Книжка для своих

Горела хрустальная люстра, пахло мылом и пережаренным подсолнечным маслом. Других постояльцев в столовой не наблюдалось. За стойкой грузная женщина в белом халате энергично протирала вымытую посуду, напевая под нос какой-то популярный мотив. Мужчина достал из кармана пиджака сигареты, затянулся и слушал задумчиво. Та цыпа, которую он видел в окне, деловито вбежала, чтоб из длинной булки соорудить закрытый бутерброд. Он засмотрелся на её стройные ноги с тоненькими голубыми жилками на коленных сгибах, и пепел с сигареты упал прямо в кружку с пивом.

***

Закончив с делами, Анна сделала Виктору большой бутерброд, так как знала, что тот, как правило, голоден с утра. Это уже стало неким ритуалом. Он приносил ей цветы, а она ему – еду. Пока Виктор ел, она обычно поливала клумбу с ужасно вредными пионами, которые никак не желали цвести и просто торчали зелёными кустами. Покончив с бутербродом и клумбой, они обычно отправлялись на прогулку вдоль речки, где Виктор всякий раз удивлял её – то умением «печь блины», левой рукой добрасывая плоский камушек до противоположного берега, то знанием, где можно найти птичье гнездо и посмотреть на птенцов. Малоразговорчивый, он был, в то же время, удивительно чутким и внимательным кавалером. Всегда тактичным и порядочным. Всякий раз, когда ему удавалось привести Анну чем-нибудь в восторг, он восхищённо смотрел на неё, словно делая снимок на память. А сегодня он, заявив, что приготовил подарок, увел её далеко на другой берег речушки. Получасовое путешествие через старый лог и ольшаник – и он показал ей еле заметный выход породы из скалы. Осыпающийся камень там и тут блестел бледно-фиолетовой росой в закатном огне. Виктор достал из левого кармана джинсов отвёртку и расковырял одну из щелей. Вскоре он положил на ладонь Анны небольшой аметист, спрятал отвёртку и уселся рядом. Девушка подняла ладонь и посмотрела сквозь кристалл на мгновенно ставшее сиреневым солнце. Тут можно найти целую жилу кварца и заработать много денег, а Виктора, похоже, волновала только реакция Анны. Это было так чудесно – значить для этого милого мальчика с янтарными глазами больше, чем весь белый свет! Анна наклонилась, протянула руку и коснулась его жёстких коротких волос. Виктор вздрогнул и прикрыл глаза. Обвив шею юноши руками, Анна мягко поцеловала его в губы. Тот кончиками пальцев осторожно дотронулся до её руки, и они замерли, очарованные моментом, пока солнце мчалось за горизонт.

***

Вернувшись в свою комнату, Анна отворила окно и, высунувшись наполовину, всей грудью вдохнула сияющего лунного счастья с ароматом акации. Хорошо слышно было, как шумели листья старого тополя, как стрекотал сверчок где-то снаружи, как мурлыкал сытый кот, вышедший на ночную прогулку. Некогда привычный, шум речки теперь завораживал, а луна, казалось, занимала полнеба и звала мечтать, мечтать, мечтать…

Девушка задумчиво отошла от окна, положила на стол аметист и зарылась лицом в подаренные гортензии. Медовый их аромат опьянял, умножая обаяние этой необычной ночи. Один из цветков походил на вспорхнувшего мотылька, и Анна осторожно поцеловала его. Затем она откинула покрывало с кровати, поправила подушку и легла, соскальзывая в объятия крепкого девичьего сна.

***

Виктор снова находился на своём наблюдательном посту. Сердце бешено стучало, он всё ещё ощущал вкус её губ. Он видел, как Анна выглядывала из окошка, и даже затаивал дыхание, чтоб она не догадалась о его присутствии. Теперь парень чувствовал, что она спит, и лежал, глядя на редкие звёзды. Домой торопиться не стоило, так как мать наверняка принимала очередного гостя и появлению сына вряд ли обрадовалась бы. Да и запаху ненавистного винного перегара гораздо предпочтительней благоухание летней ночи. Можно было, конечно, подловить собутыльника матери в тёмном углу, когда он пойдёт к себе домой, чтобы облегчить его карманы, но сегодня приключений не хотелось. Только бы лежать тут, неподалёку от милой спящей Анны. Лежать и мечтать. Но не о будущем, которое вряд ли есть у них – безотцовщины-шалопая и красавицы из богатой семьи. Мечтать всего лишь о том, что вот сейчас она увидит дурной сон, проснётся и назовёт его имя. Негромко. Но он услышит. Услышит и скатится вниз с дерева, бесшумно подцепит вон тем прутиком крючок на наличниках и перемахнёт через подоконник кухни. Затем по коридору до лестницы, наверх, третья дверь слева. Он войдёт и будет всю ночь сидеть у двери, охраняя покой своей любимой.

