Вэйма

Дарий сделалнеуверенный шаг. Подошва скользнула по гладкой поверхности, едва удержалравновесие. Пришлось учиться ходить заново, ставить ногу ровно, доверяяинтуиции.Наклонился, провёл ладонью по холодной, гладкой плите. Почти зеркальнаяповерхность отразила лицо. Впервые ясно увидел себя. Морщины, трещины, седыеволосы и глаза, полные удивления.Между плит, тонкими полосками металла, золотились швы. Дарий провёл пальцем постыку, золото блеснуло в ответ.От пола вверх поднималась прохлада. Дарий впервые в жизни почувствовал холод.

Голубые прожилкиказались текущей водой. Он знал, что это обман, но позволил себе в негоповерить. Хотя бы здесь, в видении, пусть вода течёт под ногами. Глаза,привыкшие к жёлтому песку и серому камню, белому и багровому свечению, с трудомразличали оттенки. Дарий никогда не видел таких светлых, голубых стен, создавалосьвпечатление, что по ним течёт река, застывшая в вечном покое.

На стенах присутствовалирасписные изображения счастливых жителей Кальдара. Мужчины и женщины сокруглыми лицами, в которых не было впалых щёк и вечной жажды в глазах. Кроныдеревьев касались неба. Вода лилась из кувшинов прямо на землю, и никто небоялся проливать.Потолок уходил высоко вверх. Дарий задрал голову. Сводчатые арки смыкались втемноте, подобно рёбрам гигантского зверя, который решил защитить своих детейот небесного гнева.Вдохнул и понял, что этот воздух имеет вкус. В пустыне воздух просто жжёт, здесьже он был влажным, прохладным и терпким. Ветер из открытых окон принёс запахи,о которых говорили в преданиях, но которые никто уже не помнил. Голову закружилзапах цветов, растущих в саду. Их аромат достигал храма, напоминал о том, чтожизнь может быть совсем иной. Сквозь арочные окна доносился шелест листьев. Застеной стояли деревья. Дарий их не видел, но слышал шелест листьев. Кроны былиполны жизни.Пели птицы, это были не хищные крики стервятников, а переливы, трели и щебет.Посреди этого великолепия Дарий почувствовал, как по щеке течёт что-то влажное.Провёл рукой и подумал, что это слеза? Нет, просто воздух был настольковлажным, что оседал на коже.

Белая Луна заливаласвоим холодным сиянием храм, в котором жили тени. В глубине зала, там, где тенисгущались в непроглядную черноту, возникло движение. Дарий подумал, что этоигра света.Но неожиданно тень отделилась от стены. Стала плотнее. Обрела форму.Из мрака вышла женщина.Молодая. Сильная. С глазами, полными света, та, кого он никогда не знал, нопомнил каждой каплей иссушенной крови. Его Мать.Она, в храме, которого больше нет, который сгорел триста циклов назад, стоялаперед ним живая. Смотрела на него и улыбалась. Так, как может улыбаться толькомать, впервые увидевшая своё дитя.

Дарий, забыв про дар,про пустыню, весь, без остатка рванулся к ней навстречу. Но мать отшатнулась,резко и испуганно подняла руку.

— Не смей! — голосударил, как пощёчина. — Стой, где стоишь!

Дарий застыл, будтоналетел на невидимую стену. В груди так остро кольнуло, что он чуть не потерялсознание.

— Почему? — Голоспревратился в хрип. — Ты моя мать. Я тридцать циклов…

— Я знаю. — Онаулыбнулась сквозь слёзы, уже катившиеся по щекам. — Каждый твой шаг. Каждый миг,которого у нас не было, я находилась рядом.

— Тогда почемуотталкиваешь?

Мать молчала.Серебристый свет Белой Луны струился по её лицу, делал почти прозрачной,призрачной. Она смотрела на него, а в глазах была такая тоска, что у Дария ввисках резкой болью запульсировала кровь.

— Ты не знаешь, чемплатишь за видения, — сказала тихо. — Каждое мгновение здесь забирает циклы твоейжизни. Но если ты коснёшься меня… — она запнулась, подбирая слова. — Это измениттебя. Каждый раз, когда будешь возвращаться сюда, ты начнёшь превращаться в камень.А вода станет для тебя ядом.

— Я не понимаю.

— Это сложно понять. —Мать шагнула ближе — и снова остановилась, заставив себя держать дистанцию. —Вода начнёт убивать тебя. Каждая капля, что коснётся твоих губ, будет отниматьжизнь быстрее, чем самая лютая жажда. Выпьешь и окаменеешь. Да не сразу.Медленно.

— Но я хочу обнятьтебя. Один раз. За всю жизнь.

Мать закрыла глаза. Пощеке текла настоящая, солёная слеза.

