обменивались, как сейчас? И что, они слушали эти пятьдесят песен и всё? И ели?

Ну… В другом кафе стоял другой музыкальный… Разрази меня гром! Они назывались музыкальными автоматами! И в каждом была разная музыка, а может, и похожая. И так было везде. И когда выходила новая песня или её записывал новый певец, делали пластинку, много пластинок. И раскладывали по музыкальным автоматам. И каждый мог послушать. Или по радио… А может – и дома. Если купил… И есть проигрыватель с вертящейся штукой. Но дома всё было не то. Так говорил прадед. Дома всегда были родители. Понимаете?

Они не понимают. Но этого им и не нужно. Резвятся, кувыркаются в чистом потоке сознания, не думают ни о чём – о чём тут думать, когда кругом такие небылицы?

А потом? Что они делали потом? После того как всё переслушают и съедят? Какие они, луковые колечки? Их делают прямо из лука? А почему они ходили только по двое? А как мы, они не ходили? Большими компаниями?

Старикан усмехается, смотрит на детей – будто видит их в первый раз.

Ходили и компаниями. Только я вам рассказываю про другое. Про романтику. И про любовь. А она, любовь, всегда была связана с музыкой, тогда… В те времена. Но надо было куда-то пойти и что-то послушать, и это было важно. Как всё равно и сейчас, но по-другому. Вот как вы общаетесь сейчас, если дружите?

Ему не нужен ответ. Он знает: люди обмениваются мыслями, создают общий поток, узнают друг друга за секунды – будто жизнь вместе прожили.

Но что это за такое?

А как же…

Ведь если не знаешь и читаешь по страничке в день – в том и интерес жизни!

Ничего не понятно, особенно про шипучку! И почему нужны были монетки? Почему нельзя было слушать того, кто пел – без монетки? Спой нам «Игрушечного медвежонка»! Нет! Спой только «Одинокие»!

Если так будете галдеть, то я и себя не услышу. А петь у меня никогда особо не получалось. Это сейчас… Любой, кто захочет, может и петь. Только раньше было по-другому. Я лучше дам вам послушать… Короля и того, что всегда был в тёмных очках…

Старикан извлекает из ниши в стене странное, громоздкое устройство, подключает его к полю станции, достаёт из маленького (бумажного!) конвертика блестящий чёрный диск с большой дыркой посередине и цветным окружием. Прилаживает какую-то вставку-шайбу, ставит на круг и опускает прямо на диск странную трубку с устройством на конце, которое едет по диску и издаёт шероховатый, немного вечерний и тревожный, почти полуночный звук забытого сна из детства…

И мир замыкается сам на себя.

Нет больше станции.

Нет и космоса за её пределами.

Только голос, пробившийся сквозь толщу времени.

Только музыка для тех двоих, что решили быть вместе навсегда.

Эти штуковины и правда назывались музыкальными автоматами. В них и правда можно было выбрать ту самую, только для двоих предназначенную мелодию. А может – и для одного, если был ты в тот вечер одинок.

Тогда, во времена до всего, за одну монетку покупалось счастье навек. За другую – шипучка и бургер. И звёзды висели так низко. И яблоки сада нездешнего падали прямо в ладони – лишь протяни руки навстречу звёздам.

Да и звёзды в те времена – были куда как ближе к нам, людям.

Baby let me beYour lovin' Teddy BearPut a chain around my neckAnd lead me anywhereOh let me be (oh let him be)Your teddy bear…Only the lonelyKnow the way I feel tonightOnly the lonelyKnow this feelin' ain't rightThere goes my babyThere goes my heartThey're gone foreverSo far apartBut only the lonelyKnow whyI cryOnly the lonely…* * *

Бог ты мой! Вы сделали музыкальный автомат?! И как только додумались… А где взяли?.. И что – он играет?! И даже жетоны к нему имеются?!

И снова стайка тропических рыбок – детвора в разноцветных прогулочных комбинезонах со всей межпланетной станции. Межгалактическому яблоку негде упасть в огромной кают-компании. Лица хитрющие, что-то ещё есть у них про запас. Для старикана, что вечно рассказывает сказки-небылицы «с Земли».

