Последний лев Севера : одиссея Харольда Сурового

Когда до скачущей орды осталось пятьдесят шагов, варяжские луки, привезенные с севера — тугие, из ясеня и тиса, — отозвались гулким хором. Тяжелые бронебойные стрелы, способные пробить кольчугу, полетели навстречу степнякам. Передние лошади стали спотыкаться, увлекая за собой всадников, строй печенегов смялся, теряя скорость.

И вот тогда наступил момент для главного маневра Харальда.

— Разомкнуть фронт! Топоры наружу! — взревел юный великан.

Железное кольцо варягов не просто выдержало удар — в месте, куда пришелся основной натиск печенегов, строй намеренно раздался в стороны, образуя «мешок». Степные всадники по инерции влетели внутрь этого живого коридора, теряя пространство для маневра и скорость. Конь без скорости в ближнем бою против викинга — это просто большая мишень.

Харальд первым бросился в образовавшийся прорыв. Его двухручный топор взметнулся над головой и с глухим звуком опустился на шею печенежского скакуна. Лошадь рухнула, придавив всадника в богатом халате. Степной воин попытался выхватить кривую саблю, но Харальд коротким обратным движением вогнал подтока топора ему в грудь.

Началась страшная, тесная резня в пыли. Варяги действовали как слаженный механизм: пока один принимал удар сабли на щит, стоящий рядом шагал вперед и подрезал сухожилия коню или бил топором сверху вниз, раскалывая кожаные шлемы кочевников.

Харальд двигался в самом центре свалки, его гигантский рост позволял ему видеть поле боя поверх голов. Он заметил, что печенежский воевода на белом жеребце пытается увести остатки своего отряда обратно в степь.

— Не упустите знамя! — крикнул Харальд и, перехватив чужую сулицу с земли, с силой метнул её вслед уходящему всаднику. Дротик пробил спину вождя, и тот замертво свалился в траву.

Лишившись предводителя, печенеги окончательно дрогнули. Те, кто успел, развернули коней и растворились в степном мареве. На поле, примятая копытами и залитая кровью, осталась лежать добрая сотня кочевников. Варяги потеряли лишь семерых.

Харальд тяжело дышал, опершись на окровавленное топорище. Его кольчуга была забрызгана серой степной грязью и чужой кровью. Рагнвальд подошел к нему, вытирая меч о пучок полыни.

— Ты хорош, мальчик, — угрюмо произнес старый воин. — Твой брат Олаф гордился бы тобой сегодня. Ты научился терпеть. В степи это главное.

Харальд посмотрел на юг, туда, где за бескрайними полями, по слухам, лежал Великий Миклагард — Константинополь. Здесь, на Руси, он получил золото, опыт и преданность своих людей. Но его амбициям этого было мало. Степная пыль на его губах казалась горькой. Ему нужно было больше золота, больше славы, чтобы вернуться в Норвегию не нищим беглецом, а триумфатором. [1, 2, 3]

Глава 6. Цена княжеской дочери

Осень 1034 года выдалась в Киеве сырой и ветреной. Золотые купола Десятинной церкви тонули в низких свинцовых тучах, а Днепр катил к югу тяжелые, потемневшие волны.

Харальд шел по княжескому двору, и под его ногами хрустел первый лед. Теперь это был совсем не тот растерянный мальчик, что три года назад бежал из-под Стиклестада. Ему исполнилось девятнадцать. На плечах — дорогой плащ из византийского пурпура, отороченный мехом выдры, на поясе — франкский меч с рукоятью, обвитой серебряной проволокой. За его спиной стояли сотни верных варягов, проверенных в степных стычках и на стенах польских градов. На Руси его знали как бесстрашного воеводу. Но сегодня его сердце колотилось сильнее, чем во время ночного штурма Волыни.

В малых покоях Ярослава было тихо. Горел очаг, бросая блики на бревенчатые стены и дорогие ковры, присланные из Царьграда. Князь сидел у стола, перебирая пергаментные свитки. За его креслом стояла Елизавета. За эти годы она превратилась в прекрасную девушку с тонкими чертами лица и холодным, гордым взглядом матери-скандинавки. Она смотрела на Харальда, и в ее глазах читалось то, чего не нужно было переводить на язык саг.

Харальд шагнул вперед, снял шлем и опустил его на колено.

— Приветствую тебя, князь Ярицлейв, — произнес он, и его глубокий голос заставил пламя свечей дрогнуть. — Я исполнил всё, что ты требовал. Мой топор омыт в крови печенегов на Роси. Мой щит помнит стрелы польских лучников на стенах Волыни. Твои рубежи крепки, а казна полна добычи, которую мы взяли для Киева. Я больше не нищий изгнанник.

Ярослав медленно поднял голову от свитков. В его взгляде не было вражды, лишь мудрость государственного мужа, который взвешивает людей, как монеты на весах.

— Твоя слава летит впереди твоих коней, Харальд, — спокойно ответил князь. — Мои гридни поют песни о твоей доблести, а воеводы уважают твое слово. Ты честно служил мне эти три года. Чего же ты хочешь теперь? Золота? Новых земель в управление? Говори, я не привык быть должником.