— Не надо, —прошептала. — Прошу тебя. Не надо.

Но Дарий не могпобороть желание. Голубые стены храма поплыли, вода под ногами забурлила. Мирвидения сопротивлялся движению, но Дарий шёл. Чувствовал, как тяжелеют ноги, ноне остановился. Протянул руку и коснулся её лица.

Кожа под пальцами былавлажной, мягкой, такой не могла быть кожа ни одного живого существа в Кальдаре.Она пахла дождём, что шёл триста циклов назад. Тем, о котором слагали легенды,в который никто не верил.Мать всхлипнула но прижалась щекой к его ладони.

— Глупый мой, —прошептала. — Глупый, храбрый, любимый мой мальчик.

А потом отстранилась,взяла его за руку, которой он коснулся, и перевернула ладонью вверх.По коже от запястья к пальцам ползла тонкая, как трещина на камне сераяпрожилка. Там, где она проходила, кожа твердела, серела, переставала бытькожей. Прямо на глазах от основной линии отделились новые, тонкие ответвления.Поползли вверх, к локтю, опутывая руку серой паутиной.

— Вот цена, — сказаламать и её голос дрогнул. — Теперь вода для тебя смерть. Каждый глоток будетделать это, медленно, но неотвратимо.

Дарий смотрел на рукуи чувствовал странное, пугающее спокойствие.В памяти почему-то вспомнилось, лицо со шрамом через губу.

«Слабак!» —детский крик резанул по ушам.

Дарий вздрогнул. Образисчез так же быстро, как появился, но мать уже смотрела на него с тревогой.

— Тот, кто мучил тебяв детстве, скоро станет твоим врагом. Будет идти по следу, как тень. Берегисьего.

— Я не боюсь его.

— Бойся не его. Бойсятого, во что он верит. И ещё. Тот, кто дал тебе жизнь, когда ты лежал младенцемна песке, он снова найдёт тебя. Теперь твоя очередь спасти его.

— Я понял. А чтобудет, когда я вернусь сюда снова…

— Каждое новое видениебудет забирать тебя у живых. Чем дольше ты здесь, чем глубже погружаешься впамять, тем больше плоти оставляешь взамен. Однажды ты просто не вернёшься вживое тело. Останешься навсегда.

Дарий услышал в голосеотчаяние, которое пыталась скрыть материнское сердце.

— Я не хотелапричинять вред, — прошептала она. — Я позвала тебя, потому что пришло время. Тыдолжен узнать правду. Я не знала, что ты сможешь коснуться.

— А я не жалею.

— Да. — Матьулыбнулась сквозь слёзы. — Потому что ты мой сын. Потому что в тебе течёт моякровь. Потому что ты тридцать циклов искал то, чего не можешь найти и когданашёл не остановился. Я горжусь тобой. И буду гордиться, даже если однажды тыпревратишься в камень у меня на глазах.

На последних словахголос дрогнул.

— А теперь иди, —сказала. — Иди и найди её. Времени мало.

— Кого?

— Мирославу. — Матьпосмотрела на сына. — Она твоя пара. Не для плоти. Просто вы одно целое. Найдидля того, чтобы исправить то, что случилосьтриста циклов назад.

— Что именно?

— Ваша встреча либоспасёт этот мир, либо добьёт его окончательно. Даже я не знаю, чем кончится вашпуть. Знаю только, что без неё ты просто кусок гранита, который умеет думать. Абез тебя она вода, которая течёт впустую.

— Кто она? Где она?

— Там. — Мать махнуларукой куда-то в сторону, за стены храма, за Белую Луну, за горизонт. — Я незнаю точно. Я только чувствую её, как чувствовала тебя все эти годы. Она Вэймаи она ищет и ждёт тебя. Иди.

Дарий смотрел на мать,впитывая каждую черту, каждую морщинку, каждую слезу на щеках и понимал, чтовидит её в последний раз.

— Я вернусь к тебе, когдавсё кончится. Я вернусь к тебе мама.

Мать покачала головой.— Нет. Если ты вернёшься сюда живым, то больше не вернёшься в свой мир. Здесьнет места для живых. Только для памяти.

— Тогда я станукамнем. И останусь с тобой навсегда.

Она шагнула назад, втень. Там, куда не доставал свет Белой Луны.— Прости меня за то, что не уберегла. За то, что не накормила. За то, чтооставила одного в этом аду. И за то, что теперь… Не я тебе нужна, ищи Миру.

Договорила и исчезла.А Дарий остался стоять посреди тающего храма с серой прожилкой на руке иименем, которое жгло язык сильнее любой жажды.

«Мирослава».

Дария выбросило извидения.Короткий момент двойного заката закончился. Из-за горизонта выползал дискбагрового солнца, заливая руины светом запёкшейся крови.