***

Постоялец ждал. Он сидел и слушал, как стучат по коридору туфельки той симпатяги. Слушал, как она открывает дверь и входит внутрь. Слушал лёгкий удар крючка о петлю. Крючок, а не замок. Как же это удачно! А потом слушал собственное дыхание, отсчитывая время, необходимое для того, чтоб она уснула. Вышел в коридор, подкрался к двери, прислушался к тишине, затем достал из кармана сложенный вдвое лист бумаги и вставил в щель между дверью и косяком. Осторожно приподнял им дверной крючок и вошёл в комнату. Девчонка лежала на кровати, одетая в полупрозрачную ночную рубашку: лунный свет слегка озарял её нежное лицо. Незваный гость аккуратно притворил за собой дверь и снова накинул крючок. Никто не помешает. И он приготовил кляп – чтоб никто ничего не услышал. Потом наведается к тому козлу, из-за которого сел на пять долгих лет. И тот ответит сполна! А утром его в этом мерзком городишке уже не будет. Товарняк увезёт его уже в половине шестого. Но всё это чуть позже. А сейчас – она. Чувствовался её запах – такой волнующий. Аромат нежной юности. Два осторожных шага вперёд – но вот под ногой предательски скрипнула доска пола. Девушка непроизвольно мотнула головой и открыла глаза.

Анна смотрела на незнакомого мужчину, непонятно как оказавшегося в её комнате, и чувствовала животный страх. Его вытянутое лицо с водянистыми, ничего не выражающими глазами словно парализовало волю, не позволяя позвать на помощь. Он подскочил и навалился на неё своим телом, а его шершавые пальцы торопливо пытались поймать её обнажившиеся колени. Девушка закричала, но крик тут же захлебнулся, когда потная ладонь, воняющая луком и табачным дымом, зажала ей рот. Отчаянно мотая головой, она рвалась и пыталась вскочить с кровати. Другая рука насильника змеёй скользнула под её одежду. Не помня себя от отвращения и ужаса, жертва попыталась оттолкнуть нападавшего пинком в живот, но тщетно. А в следующий момент в её глазах вспыхнули мириады красных звёзд, и она потеряла сознание, ударившись затылком о край кровати.

Дрожа от волнения, бывший заключённый разорвал на девушке ночную рубашку, но в ту же минуту в комнату, молниеносно сорвав дверной крючок с петельки, ворвался бледный худой паренёк с тонким шрамом на правой щеке. Вскочив на ноги, мужчина выхватил из самодельной кобуры за спиной армейский пистолет и нацелил его в живот неожиданному нарушителю трепетного момента. Мгновение – и предохранитель сухо щёлкнул, переводя оружие на стрельбу короткой очередью. Увидев Анну, лежащую на кровати без сознания, Виктор, еле справившись с внезапным головокружением, яростно выхватил из кармана заточенную отвёртку и бросился на врага. Три пули без труда пробили его тело насквозь, чудом не задев позвоночный столб. Это дало Виктору возможность нанести насильнику резкий удар в правый бок и дернуть рукоятку на себя, разрывая тому печень. А потом он завалился на спину и умер, глядя на бесчувственно свисающую с постели руку своей возлюбленной и уже не слыша испуганных голосов в коридоре.

Пять месяцев жизни

Пробуждение из небытия наступало долго и неясно. Чувства ещё не появились, только смутное осознание своего «я». Был Свет. Совсем рядом. Он нежно ласкал юную, только что созданную душу, удивлённую собственным существованием. От Него исходила любовь, согревая крохотное, размером почти в одну клеточку, тельце, питая жизнью, окружая заботой и наполняя необъяснимой радостью и спокойствием…

***

Юное существо училось управлять обретённым сознанием, которое работало пока что только на восприятие, давая возможность впитывать происходящее, как губка впитывает воду. Ощущалось присутствие Бога. Дав жизнь, Он поддерживал её, наполнял смыслом и дарил Самого Себя. Время вытеснялось вечностью, прерываемой частыми снами. Они давали отдых от ярких впечатлений, несли что-то необъяснимое, сладостное. Была лёгкость, какую ощущают лишь птицы небесные, скользящие в струях летнего ветра…