Автомат хорош. Они облепили его со всех сторон и просто-таки упиваются своим превосходством технической мысли. Более прочего похож он, невероятных размеров автомат – раза в три больше тех, что когда-то стояли по барам да пабам на старушке Земле, – на детский счастливый сон. Переливается всеми цветами радуги, по трубкам прозрачным бегают взад и вперёд пузырьки, сверкает хромом-никелем (или уж из чего они его изготовили), ёмкость на целых тысячу синглов-сорокопяток. Динамики с радиаторную решётку «Чайки» и больше всего на неё и похожи – четыре штуки. Страшно подумать про полную их мощь…

Жмурятся от наслаждения. Протягивают мне жетон – тоже с пузырьками внутри, и написано на нём «Монетка-шипучка для счастья». Требуют, чтоб кинул в автомат. Кидаю. Выбираю. Нажимаю кнопку. Видели бы вы это чудо техники – дух захватывает! Если бы вы только могли увидеть…

A candy-colored clown they call the sandmanTiptoes to my room every nightJust to sprinkle stardust and to whisper«Go to sleep. Everything is all right».

Так ведь это не я. Это мой прадед кидал такие, совсем другие жетоны, в щель музыкального автомата. Или это был я? И всё в мире бесконечно и вечно закольцовано, и слушать нам всё те же великие хиты, что слушали и они, потому как музыка – от сфер небесных. Если она настоящая.

I close my eyes, then I drift awayInto the magic night. I softly sayA silent prayer like dreamers doThen I fall asleep to dream my dreams of you…

«Мы знаем, знаем! – радостно кричат они. – Это тот, про которого ты рассказывал! Высокий парень в чёрных очках!» – и тут же нацепляют себе на нос точно такие. Точно такие, как и были у старины Орбисона. Одна только заковыка – сам-то я Орбисона никогда не видел. Это всё он, прадед, когда не научились ещё продлевать жизнь, и всё как-то быстро и нелепо обрывалось на полуслове. Или же это я? И прямо передо мной ставит бармен запотевший бокал «рутбергера», гору луковых колец и бургер размером с мотоциклетный шлем?

Протягивают мне бутылку – ледяную, с безумной этикеткой, которой никогда и не было на свете белом: «Рутбергер! Прямо из базы воспоминаний вытащили! Абсолютно тот вкус!» А какой он, тот вкус? Ведь это был вовсе и не я… Или я? И всё в мире нашем будто бы и правда помещается в ладошку ребёнка, в маленькую горсточку, в чайную ложечку единую?

И это и есть весь мир?

И несть ему конца?

«Ставь Короля! Короля! Его там целая куча и прорва!» От чего же им так хорошо? От осознания ли собственного могущества – взяли, да и сублимировали из ничего, из памяти людской, помноженной на многие искажения, точно в тысяче зеркал – музыкальный автомат, сорокопятки, шипучку, жетон… Или оттого, что чувствуют они, много острее, чем когда-либо, связь времён, возможность в любое из мгновений прикоснуться к той самой горсточке мироздания, из которой черпай – не вычерпаешь?

И я ставлю Короля.

Что ещё мне остаётся?

Они ведь так старались, и у них получилось – связать прошлое с вечным настоящим. У них получилось.

This proud wild land where the wind blows freeHas always been a part of meIt's in my blood, I just can't get it outFor a hundred miles a man can seeAnd be about as wild as he wants to beIf he feels like shouting all he's got to do is shout!

Все мы идём одной и той же дорогой.

Все мы идём к дому.

Жетон жизни.

Монетка-шипучка для счастья.

Living stereo

А было ещё и квадро, но не особенно прижилось: человечество в массе своей лениво и, когда обывателю предложили четыре колонки вместо двух – хотя их покупать надо было, и не только их, – то обыватель гордо ответил: «Нет!»

Несколько квадрофонических японских дисков стоят на моей полке скорее как артефакт, как призыв думать не столько чувствами, сколько головой. Но… Когда попадается тебе знакомое до боли имя и всё так переливается и блестит, будто только с конвейера (обычное состояние древних квадродисков) – голову, которой стоит принимать решения, словно теряешь за ненадобностью.

