Пустошь. Книга 2. Каскадный сброс

Звон стих так же внезапно, как и начался. Словно кто-то выключил передатчик или словно сигнал достиг цели и больше не нуждался в поддержании.

Каспиан, всё ещё стоя на коленях, тяжело дышал. Из его носа текла тонкая струйка крови, алая, яркая на фоне белого лица. Он поднял глаза на Макса, и в них стоял ужас, но не перед болью, боль он терпел и в Пустоши, и в Стеклянном лесу, и на мосту. Ужас перед тем, что он почувствовал, перед тем, что он услышал.

— Оно… оно говорило, — выдохнул он. Голос его дрожал, срываясь на каждой согласной. — Не словами, и не как Система, а картинками, образами, приказами. Оно… оно хотело, чтобы я… — Он осёкся, облизал пересохшие губы. — Чтобы я встал и пошёл. Туда, к дворцу. Как они. — Он указал дрожащей рукой на ближайшее тело.

Мирабель всё ещё держала его за плечи. Её лицо было бледным, но спокойным. Она медленно, с усилием прошептала — не голосом, а тем хриплым, едва слышным выдохом, который иногда прорывался у неё в моменты наивысшего напряжения:

— Я тоже слышала. Обрывки команд. Чужие. Как будто кто-то диктует… и все должны подчиниться.

Макс опустился на корточки перед Каспианом. Он сканировал остаточные следы, серебристую рябь вокруг висков, микроскопические частицы статики, осевшие на коже, слабые, но различимые сигналы, всё ещё пульсировавшие в его нейроинтерфейсе.

— Твой имплант, — сказал он. — Который пытался восстановить связь с несуществующим сервером, когда мы шли к вышке. Помнишь? У тебя был приступ, я думал, что он пройдёт, когда мы отключим Ядро. Но он не прошёл, он всё ещё там. Спящий. И Эхо его будит.

— Но мы же изгнанники, — прохрипел Каспиан. — Наши импланты отключены. Система сама разорвала связь, когда нас сбросили в Пустошь.

— Отключены, но не удалены. — Макс покачал головой. — Код всё ещё там. Он вшит в нервную систему, в мозг, в спинной мозг. Его нельзя извлечь, можно только деактивировать. Но Эхо… Эхо использует старые протоколы. Оно пытается достучаться до всех, у кого ещё есть системный след.

Мирабель, всё ещё сидевшая рядом с Каспианом, отпустила его плечи и потянулась за бумагой. Писала быстро, размашисто: «Я не чувствую приказов. Только слышу их как радио. Как шёпот, который можно не слушать. Почему?»

Макс перечитал записку.

— Твой имплант, если он вообще был, не реагирует на Эхо так, как наши. Ты не принимаешь сигнал, — ответил он. — Я не знаю почему.

Она посмотрела на него долгим взглядом, потом опустила глаза и ничего не ответила. Только прижала ладонь к горлу крепче.

Селлия, всё это время стоявшая над телом техника, выпрямилась.

— Нужно уходить отсюда, — сказала она. — Сейчас. Если Эхо тестирует частоты, следующий звон может быть сильнее. Мы не знаем, сколько таких импульсов выдержат наши остаточные импланты.

Архонт, молча сканировавший периметр всё это время, кивнул.

— Я фиксирую движение, — произнёс он. — Люди. Живые. Они собираются у дворца. Я вижу множественные сигнатуры: живые, но нестабильные. Уровень стресса зашкаливает. Нейронные паттерны хаотичны. Возможно, лоялисты, те, кто ещё верит, что порядок можно восстановить. Возможно, просто те, кто ищет защиты в привычном месте.

— Тогда мы идём туда, — сказал Макс, поднимаясь с корточек. — Быстрее. Пока они не перекрыли доступ.

Каспиан медленно встал. Вытер кровь с лица тыльной стороной ладони, посмотрел на красный след на коже, затем перевёл взгляд на Макса. Его руки ещё дрожали, мелкой, противной дрожью, которую он не мог контролировать. Но он не сказал ни слова. Ни жалобы, ни вопроса, ни сомнения.

Они шли через Верхний Город, обходя тела и стараясь не привлекать внимания. Толпа вокруг становилась всё гуще. Люди выходили из домов, из офисных башен, из общественных секторов. Некоторые тащили за собой чемоданы с вещами, словно собирались в эвакуацию, которую никто не объявлял и никто не организовывал. Другие просто бродили с потерянным видом, натыкаясь друг на друга и не замечая этого.