Дарий сидел на коленяхсреди камней. С мокрым лицом.Провёл ладонью по щеке и посмотрел на пальцы. Настоящая, солёная слеза.Он второй раз за всю жизнь плакал.

Закатал рукав. Рука отзапястья до локтя была опутана серой каменной паутиной. Тонкие, ветвистые линиитянулись к плечу, к ключице, к сердцу.

— Мирослава. — Прошепталв пустоту. — Я найду тебя.

Он не вытирал слёз.Позволил им течь. Позволил себе эту роскошь — оплакать ту, кого никогда незнал, но кто всё это время был рядом.

Ветер шелестел песком.Сквозь тишину, и завывание ветра, почувствовал слабый, едва уловимый зов.

Где-то там, за горизонтом,за барханами и мёртвыми городами, билось другое сердце. То, что искало его также, как он.

Дарий поднялся.Посмотрел в сторону, откуда шёл зов.— Я слышу тебя, — сказал. — Я иду.

***

А в это время за трисотни вёрст от руин ветер нёс запах крови, пота и горелой плоти.Становище Хищников. Короткий привал. Ран сидел на корточках у тела караванщикаи вытирал лезвие о грязную тунику. Один точный удар в шею. Жертва даже пикнутьне успела.

— Слабак, — Рансплюнул в песок вязкую слюну. — Даже не дрался.

Воины вокруг разбиралидобычу, пересчитывали фляги. Кто-то, его же возраста, с редкой бородёнкой,покосился на Рана.— А помнишь Дария? Который ящерицу жалел. Его, циклов пятнадцать назад, ты тоженазывал слабаком. Я слышал, что жив ещё. Отшельником стал.

Пальцы Рана, сжимавшиенож, побелели. Лезвие блеснуло в свете багрового солнца.

— Дарий отшельник?! —усмехнулся, и шрам через губу стал похож на вторую страшную, мёртвую улыбку. — Онжалостливый пёс. Такие не живут.

Где-то за шатрамизакричал ребёнок. Ран даже не обернулся.— Но если жив… значит, не такой уж жалостливый. Значит, всё это времяприкидывался слабаком, а сам копил силу.

Поднялся, сунул нож запояс. Несколько долгих ударов сердца смотрел на восток, туда, где за горизонтомначиналась соляная пустыня.

— Отшельник, говоришь…— Сощурился. — В наших землях отшельники не выживают. Либо он не прост, либо заним стоит древняя сила и знание.

Обернулся к воинам.— Вера учит, что истина бывает разная. Для кого-то спасение, для кого-тоугроза. Если этот пёс нашёл что-то в пустыне, я должен знать, что именно. Изабрать это.

Никто не смелвозразить. В последние циклы Ран не терпел возражений.

— Найдите его.Узнайте, где он, куда смотрит, куда направляется. И тихо. Хитрый зверь слышитшаги за версту.

Ран снова посмотрел навосток.— Отшельники просто так не живут. У него что-то есть. И это что-то станет моим.

Развернулся и пошёлпрочь.Ветер заметал следы. Но Ран верил, что главный след в пустыне. И он его найдёт.

Глава 4

Кор.

В пятнадцати оборотахпути от руин древнего храма где раньше шумело море, теперь посреди солончаковрасположился город.

У него было многоимён. Купцы звали Перекрёстком. Здесь сходились все караванные пути восточнойчасти Кальдара. Беженцы звали Последним Причалом, потому что дальше начиналасьмёртвая соляная пустыня, откуда не возвращаются. Местные, щерясь в беззубыхулыбках, называли его Гнилым Клыком — за кривые башни, торчащие из-за стен, иза нрав обитателей. Но чаще всего город звали просто Рынок. И это имяхарактеризовало и подходило городу лучше всего.

На сотни вёрст вокругэто было единственное место, где встречались живые. Сюда стекались торговцы,наёмники, беженцы и те, кто потерял всё, включая имя. Здесь продавалась ипокупалась вода, решались многие судьбы щелчком пальцев, калечили за глоток водыи убивали за флягу. Можно было купить раба и продать себя в рабство илиисчезнуть. И никто не задаст ни одного лишнего вопроса.

Более трёхсот цикловназад, когда ещё были леса и вода, стены города сложили из серого камня. Потомобмазали глиной. За триста циклов засухи глина превратилась в такой же крепкийкамень, как тот, что был под ней. На стенах, на специальных площадках, торчащихнаружу, как птичьи насесты, стояли стражники. В руках у каждого был составнойлук. Тонкая основа из саксаула, единственного дерева, что ещё росло в мёртвыхруслах рек, усиленная роговыминакладками и обмотанная сухожилиями. Такое оружие берегли пуще воды. Наизготовление уходили месяцы работы, и служило оно поколениями. Ладони стражейотполировали роговые пластины до маслянистого блеска. Охранники бдительновсматривались в пустыню, отслеживая передвижение всех караванов, попадающих вполе зрения, чтобы доложить хозяевам, и выискивая малейшую опасность, чтобызакрыть ворота.