***

Вскоре ощущение полёта стало незаметно проходить. Изо дня в день становилось всё тяжелее, сны менялись, чувство вечности ускользало: наступало Время. Хотелось удержать уходящие впечатления, вернуть в прежнем объёме, но оказалось, что это невозможно. Росло тело. Рост притуплял чувства и несколько изменял способы познания окружающего. Становилось как-то неловко и тесно, но с течением времени вчерашние ощущения улетучивались из крошечной памяти, живущей только настоящим. Во снах появлялись цветовые гаммы, обрисовывались смутные контуры внешнего мира…

***

С каждым днём Божье создание обретало всё больше уверенности, что его тело является чьей-то маленькой частицей. Кто-то питал его и заботился о его безопасности.

Кто-то шепнул ему новое слово: «мама». Оно породило в душе новое чувство, которое стало нарастать и скоро захлестнуло сознание сладостным волнением, чувство, укрепившееся навсегда – нежнейшая любовь к той, что называлась мамой…

***

Человек! Он был человеком, притом мужского пола. Мальчик. Правда, тело ещё не сформировалось, ведь ему исполнилось ещё только семь недель со дня пробуждения к жизни, но пол был уже определён уникальным набором генов, как и многое другое, например, цвет глаз, голос, характер. Он будет любить петь, у него будет сочный баритон и тонкий музыкальный слух.

Сны обретали всё более чёткие контуры, несли всё больше информации…

Интересно, знает ли мама о моём существовании? Ведь я – внутри, и она не может видеть меня. Но она должна чувствовать мою любовь. Да и вес мой растёт, и потребности в пище увеличиваются. Из снов я теперь знаю, что есть небо, облака, солнце и деревья, и хочу увидеть всё это собственными глазами. Но больше всего мне не терпится увидеть маму. Я знаю, что она самая красивая и добрая. Скорей бы наступил день моего рождения! Он должен быть весной – через шесть месяцев.

Весна. Какая она?..

***

Малышу снился чудный сон. Он с мамой был в зоопарке, но звери не сидели в клетках, а свободно гуляли по украшенной сочной травой территории. Жирафы подозрительно обнюхали их и, покрывшись от нетерпения разноцветными пятнами, стали ожидать угощения. Мартышки же от бананов отказались и, смешно кривляясь, умчались донимать старого бегемота, мирно дремавшего в луже, заросшей тиной. Мальчик хотел было поиграть с кудлатыми медвежатами, что шумно возились, отбирая друг у друга банановую кожуру и кусаясь, но внезапно пошёл сильный холодный ливень, и мама, подхватив сынишку на руки, поспешила укрыть его под навесом…

Сон прервало появление Ангела. Малыш видел Ангела впервые, но он ему очень понравился. От него исходили свет и любовь. Внезапно всё тело пронзила жгучая красная боль. Во сне мальчик не заметил, как к нему подобрался острый инструмент. От него пахло смертью. Ножницы стали методично отсекать крохотные ручки и ножки, заставляя ротик малыша открываться в беззвучном крике.

Мама, мамочка, беги отсюда, спаси меня, мама!

Хищно изогнув свой клюв, приблизился крючок Брауна к головке малыша и отделил её от четвертованного туловища. Маленькое тельце ещё раз судорожно дёрнулось и затихло…

С ужасными воплями налетели было полчища бесов, почуявших смерть некрещёного младенца, но Ангел отогнал их властным движением руки. Он взял трепещущую от страха пятимесячную душу и, нежно прижав к груди, начал своё восхождение к Богу.

Малыш же, прильнув к любящему сердцу Ангела, думал о маме…

Ангел-хранитель

День стоял превосходный! Даром что, согласно календарю, лето кончилось. Солнце старалось вовсю, заливая в класс русского и литературы через распахнутые окна горячее золото. Ужасно повезло, что по алгебре меня не спросили! Попробовал бы кто постоять у доски, когда маленькая, но очень злая математичка кричит, что ты идиот, а для убедительности лупит указкой по парте! Забываешь даже таблицу Пифагора! Что касается биологии, так мы давно придумали ловкую схему: перед уроком несколько человек сидят и усиленно читают. Но не всю тему, а каждый свой параграф. И вызываются добровольцами отвечать. Замороченная биологичка ужасно довольна своими передовыми методами преподавания, да и нам хорошо.