На перекрёстке у фонтана теперь сидело не меньше трёх десятков человек. Никто не разговаривал. Никто не пытался утешить соседа. Никто не протягивал руку помощи. Два века Система учила их, что любая проблема решается через интерфейс. Два века она заменяла им общение, заботу, сочувствие — всё то, что делало людей людьми. И теперь, когда интерфейса не стало, они просто не знали, что делать. Не знали, как говорить друг с другом, не знали, как просить о помощи, не знали, как помогать.

Элиза вдруг остановилась. Она смотрела на старуху, сидевшую у самого края фонтана, в стороне от остальных. Старуха держала в руках старую, пыльную фоторамку, одну из тех, что были в ходу до Системы, когда изображения ещё хранили на физических носителях. Но внутри рамки не было ни снимка, ни голограммы, только пустота. Только гладкое стекло, в котором отражалось серое небо. Старуха водила пальцем по этому стеклу, и её губы беззвучно шевелились — она что-то говорила тому, кого там уже не было.

— Она вспоминает того, кто был на этом фото, — тихо произнесла Элиза. — Система стёрла изображение, когда человек умер. Удалила его, как файл, как запись, как ошибку в коде, но память… — она запнулась. — Память она стереть не смогла, она осталась. — Элиза смотрела на старуху. — Она сидит и гладит пустоту. Потому что помнит.

Никто не ответил. Да и что тут было отвечать?

У самого дворца их встретила стена. Человеческая. Несколько десятков гвардейцев в силовых доспехах стояли перед главными воротами, закрывая вход. Шлемы опущены, в руках резонаторы ближнего боя: оружие, способное прожечь навылет даже бетон. Перед ними толпились гражданские, те, кто ещё верил, что за этими стенами есть спасение, и требовали пропустить их внутрь. Кто-то кричал, размахивая руками, кто-то умолял, кто-то просто стоял молча, глядя на гвардейцев с надеждой.

Макс остановился в тени арки и поднял руку, приказывая группе замереть.

— Лоялисты, — прошептал он. — Охрана дворца, они ещё действуют. Видимо, их импланты подключены к резервному контуру, тому, что не зависит от Ядра.

— Там Дрейк, — тихо произнесла Элиза. — Лорд-канцлер. Я узнала его по ауре. — Она указала на фигуру в тяжёлом доспехе, стоявшую на верхней ступени лестницы. — Он всегда был предан Системе. Даже когда все остальные сомневались, он не сомневался. Если кто и попытается удержать порядок сейчас — это он.

— Тогда нам нужен другой вход, — сказал Макс. — Ты знаешь дворец лучше любого из нас. Есть способ пройти через служебные коридоры?

Элиза кивнула.

— Их много. Моя… моя мать показывала мне некоторые, когда я была ребёнком. Тайные ходы, построенные ещё Первыми Инженерами. Некоторые ведут прямо в подвалы, к старому крылу, где отец держал архив. — Она помолчала. — Но там могут быть ловушки. Старые карантинные протоколы, которые активировались после падения Ядра, автономные системы охраны. И… — она встретилась взглядом с Максом, — там может быть оно. Эхо. В подвалах, где темно и тихо, оно могло пустить корни глубже, чем на поверхности.

— Мы справимся, — ответил Макс. Его голос прозвучал ровно, но внутри что-то дрогнуло. Что-то, что он запретил себе показывать. — Мы справлялись до сих пор, справимся и сейчас.

Они обогнули главную площадь и нырнули в узкий переулок, ведущий к служебным воротам дворца. Здесь, вдали от толпы, было тихо, только каждый шаг отдавался эхом от стен.

Когда переулок упёрся в глухую стену с низкой металлической дверью, все поняли: они дошли. Дверь была старой, покрытой ржавчиной и облупившейся краской. Никаких системных панелей, никаких сканеров, только массивная ручка и замочная скважина, в которую не вставляли ключ уже несколько столетий.

Макс взялся за ручку и повернул. Дверь подалась без сопротивления, системные замки, питавшиеся от Ядра, умерли вместе с ним. Старые петли заскрипели, звук был резким и неприятным. Макс толкнул створку и первым шагнул в темноту.

ВНИМАНИЕ: ОСТАТОЧНЫЙ ЗАРЯД НАРУЧЕЙ — 12% СВЯЗЬ С РЕАКТОРОМ: НЕСТАБИЛЬНА ПОМЕХИ: УСИЛИВАЮТСЯ. ИСТОЧНИК — НЕ УСТАНОВЛЕН РЕКОМЕНДАЦИЯ: СОХРАНЯТЬ БДИТЕЛЬНОСТЬ.