Stereo оказалось во всех отношениях практичней: подвинуло Mono, поначалу лишив его практически всех прав и на наследство, и на существование; принялось калечить и коверкать записи пятидесятых, превращая их в бесформенную кашу; зверски расправилось со всякими переносными «нам так удобно» проигрывателями и едва не истребило под корень музыкальные автоматы – те забились в щели баров, подвалов и прочих мест для любителей «good times» рок-н-ролла и джаза.

О, эти «дивные» диски в формате stereo effect reprocessed from monophonic – с превеликим трудом я избавился от них, страдая и испытывая чувство вины перед новыми обладателями.

Stereo, воцарившись, обозначило: «До меня – не было ничего». Но мы-то с вами знаем: стоит один раз произнести «царствие сие да будет вечно», как начинает с геральдических фресок сыпаться штукатурка – прямо на головы управителей вечности.

Стальная хватка stereo ослабела к семидесятым. Именно тогда, во времена сорока- и пятидесятилетия южных богов, во времена «большого возвращения» к джазу, и начали выходить собрания сочинений классиков стиля – в коробах и боксах, чуть ли не по десятку винилов разом, и практически в каждом издании часть записей была в формате первородного mono, остальное – в новомодном или, скорее, уже вполне привычном stereo.

Тут-то и случилось страшное: на контрасте, на почти автоматическом прослушивании в пол-уха, обыватель от музыки словил благословенное отличие: очень часто оказывалось, что mono, архаичное и почти забытое, звучит сочнее, плотнее, ощутимее до жути.

И в воздухе повис вопрос: «А в чём, собственно говоря, дело?!»

А вот в чем: если мы что-то услышали однажды, особенно в детстве или впервые в жизни, и оно нас потрясло, смело ураганом, расплющило в вопящую от счастья лепёшку – то именно в этом звуке и именно в этом формате оно, это услышанное, и будет властвовать безраздельно в наших головах, умах, сознаниях и бессознаниях.

Как с переводом доисторических комедийных боевиков в стиле конца света на фоне рок-фестиваля: глухой, гнусавый, дворово-припанкованый – но родной. Своя, так сказать, кровиночка.

И mono вернуло себе права наследования. И диски первых изданий с пометкой LPM взлетели в цене. И стало модно и где-то даже и правильно иметь в коллекции сразу два диска любимого исполнителя, группы – LPM и LSP.

Вернёмся к истокам.

Ко времени «до».

Основную протекцию нарождающемуся коммерческому stereo оказала могущественная RCA Victor (Radio Corporation of America) – та самая, на которой, уйдя из объятий Sun Records, записывался всю творческую карьеру Элвис.

В феврале 1954-го инженеры RCA впервые провели первую сессию полноценной стереозаписи Бостонского симфонического оркестра под управлением легендарного Шарля Мюнша – одновременно на моно и на двухканальной плёнке, используя специальный трёхдорожечный магнитофон и три микрофона. (Именно Шарль Мюнш с этим же самым оркестром в 1956-м приедет на гастроли в СССР.) Исполняли в тот день «Проклятие Фауста» Гектора Берлиоза – может, поэтому stereo так и не удалось безраздельно покорить мир? Не всё ж силам тьмы бал на планете править.

Тренировались поначалу в основном на классике: успели запечатлеть поистине великих Артуро Тосканини – маэстро ушёл в 1957-м в возрасте восьмидесяти девяти лет, и Гвидо Кантелли, который трагически погиб в 1956-м в тридцать шесть лет, с симфоническим оркестром NBC (Чикагский симфонический оркестр под управлением Фрица Рейнера).

В 1958-м компания Western Electric изобрела и выбросила на рынок грамзаписи аппарат Westrex, с помощью которого можно было нарезать стереодиски, положив тем самым начало коммерческой стереофонии. Это именно Western Electric ввела понятие stereo. И вот тут-то на прилавки музыкальных магазинов и хлынули модные стереопластинки. Впрочем, до самого конца 1960-х компании грамзаписи продолжали выпуск новинок в двух форматах одновременно – LPM и LSP, несмотря на теперь уже обязательную студийную стереозапись.