На инязе вместо порядком надоевших уже временных форм снова слушали «Битлз» и пели хором песню про вчерашний день, готовясь к выпускному. И это в начале учебного года! Подозреваю, что пожилая англичанка просто филонила. Было ещё «окно» – на физру я мог не ходить, так как почки мои болтались чуть ниже того, где следовало. Поэтому я просто потолкался в живом уголке и подсыпал рыбкам в аквариум щепотку специально припасённого стирального порошка. Рыбки бодро подкрепились, но умирать почему-то не стали.

Урок физики прошёл как всегда интересно. Ирина Александровна – женщина замечательная, но рассеянная, чем мы с Пашей вполне успешно пользовались. Мы сидели вместе и прикалывались на каждом уроке. Ну, кроме алгебры с геометрией, само собой. Иногда Паша просто ложился на парту, краснел и дёргался в конвульсиях, силясь не заржать как конь. Мы могли смеяться, даже просто переглянувшись. С физикой отношения у нас были натянутые, но учительница почему-то гордилась нами и даже считала хорошими теоретиками. Во время опросов мы наловчились отвечать ничего не значащими фразами. Выглядело это приблизительно так:

– Костецкий, скажи нам, пожалуйста, что такое дифракция света?

– Ну, Ирина Александровна, ну это же элементарно… – разводил он руками.

– Дифракция света – это…

– Явление…

– Которое наблюдается при распространении света…

– Ну да!

– В среде с резкими неоднородностями.

– Резкими (многозначительный кивок).

– Что при этом происходит?

– Как это, что? (возмущённое выражение лица).

– Происходит нарушение прямолинейности его распространения. Так?

– Конечно, Ирина Александровна, да это все знают! (большие удивлённые глаза, выражающие недоумение по поводу существования вероятных неучей в классе).

– Хорошо, Павлик, четыре.

И Паша – её любимчик, высокий блондин, похожий на Дэвида Боуи, садился с небрежным видом гения. Все уже давно привыкли к нашим выходкам и иногда спорили: смогут ли Пашка с Мишкой обойтись вовсе без слов? Однажды Паше и вправду удалось обойтись одними лишь междометиями, жестами и многозначительными взглядами. Но сегодня его рекорд побил я!

Худенькая учительница неловко расчертила на доске таблицу, которую заполняла с нашей помощью. В руках она держала журнал, приводящий всех в трепет. Паша с самого начала урока полулежал на парте, всем своим видом демонстрируя ужасное самочувствие. На испуганный вопрос он, еле ворочая языком, сказал, что у него, как обычно, подскочило давление. Нет, домой он не пойдёт, хочет послушать урок. Да, глаза почти не видят ничего, но слух работает. Нет, медпункт закрыт. Да, таблетку выпил, но что-то не помогает. В общем, отвертелся. Опрос продолжался, поблажек физичка на этот раз не давала. Тройку получил даже Лёха Чупин – лучший физик в классе, у которого не списывала только сама учительница. И тут очередь дошла до меня. Как раз тогда, когда я уже почти дорисовал на спор барашка. По-моему, даже девчонки в тот момент затаили дыхание.

– Фролов. Следующая колонка. Поляризация света.

Я встал, досадливо оглядел нарисованный мной прямо на парте закрытый ящик с одной дыркой, после чего почесал затылок и спросил, нахмурив брови в мучительной попытке вспомнить что-то важное:

– Ирина Александровна, а я вот не совсем понял про интерференцию вторичных волн, – мой голос выражал смущение и некоторую растерянность. Кстати, а может, мне в Щукинское пойти после школы? Ну его, этот медуниверситет!

– Как? А что конкретно тебе непонятно, Мишенька? – физичка сняла большие круглые очки, и её лицо потеряло напускную строгость.

– Вы уж простите, Ирина Александровна, да вот – дополнение Френелем принципа Гюйгенса…

– Чего? – раздался сзади недоверчивый Лёхин голос.

Следующие десять минут физичка, позабыв обо всём на свете, в подробностях рассказывала мне про принцип Гюйгенса-Френеля и всякие там когерентные колебания, которые интерферируют, или типа того. Всё это время класс пребывал в немом восторге. Выслушав лекцию с умным видом, то кивая в знак согласия, то делая недоумённые жесты, я сердечно поблагодарил учительницу и… сел на место. Опять четвёрка.

Литература, последний урок на сегодняшний день, проходила вполне предсказуемо, и я от всей души досадил аристократичной учительнице, заявив на опросе, что у Есенина знаю наизусть «Белую берёзу», ту, что под окном. На раздражённое замечание, что этот стих относится к программе второго класса, я с наслаждением заявил:

– Вера Константиновна, но ведь Вы, когда задавали Есенина, не конкретизировали. Так что, к уроку я готов.