Глава3. Улицы мёртвых пикселей

Служебный коридор оказался узким, забитым старыми кабелями и трубами. Они прошли не более полусотни шагов, когда коридор упёрся в завал. Груда оплавленного бетона, скрученная арматура, торчащая из завала, как сломанные кости. Серая мелкая пыль, ещё не осевшая, висела в воздухе плотной завесой.

Макс просканировал завал: СТРУКТУРНАЯ ЦЕЛОСТНОСТЬ: НАРУШЕНА. ПРОХОД: НЕВОЗМОЖЕН. АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ МАРШРУТ: ОБХОД ЧЕРЕЗ ВНЕШНИЙ ПЕРИМЕТР.

— Наружу, — скомандовал Макс, разворачиваясь. Его голос прозвучал глухо, поглощённый пыльной взвесью. — Здесь не пройти.

— Через главный вход? — спросил Каспиан. Его голос дрогнул от того особого, липкого страха, который появляется, когда план рушится на первой же минуте. — Там гвардейцы Дрейка, ты сам видел.

— Нет, через восточный сектор. Там старые ворота снабжения, они выходят на техническую аллею. Мы проберёмся дворами.

Элиза кивнула, она знала этот маршрут. В детстве, ещё до того как Система изолировала Императорскую семью от города, она часто сбегала через те ворота. Уходила одна, без охраны, без свиты, просто чтобы стоять на крыше старого технического блока и смотреть на небо.

Они вернулись на улицу. Город изменился. Голографические фасады, ещё недавно державшиеся на остатках системного питания, начали сходить волной. Они сползали, отслаивались от стен и опадали на мостовую, но падение их было не безобидным. Каждый такой пласт, касаясь воздуха, рассыпался облаком жалящих пикселей, микроскопических частиц света, которые жалили кожу при малейшем прикосновении. Не электричеством, а чем-то иным, информационным, будто в нервную систему впрыскивали обрывки мусорного кода.

Макс шёл первым, и его «Взгляд» работал на пределе. Координатная сетка реальности шла рябью. Текстуры накладывались друг на друга с задержкой так, что край здания на мгновение двоился, троился и распадался на спектральные слои. Тени отставали от предметов на целую секунду. Мир «лагал» так же, как в Пустоши, где Система сбрасывала нестабильные данные. Но теперь в этом «лагании» появилась структура. Серебряная паутина, пульсировавшая на стенах, служила каналом для этого нового, чуждого сигнала, который переписывал реальность по своему лекалу.

Селлия остановилась у одной из стен. Она всматривалась в пульсирующую вязь, и Макс видел, как её золотая нить, старая, изношенная, но всё ещё прочная, напряглась до предела.

— Не трогай, — предупредил он.

— Не буду, — ответила она.

Но всё же протянула руку. Медленно, почти благоговейно, её сухие, скрюченные артритом пальцы замерли в сантиметре от стены, где серебряные линии сплетались в особенно плотный узел.

И в этот момент рябь на стене дрогнула. Не просто сменила рисунок, а осознанно перестроилась. Хаотичная пульсация вязи на мгновение сменилась чётким, геометрически безупречным символом. Круг, вписанный в шестигранник, с тремя пересекающимися линиями в центре. Тот символ, который был выгравирован на медной табличке Реактора Нулевого Цикла, и который они видели на стенах бункера, на древних картах, на инструментах Первых Инженеров. Знак тех, кто строил этот мир до того, как Система переписала его под себя.

Селлия отдёрнула руку, словно обожглась. Символ исчез мгновенно, вязь снова стала прежней, пульсирующей рябью, но он был там. Они все его видели.

— Оно помнит, — прошептала Селлия. Её голос, обычно резкий и командирский, теперь звучал глухо, почти потерянно. — Оно впитало наши протоколы. Все. Даже те, что мы считали утерянными, даже те, что мы сами стёрли перед тем, как уйти.

— Что это значит? — спросил Каспиан.

— Это значит, что Эхо — не просто сбой симбионтов, — ответил за неё Архонт. — Оно использует информацию, накопленную Системой. Все двести лет наблюдений, записей, экспериментов. Каждый байт, когда-либо записанный в её память. Оно знает язык Инженеров, оно знает коды доступа, оно знает наши имена. — Он сделал паузу. — Оно учится, и скорость его обучения выше, чем мы предполагали.