RCA Victor в том же 1958-м, преисполнясь гордости и даже в некотором смысле зазнайства, начала выпуск долгоиграющего винила со знаменитой эмблемой граммофонной собаки His Master's Voice на чёрном яблоке и с ошеломляющей для любителей музыки надписью «Living stereo».

И за всем этим с нескрываемым любопытством наблюдал чрезвычайно перспективный тридцатичетырёхлетний выдвиженец Стива Шоулса (продюсера и впоследствии вице-президента RCA), мистер Чет Аткинс, он же – Mr. Guitar и The Country Gentleman – звезда из первейших, абсолютный виртуоз гитары и ещё – очень хороший звукорежиссёр.

И создатель и вдохновитель Nashville sound.

Если вдруг кто о таком слышал.

В 1957 году Шоулс уломал RCA построить собственную студию звукозаписи в Нэшвилле – Studio B. Напора ему было не занимать, контракт с Элвисом – на его счету. Главой студии Шоулс назначил именно Чета Аткинса, которому все мы, любители доисторической музыки сельских кантри-горлопанов Юга, обязаны и чистотой звука, и исключительной выдержанностью стиля альбомов RCA Nashvile sound того времени.

Чет был звукорежиссёром и продюсером от Бога.

И, конечно, в отношении своих собственных пластинок – тоже.

Не преминув воспользоваться плодами технического прогресса, Аткинс выпускает в январе 60-го, естественно в формате Living stereo, свою сольную пластинку «Teensville» – некое таинственное послание подросткам, всё ещё трепетно любящим рок-н-ролл. Это его двенадцатый студийный альбом. Это и смешно, и наивно, и даже немного старомодно – если воспринимать всё происходящее на альбоме буквально. Да-да, происходящее – это ведь Аткинс: человек тонкий, скромный и обходительный, но при этом – великий шутник и любитель музыкальных сюрпризов и розыгрышей.

Вы слышите «Oh, Lonesome Me», ставшую похожей на детскую считалочку, на коробочку цветных уличных мелков в перепачканных всеми цветами радуги руках – задиристый финт в исполнении Джерри Ли Льюиса. Вы слышите практически неузнаваемую, более подходящую для боевика немого кино, странную и обволакивающе таинственную «One Mint Julep» – ядерный хит в исполнении Рея Чарльза. Вы слышите сладчайшую, приторно-восхитительную «Sleep Walk».

И что же происходит с вами?

А вот что – вы растворяетесь в божественном stereo!

Вы, не скрывая наслаждения, тонете в искусно разнесённом вокале хора, в саксофоне и гитаре, перекидывающихся фразами из канала в канал, в мягком ритме ударных и во всяческих до ужаса вкуснейших отголосках ксилофона, гавайских гитар…

Весь альбом, вся дивная ирония и над уходящим в прошлое (в то время) рок-н-роллом, и над самим собой, на фоне стилистически чистого, выверенного до миллиметров, stereo – мастерство с большой буквы и определённо великая сила.

Аткинс, предвидя и возвращение Mono, и дикие опыты с новым звучанием всего и вся, невзначай, ненавязчиво даёт слушателю образец того, как надо делать правильную музыку в отношении хотя бы звука.

И ещё интереснее – конечно, он не замыкается на себе.

В том же 1960-м Аткинс выступает продюсером студийного альбома Флойда Крамера, известнейшего из пианистов США эпохи рок-н-ролла, включённого во все Залы Славы всего на свете, изобретателя техники «смешения нот» и создателя, наравне с Четом, Nashville Sound.

Крамер, чья жизнь, по его же собственным воспоминаниям, в то время проходила и днём, и ночью исключительно в Studio B RCA в Нэшвилле, в перерывах между сессиями титанов записывает свой, предельно точный в музыкальных формулировках, очень полночный и дерзкий альбом «Hello Blues».