На волне всеобщего одобрения, довольный собой, я вышел с Пашей из здания школы. У крыльца жарились на солнце восьмиклассники, рассматривая пневматический пистолет в руках своего заводилы – Жеки Елагина. Пистолет был точной копией «пустынного орла», с которым в американских боевиках разгуливает каждый уважающий себя положительный герой, когда наступает время сурово покарать героев отрицательных. Не успел я позавидовать счастливому обладателю недешёвой заморской игрушки, как она тут же оказалась в широкой ладони моего приятеля.

– Э, Пахан, что за дела? – возмутился было Елагин.

– Не бойся, человек! Мир будет в безопасности! – торжественно провозгласил Паша, с размаху опустив другую ладонь восьмикласснику на плечо и, кажется, слегка отбив его. – А ну, рассказывай, как тут чего работает, и ничего тебе за это не будет!

Авторитета среди восьмиклассников у меня было немного, зато у Паши – с избытком. Только поэтому потрясающе красивый пистолет перешёл на время ко мне. К неудовольствию Жеки, разумеется, которое он не преминул выразить вслух. «Орёл» приятной тяжестью влился в мою руку. Бравируя перед сопляками, я прицелился поверх их голов в сторону школы, держа пистолет не прямо, а боком, оттопырив локоть, словно чернокожий гангстер. Как я нажал на спусковой крючок, непонятно до сих пор. Паша утверждает, что меня нечаянно толкнули, а Елагин и его прихлебалы ограничились обидным комментарием: «Овца есть овца». Так или иначе, реальный факт в том, что пистолет выстрелил, когда находился в моей руке. А пулька – металлический шарик – попала в шестиклассника, так не вовремя выбежавшего из школы.

Попала ему прямо в глаз.

На фоне всеобщего галдежа и без того негромкий звук выстрела не услышал никто. Пистолет был тут же кем-то вырван из моей ладони и унесён подальше. Чтоб избежать неприятностей, восьмиклассники потом говорили, что ничего подозрительного не видели. Милиция решила, что стрелял кто-то издалека из винтовки. Возможно, из окна дома напротив или из проезжающего автомобиля. Паша меня не сдал по дружеским соображениям. А сам я просто испугался. Раненый мальчишка ведь завопил тонким голосом, словно заяц. Завопил и сел прямо на асфальт, зажимая глаз ладонью. От боли он сучил ногами, а из-под ладони вытекала струйка крови. Моя голова закружилась, а крик мальчишки словно пронзил меня насквозь. Засвербило где-то в районе живота. Захотелось в туалет. Паша тянул меня в сторону, но я не мог двинуться с места и всё стоял и смотрел, смотрел…

Всю ночь я не мог уснуть и боялся, что вот-вот зазвонит дверной звонок, а на пороге появится участковый. Я придумывал легенды одна правдоподобнее другой, чтоб меня не призвали к ответу. А на следующий день я увидел отца этого шестиклассника в школе. Высокий бледный мужчина выходил из кабинета директрисы. Конечно, кто угодно мог выходить оттуда, но я как-то с первого взгляда понял, что такие, полные боли глаза могут быть только у отца. У папы. Я встретился с ним взглядом, и внутри полыхнуло одновременно огнём и морозом. Он смотрел в мою сторону всего лишь полсекунды и потом перевёл взгляд дальше, а для меня время как будто остановилось в тот момент. Совершенно ясно я почувствовал, что это моему ребёнку выстрелили в глаз. Моему. Тому, которого я носил на руках. Тому, который не давал мне спать по ночам. Тому, чьим успехам я радовался больше, чем своим. И я понял, глядя в глаза этого человека, что он, не задумываясь, будет рад отдать свою жизнь, лишь бы его сыну никогда не было больно и страшно.

Недели три я не видел мальчишку в школе. Я посещал занятия, огрызался с дерзкими восьмиклассниками, придумывал новые хохмы с Пашей, но какая-то часть меня всё время отсутствовала. Когда я, наконец, его увидел, он шёл с какой-то симпатичной рыжей девчушкой, видимо, одноклассницей, и весело смеялся. Его левый глаз не закрывала чёрная повязка, как я ожидал. Я прислонился к стене, не очень хорошо сдерживая счастливую улыбку. Но когда они проходили мимо, вдруг увидел, что у него белок вокруг радужки налит кровью, а сам зрачок мутный и неестественно расширен. Они прошли мимо, а у меня губы словно примёрзли к лицу. Со странной гримасой я вышел из школы, завернул за угол и остановился. Внутри было неопределённое гадкое чувство. Себя я не ненавидел. Вряд ли я на это способен. Сердце билось, на глаза наворачивались слёзы, я их всячески сдерживал. Ещё чего не хватало! Пальцы почему-то дрожали. Прозвенел звонок, и я отправился на литературу.