Мирабель, шедшая рядом с Каспианом, вдруг резко остановилась. Её глаза расширились, но не от страха, а от того особого, внутреннего узнавания, которое Макс уже научился определять. Она быстро, ломая грифель, нацарапала на клочке бумаги: «Оно здесь. Близко. Смотрит».

И в тот же миг из переулка донёсся звук. Он не был похож на человеческий, и в то же время он был человеческим. Смесь обрывков системных фраз, наложенных на голос, который забыл, как говорить самостоятельно. Каждое слово звучало с разной громкостью, с разной интонацией, с разной скоростью, как будто его собирали из кусков разных аудиозаписей и склеивали наспех, без понимания смысла, повинуясь лишь требованиям протокола.

— Гражданин… ваш статус… приоритет… восстановить… порядок…

Фигура, вышедшая из тени, когда-то была человеком. Теперь она была чем-то иным. Мужчина в одежде гражданского клерка — разорванной, грязной, с пятнами запёкшейся крови на воротнике — двигался рывками, пропуская промежуточные фазы движения. Так двигаются сломанные голографические проекции, когда им не хватает вычислительной мощности. Левая рука волочилась по земле, пальцы скребли асфальт, оставляя на нём тонкие серебристые полосы. Правая рука судорожно тыкала в невидимую панель, которая когда-то была его нейроинтерфейсом, а теперь превратилась в фантомную конечность. Кожа лица и шеи была покрыта серебряной вязью, но не тонкой сеточкой, как у мёртвых на площади, а плотной, объёмной, пульсирующей. Узор уходил под кожу, и можно было видеть, как он движется — медленно, волнообразно, словно черви под тонкой плёнкой. Местами вязь прорывалась наружу крошечными серебряными каплями, которые тут же застывали, становясь частью орнамента. Глаза были открыты, но в них не было ни разума, ни безумия, а только пустота. И в этой пустоте медленно, ритмично пульсировал тот же серебряный свет, что и в паутине на стенах.

— Гражданин… — повторила фигура, поворачивая голову к группе. Движение было слишком резким, угол поворота слишком большим, несовместимым с человеческой анатомией. Шейные позвонки хрустнули, но существо не заметило этого. — Ваш статус… не идентифицирован… приоритет… высокий…

— Не трогайте его, — резко сказал Макс. Он видел то, чего не видели остальные: золотую нить, всё ещё теплившуюся внутри этого существа. Тонкую, израненную, опутанную серебром до почти полного удушения, но живую. — Он ещё живой.

— Живой? — Каспиан сжал арматуру обеими руками. Костяшки побелели. — Ты посмотри на него! Это не человек, это…

— Я смотрю. — Макс не отрывал взгляда от фигуры. Он видел структуру: человеческая плоть, пронизанная серебряными нитями, которые тянулись откуда-то из глубины мозга. Его разум не умер, он был переписан, переформатирован под чужой протокол. — Он не хочет нападать, он выполняет команду. Посмотри на его руки, он даже не сжимает кулаки, он просто… транслирует.

— Значит, его можно отключить? — спросила Элиза. Её револьвер уже был в руке, но она не целилась. Ждала.

— Попробуем.

Фигура сделала ещё шаг и замерла. Рот открылся и закрылся несколько раз, издавая звуки, похожие на треск помех, который Макс помнил по старым радиоприёмникам в архивных залах.

— Приоритет… высокий… восстановить… гармонию…

— Я знаю эти слова, — прошептала Селлия. Её голос дрогнул — впервые за долгое время в нём послышалось что-то похожее на страх. — Это старый протокол Системы. Один из первых, ещё до Великой Прошивки. «Гармония» была кодовым названием принудительной синхронизации. Так называли процесс, когда человека лишали эмоций. Выжигали участки мозга, ответственные за страх, гнев, сомнения. Оставляли только спокойствие, только покой, только… — она запнулась, — идеальный порядок.

— Эхо их помнит, — сказал Макс. — И использует.

В следующий миг фигура прыгнула. Без предупреждения, без разбега, без подготовительного движения, просто сорвалась с места, как отпущенная пружина. Она прыгнула к Каспиану, который сейчас держал арматуру Олди, кто всё ещё носил в себе остаточный имплант — открытый порт, маяк, кричащий в пустоту.