Сделанные Крамером «The Swingin' Shepherd Blues», «Midnight», «Tricky», «Blues Stay Away From Me» – безусловный образец прочитанного клавишами Флойда и саксофоном Бутса Рэндольфа, салонного, рафинированного донельзя блюза – и в этом его поистине всесокрушающее очарование.

«Trouble In Mind» из репертуара Нины Симон – бриллиант первой величины в оправе из… Нет никакой оправы, а есть блюз, сверкающий острыми гранями и переливающийся в пламени свечей; блюз, разлитый в воздухе между двумя колонками новоявленного миру stereo.

Повторюсь: Чет Аткинс – звукорежиссёр, посланный нам самим небом. И это он принимал самое живое участие в подборе постоянных студийных музыкантов Studio B. А мы и не замечаем их игры, чаще прочего обращая своё внимание лишь на имя главного исполнителя альбома.

На этот счёт есть забавнейшая и поучительная история с Флойдом Крамером.

В 1960-м его сингл «Last Date» – невероятно красивая вещь – занял второе место в американском хит-параде Billboard Hot 100, уступив лишь одному хиту – «Are You Lonesome Tonight» Элвиса Пресли. Стоит ли говорить, что партию фортепиано во время записи Элвиса в Studio B, в том самом, известном всему миру «Are You Lonesome Tonight», играл непревзойдённый Флойд Крамер.

Слушайте хорошую музыку.

Даже если это и stereo.

И не забывайте собирать в домашнюю коллекцию старое доброе mono.

Предтечи

Кантри – проще воздуха

Кантри.

Трава под ногами человеческими.

Летом не видим, зимой не чувствуем.

По осени шуршит палыми листьями, переговаривается, будто хочет сказать совсем простое, понятное.

По весне пробивается к солнцу и небу.

Бередит душу, бродит внутри соком. Заставляет жить. Петь. Бренчать на гитаре рассохшейся всякую ерунду про спелые звёзды и южную ночь.

Pretty paper, pretty ribbons of blueWrap your presents to your darling from youPretty pencils to write «I love you»Pretty paper, pretty ribbons of blue

Безумие какое-то.

И всегда, как и во всяком безумии, наличествуют посреди толпы отцы-основатели.

Вилли Нельсон – один из них. Это его песня, кстати. Правда, славу приторно-сахарная «Pretty Paper» принесла Рою Орбисону. Дело обычное – вокалисты от Бога забирают себе всё.

Нельсон родился страшно давно. Тогда ещё и календаря толком не знали – 29 апреля 1933-го. В Техасе, ясное дело – где ж ещё композитору кантри появиться на свет?

Был он упрям зверски.

Настойчив и непоседлив.

Непостоянен, дерзок и нетерпелив.

Чего ещё изволите к острому блюду с приправами жгучими?

На вид прост и поначалу прилизан, как пастор. Свой, от сохи и земли. Первая из значимых песен – «Family Bible» (не сам написал). Древняя, походящая на плач посреди прерий. Когда доподлинно известно: нет никакого дома, и нет стола в нём, и нет на том столе ни потрёпанного молитвенника, ни бедняцкой еды – всему этому только суждено появиться. Позже, не сейчас. Если повезёт шхуне прерий пристать в правильном месте, не растеряв выбеленные ветрами и грифами кости в дальнем пути.

There's a family Bible on the tableEach page is torn and hard to readBut the family Bible on the tableWill ever be my key to memories

Или вот, значимый хит Вилли Нельсона образца 1970-х – «On the Road Again». Песня с постоянно повторяющимися, не вот прям с поэтических высот словами.

On the road again —Just can't wait to get on the road again.The life I love is making music with my friendsAnd I can't wait to get on the road again.

В пути, в дороге, стёрлись ноги…

Это же наши «Валенки», только наоборот.

И вот слушаете вы «Валенки», скажем, в исполнении Лидии Руслановой, и, понимаете ли, это кантри, нет у него национальности, местоположения. А что есть?

Тоска. Обыденность и луч солнца посреди мрака неизвестности, вечного подчинения силам природы, бесконечного ожидания урожая – что ржи, что кукурузы. Или ещё чего подобного.