Опоздав на целых пять минут, я, не моргнув глазом, твёрдым голосом сообщил, что задержался в туалете из-за расстройства кишечника и матерных стихов, написанных на стене. Стихи оказались подписаны почему-то Владимиром Маяковским, но я, конечно же, в это не верю. Ну не мог же известный пролетарский поэт сочинить такое! Ясно дело – оболгали завистники. Что? Сегодня урок как раз посвящён Маяковскому? Не может быть! Какое совпадение! А я вот как раз недавно ознакомился с его наследием…

В течение следующих пяти минут я отказывал Маяковскому в праве быть великим поэтом, критикуя его манеру стихосложения. Особенно изощрённо я поглумился над рифмами «люди – верблюдик, в лоне – слоник». А напоследок рассказал про него несколько неприглядных историй с участием Есенина. Как и всегда, весь класс был в восторге от моей шутки. А я просто заранее выяснил, что Маяковский – её кумир, потому и затеял всё это представление. Вот только она и виду не подала, что я задел её чувства. А мне так и не полегчало, хоть я и выплеснул на неё всю ту бурю, что бушевала у меня внутри.

Я продолжал жить жизнью, полной весёлых затей, планов, надежд. А за тем мальчишкой начал приглядывать. Как если бы я был… ну, его ангелом-хранителем, что ли. Просто немного изменил свои маршруты следования по школьным коридорам. Вот он играет с одноклассниками в «сифу» тряпкой. Вот он косолапо бежит, опаздывая на урок. Вот он идёт с той самой рыжеволосой девчонкой, несёт её сумку с учебниками.

Сегодня Паша с Виталькой Скибой и Лёхой Чупиным взяли у молодой химички ключ от класса, чтобы после уроков распить бутылку венгерского красного, заверив её, что они за собой всё приберут. К вину я относился равнодушно, а потому не остался с ними зависать, и пошёл домой одиноким маршрутом – через школьный стадион. Впереди гопники зажали кого-то у забора – обычное дело. Автоматически я изменил направление в безопасную сторону. Не заметили – и слава Богу!

– Ты чё, одноглазый, обурел? Дай сюда! – после этих слов послышался глухой удар и сдавленный стон. Я резко обернулся, ноги стали ватными. Так и есть! Они поймали моего подопечного и теперь били, пытаясь сорвать с его руки наручные часы. Драться я совсем не любил, противников было двое, оба моего возраста, в гадких кепках, спортивных трико и остроносых ботинках. Как будто вышли из плохого кино.

Очень хотелось убежать, но вместо этого я, пересиливая себя, сорвал с плеча увесистую сумку с учебниками и побежал к месту действия. На бегу раскрутил сумку и швырнул её в затылок одного из них. Тот стукнулся лицом о металлические прутья забора. Второй, не отпуская руку своей жертвы, обернулся и поймал подбородком прямой удар моей левой. Удар был несильный, но резкий, ошеломляющий. Следом уже летел удар правой. Тоже прямой, но мощный. Попади мой кулак точно в центр подбородка, был бы нокаут. Прямо как в боксе. Я эти два единственных удара тренировал дома ежедневно с лёгкими гантелями в руках. Довел до полного автоматизма, вдохновлённый словами Брюса Ли: «Я не боюсь того, кто изучает десять тысяч различных ударов. Я боюсь того, кто изучает один удар десять тысяч раз».

Противник упал на спину и, обескураженный, подниматься не спешил. Второй понял, что напал на них всего лишь один я, и, разозлённый ударом сумки по голове, пнул меня в живот. Удар пришёлся вскользь и сильной боли не причинил. Пуловер, правда, испачкал. Времени у меня было мало, первый уже начинал вставать, и я подхватил с земли какой-то кирпич. Не особо соображая, швырнул его в гада, который меня пнул, и попал ему прямо в грудь. А того, который уже поднимался с земли, начал беспорядочно топтать обеими ногами. Больно ушибленный кирпичом, гопник с испугу обратился в бегство, даже не пытаясь спасти своего подельника.