Каспиан не успел увернуться, но он успел ударить. Арматура описала короткую, точную дугу, которую он отрабатывал в Пустоши, когда Олди ещё был жив и учил его обращаться с этим оружием. Удар пришёлся в плечо, не насмерть, а выверенно, прицельно, туда, где у человека находятся нервные узлы. Тело рухнуло на асфальт, как сломанная марионетка. Серебряная вязь на коже дрогнула и начала медленно гаснуть, осыпаясь на мостовую мельчайшей пылью. Глаза закрылись. Из груди вырвался последний, сдавленный выдох, шипение, как из лопнувшего шланга, как воздух, покидающий проколотую шину.

Каспиан стоял над телом, тяжело дыша. Арматура в его руках дрожала, но не от усталости, не от напряжения, а от того, что он почувствовал в момент удара.

— Оно… — он сглотнул, пытаясь подобрать слова. Голос его срывался, как у человека, который только что коснулся чего-то запретного и не может забыть это прикосновение. — Когда я ударил его, я почувствовал что-то. Как будто в мою голову сунули ледяные пальцы и начали водить по… по моим мыслям, по моим воспоминаниям. По всему, что я есть. Как будто оно пыталось вписать меня в свой узор. Не спрашивая. Просто вписать и всё.

Мирабель подошла к нему, взяла его за руку и прижала его ладонь к своему горлу, туда, где слабо пульсировало тепло. Каспиан закрыл глаза и несколько секунд стоял так, выравнивая дыхание.

— Оно ищет проводники, — тихо произнёс Архонт. — Тех, у кого ещё есть остаточный имплант, чей нейроинтерфейс не полностью деактивирован. Ты — идеальная цель, Каспиан. Твой имплант уже пытался восстановить связь с несуществующим сервером, когда мы шли к вышке. Эхо чувствует это, оно видит тебя как открытый порт.

— Тогда почему оно не трогает меня? — спросила Элиза. Её голос был ровным, но Макс слышал в нём напряжение.

— Потому что твой имплант отключили ещё в камере, за несколько дней до погрузки, — ответил Макс. — Система успела полностью завершить процедуру, и для неё ты окончательно перестала быть узлом сети. А у Каспиана деактивацию провели наспех. Его интерфейс заблокирован, но чип остался фоновым процессом — «открытым портом».

— Но мы же все были в одном глайдере, — тихо возразила Элиза. — Неужели Система не проверила статус?

— Системе была важна лишь зачистка сектора, а не чистота протокола. В итоге для «Эха» мы с тобой — глухая стена, а Каспиан — рабочая антенна.

Каспиан, сидевший у стены и судорожно сжимавший пальцы, медленно поднял голову. В его взгляде читался не просто страх, а глухая виня.

— Значит, я — обуза? — его голос прозвучал плоско и надломленно. — Не просто бесполезный изгнанник, а сигнальная ракета для тварей? Каждый сбой в моей голове ведёт их прямо к нам?

— Ты — не обуза, — перебил его Макс, подступая ближе и кладя тяжелую ладонь ему на плечо. — Ты — единственный, кто чувствует их приближение до того, как они подгрузятся из тумана. Это не слабость, Каспиан, это преимущество, если научишься не поддаваться.

Каспиан кивнул, но в его глазах остался страх. Это был страх человека, знающего, что враг внутри него самого. Что битва будет не снаружи, а внутри. И что никто не сможет выиграть её за него.

Селлия присела над телом и провела пальцами по затухающей вязи. Серебряная пыль прилипла к её коже, и Макс увидел, как на мгновение золотая нить Селлии переплелась с остаточным сигналом Эха.

— Он не умер, — сказала Селлия. Её голос был тихим, но в нём звучала уверенность. — Его сознание… стёрто, но тело живо. Если бы мы могли отключить его от сети, не убивая… если бы у нас был способ разорвать связь, сохранив жизнь…

— У нас нет оборудования для этого, — отрезал Архонт. — И нет времени. Каждая минута, потраченная здесь, приближает следующую атаку. Я фиксирую новые сигнатуры — размытые, неясные, но движущиеся в нашем направлении.

Он был прав. Макс тоже видел ещё несколько таких же существ, превращённых в ретрансляторы. Они приближались, медленно, рывками, но неумолимо.

— Уходим, — скомандовал он. — Восточные ворота. Быстро.

Больше никто не спорил. Они двинулись через переулок, обходя облака пиксельной пыли и лужи серебряной слизи, которые начали собираться в углублениях мостовой. Каждая такая лужа слабо светилась изнутри и пульсировала в такт паутине на стенах.