Внутри город жил своейжизнью. Узкие улочки, кривые, как высохшие реки, были забиты Ксерами,верблюдами и повозками. Здесь стоял особый запах большого города, который неспутаешь ни с чем. Пот, моча, прелая шерсть, прогорклое масло. И редкий запахводы, от которого перехватывало горло даже у бывалых пустынников. Водупривозили на продажу или обмен в бурдюках из дальних оазисов.

На центральнойплощади, в тени навесов из верблюжьей шерсти, сидели менялы. Глаза узкие, какщели, пальцы длинные и быстрые. Меняли воду на бронзу, бронзу на рабов, рабовна информацию. В этом городе информация стоила дороже воды. Потому что водадаёт жизнь на один оборот, а информация — навсегда.

Кор вышел к городу вмомент, когда багровое солнце клонилось к закату и заливало стены цветомзапёкшейся крови.Нёс на плече свёрток, завёрнутый в грубую мешковину. Свёрток был тяжёлым ивремя от времени дёргался, но Кор не обращал внимания. Шёл, глядя прямо передсобой, и даже стражи на стенах, глянув на него, отводили глаза. Его обликвызывал странное чувство и заставлял держаться как можно дальше от этогопутника. Слишком спокойный и пустой взгляд. Высокий, жилистый, с лицом, густоизрезанным шрамами. Казалось, что под кожей не мышцы, а сплошные рубцы. На телекаждый полученный удар и каждая схватка оставили свой след, тело было картойвойны, вырезанной на плоти. Светлые, почти белые глаза, выцветшие от солнцасмотрели на мир без интереса. Для Кора мир давно перестал быть чем-то, на чтостоило смотреть.

Очень давно он был лучшимвоином клана Хищников. У него был дом и семья. Потом стоянку перебили, всех допоследнего младенца. Кор вернулся из похода и нашёл только пепел, обглоданныекости и ветер в пустых шатрах.С тех пор он стал одиночкой, охотником на ведьм.

В свёртке была одна изтаких. Старуха из племени Тири, промышлявшего воровством на караванных путях.Поймал три оборота назад, когда та пыталась сбыть краденое. Клялась, что видитбудущее, что знает луну и та ей шепчет, что она особенная. Кор такихнасмотрелся, каждая вторая шлюха на Рынке объявляла себя пророчицей, чтобынабить цену. Но на эту старуху был заказ. Кор знал, что если окажется лгунья, онпросто продаст её в рабство. В любом случае останется в прибыли.

Городские ворота былиоткрыты, днём их не закрывали никогда. И его здесь знали хорошо. Слишком многонароду входило и выходило, запирать их было бы глупо. Кор шагнул внутрь, и его сразуобдало волной запахов, звуков и криков. Рынок жил своей жизнью, которой не былодела, какое на небе солнце, белое или багровое.

Он прошёл через толпу,не глядя по сторонам. Ксеры шарахались от него, как ящерицы в норы приприближении хищной птицы. Свёрток на плече дёрнулся, и Кор машинально стукнулпо нему кулаком. Свёрток затих.

Дом на окраине, гдеего ждали, был похож на все остальные дома в этом городе. Серый камень, узкиеокна без стёкол, затянутая тканью, плоская крыша. Кор, не постучав, вошёлвнутрь.

В комнате без окон,освещённой только масляной лампой, сидели четверо.Масляная лампа была роскошью, масло стоило втридорога дороже воды. Его везли сюга, из Мёртвых земель, где из-под камней сочилось чёрное масло, и каждая каплябыла на вес малого бурдюка воды. Но эти четверо могли себе позволить такуюроскошь. По их одежде, блеску бронзовых застёжек и вальяжно-уверенным позам Корне сомневался, что эти заплатят за ведьму.

— Привёз. — Сказал он,сбрасывая свёрток на пол.

Ткань размоталась, ивсе увидели старуху. Тощая, седая, с выпученными от страха глазами, мычаласквозь кляп и дёргалась, но верёвки были затянуты крепко.

— Это она? — спросилодин из сидящих. Тот, что был ближе к лампе.

— Сомневаешься во мне?Она самая. — Кор пнул старуху носком сандалии. — Ведьма из Тири, как вы ипросили.

В комнате повислатишина. Четверо переглянулись. Заговорил тот, что сидел глубже всех.

— Развяжи её. Хочууслышать.

Кор пожал плечами,наклонился, ловко, привычно, без лишних движений распутал верёвки. Старухазабилась, вытянула кляп и заорала.