Стены домов вдоль аллеи были почти полностью очищены от голографической оболочки. И то, что открывалось под ней, поражало даже после всего виденного. Город превращался в гигантскую печатную плату. Каждый дом, каждая стена, каждый метр асфальта были покрыты серебряной паутиной, которая складывалась в сложнейшие, симметричные узоры. Не хаотичные, не случайные, а выверенные, подчинённые строгой геометрии. Местами паутина сгущалась, образуя подобия экранов, и в этих экранах, как в зеркалах, можно было увидеть собственное отражение. Только искажённое. Залипшее.

Макс поймал своё отражение в одном из таких сгустков, и на мгновение замер. На него смотрело его лицо. Те же черты, тот же шрам над левой бровью, та же линия подбородка, но выражение было чужим, лишённым напряжения, лишённым тревоги, и всего, что делало его живым. Сейчас оно было спокойным до жути, словно он уже стал частью узора.

Макс отвёл взгляд, но липкое, холодное ощущение, как прикосновение чужого разума, осталось.

Тени на стенах больше не походили на тени. Они лежали под неправильными углами, не совпадая с источниками света, и Макс заметил краем глаза, что его собственная тень на мгновение замешкалась, прежде чем последовать за ним. Задержка была крошечной, доля секунды, не больше, но достаточной, чтобы «Взгляд» зафиксировал аномалию и выдал короткое, сухое предупреждение.

— Оно нас видит, — произнёс Макс.

— Оно видит всё, — отозвалась Селлия, не оборачиваясь. — Вопрос не в том, видит ли оно нас. Вопрос в том, что именно оно захочет с нами сделать, когда окончательно поймёт, кто мы.

Мирабель резко выдохнула хриплым, сдавленным звуком, который заменял ей голос. Она указала на стену ближайшего здания. Там, где серебряная вязь образовывала особенно плотный узел, узор начал меняться. Линии дрогнули, но не хаотично, а осмысленно, перестроились, и на поверхности проступили очертания. Маленькие, схематичные фигуры, нацарапанные когда-то давно в ещё сыром бетоне, а теперь проявленные остаточным кодом, как проявляют старые фотографии в химическом растворе.

Человек. Дерево. Дом. И снова человек, с поднятыми к небу руками.

— Инженеры, — тихо произнёс Архонт.— Первый Цикл. Они не умели писать стихи, не умели сочинять гимны, но они умели строить. И они оставляли такие рисунки на стенах, не как искусство, а как знак. Чтобы те, кто придёт после, знали: здесь жили люди. Не файлы, а люди.

Серебряная вязь дёрнулась в последний раз, и фигуры растаяли, уступив место прежнему хаосу узоров. Но они успели сказать то, что должны были. Стены помнили. Даже мёртвые, даже стёртые, даже переписанные чужим кодом — помнили.

Мирабель вдруг остановилась и указала вперёд. В конце аллеи, за поворотом, виднелись массивные стальные ворота снабжения, о которых говорила Элиза. Они были открыты, и рядом с ними, спиной к группе, стоял человек.

Он просто стоял, заложив руки за спину, и смотрел в глубь дворцового парка, где голографические деревья уже начали осыпаться пиксельной пылью. Его поза была расслабленной, почти созерцательной. Его одежда, форма гражданского чиновника среднего ранга, была чистой и отглаженной.

Услышав шаги, он обернулся. Правильные черты, гладкая кожа, никаких следов серебряной вязи. Никакой статики. Только глаза. В них не было зрачков, одни сплошные серебряные диски, в которых медленно, как в калейдоскопе, вращались геометрические узоры. Такие же, как на стенах, такие же, как на телах мёртвых.

— Вы опоздали, — произнёс он. Голос его был спокоен, почти приветлив, так говорят с гостями, которых ждали, но которые задержались в пути. — Протокол уже запущен, Вторичное Ядро активировано. Скоро здесь всё будет исправлено.

— Кто ты? — спросил Макс. Его рука с наручем была поднята, но он не атаковал.

— Я — голос, — ответил человек. — Всего лишь голос. Один из многих голосов, через которые говорит Порядок. Можете называть меня Марком.

Он улыбнулся, вежливо, почти дружелюбно. В его улыбке не было ни зла, ни угрозы, ни насмешки. Только абсолютная, непоколебимая уверенность. Уверенность человека, который знает нечто, чего не знают они, и это знание делает его неуязвимым.

А затем он шагнул в тень, которую отбрасывала стена. Его тело потеряло плотность, стало прозрачным, распалось на серебряные нити и втянулось в паутину на стене, как вода втягивается в сухую губку. Только облачко холодной серебряной пыли осталось на том месте, где он только что стоял.