Харальд выпрямился во весь свой огромный рост и посмотрел прямо на Елизавету, а затем — на князя.

— Мне не нужны твои земли, князь. И золото, что ты мне платишь, я раздаю своим людям. Я пришел просить руки твоей дочери, Эллисив. Мы одной крови, нашего рода хватит, чтобы украсить любой престол Севера. Она — та, ради кого я выжил в болотах Стиклестада.

Елизавета едва заметно втянула воздух, ее пальцы сильнее сжали спинку отцовского кресла.

Ярослав не удивился. Он вздохнул, встал из-за стола и подошел к окну, за которым шумел осенний дождь.

— Ты просишь многого, варяг, — не поворачиваясь, произнес Ярослав. — Эллисив — дочь правителя Гардарики. Ее сестры станут королевами в Европе. За ее спиной стоят законы, рати и города. А что стоит за твоей спиной, Харальд? На конуне какого государства ты сидишь? Где твоя земля? Где твоя корона?

— Моя корона в Норвегии! — горячо отрезал Харальд. — Сын Кнуда Великого не удержит ее, когда я вернусь!

— «Когда» — это слово для поэтов и мечтателей, — Ярослав резко повернулся, и его глаза сузились. — А я конунг, и я мыслю тем, что есть сейчас. Сейчас ты — лишь удачливый предводитель наемников. Главарь варяжской банды, пусть и очень храбрый. Если я отдам за тебя дочь, Норвегия не станет моим союзником, потому что Норвегия тебя не знает. Ты хочешь взять в жены княжну? Так докажи, что ты равен ей.

Князь подошел к Харальду вплотную и положил руку на его жесткий наплечник.

— Уходи на юг, Харальд. В Миклагард. Греческий император платит золотом столько, сколько весит воин. Собери там такую силу, чтобы перед тобой трепетали короли. Сколоти состояние, какого не видел Север. Сделай так, чтобы твое имя заставляло содрогаться Скандинавию еще до того, как твой драккар пристанет к берегу. И когда ты вернешься сюда не просителем, а триумфатором, за которым будут стоять горы золота и преданные армии — вот тогда ты получишь мою дочь. И ни днем раньше.

Харальд стоял неподвижно, его челюсти судорожно сжались, а пальцы легли на рукоять меча. На мгновение в комнате повисла опасная, звенящая тишина — варяжский лев был готов прыгнуть на киевского князя. Но Харальд справился с собой. Он перевел взгляд на Елизавету. Она смотрела на него упрямо и гордо, словно без слов говорила: «Иди. Я буду ждать».

Харальд медленно убрал руку от оружия и надел шлем.

— Хорошо, конунг Ярицлейв, — глухо, но отчетливо произнес он. — Я принимаю твой вызов. Я уйду на юг. Я залью греческое золото кровью твоих врагов. Но помни свое слово. Когда я вернусь, цена твоей дочери покажется тебе малой.

Он резко развернулся, и его византийский плащ взметнулся, словно крыло огромной черной птицы. Двери покоев захлопнулись за ним с тяжелым стуком.

Уже на следующий день на Днепре запели варяжские рога. Три длинных драккара под черными парусами, ведомые Харальдом Суровым, отвалили от киевской пристани и взяли курс на юг — в Черное море, навстречу богатству, интригам и великой славе Константинополя.

Глава 6. Часть 2. Песнь изгнанника на Днепре

Холодный воздух после душных княжеских палат ударил в лицо, пахнув палой листвой и речной сыростью. Харальд шел по мощеным бревнами улицам Киева, не замечая удивленных взглядов челяди и дружинников. Его огромные шаги заставляли Рагнвальда, следовавшего за ним, едва ли не бежать.

— Он отказал? — негромко спросил старый войн, когда они вышли к пристани у Подола, где у берега покачивались три их длинных драккара.

Харальд не ответил. Он подошел к самому краю деревянного помоста, опустил руку на холодный деревянный форштевень своего корабля, вырезанный в виде оскаленной драконьей головы, и посмотрел на буруны Днепра. В его груди клокотала ярость, но это уже была не та слепая, подростковая злость, что вела его на щиты под Стиклестадом. Это был холодный, расчетливый огонь.

— Он не отказал, Рагнвальд, — наконец глухо произнес Харальд. — Он назвал цену. Слишком высокую для простого наемника. Но подъемную для того, кто готов взять её силой.

Юный викинг обернулся к своим людям. На берегу, у костров, сидели его верные бойцы — шведы, норвежцы, русичи, прошедшие с ним огонь польских походов. Они смотрели на своего девятнадцатилетнего воеводу с ожиданием. Они верили ему.

Харальд вскочил на борт корабля, его плащ взметнулся от порыва ветра.

— Мы уходим на юг! — зычно крикнул он, и его голос перекрыл шум речной волны. — Туда, где греческие императоры купаются в золоте, но не имеют мужской силы, чтобы защитить свои стены! Мы наймемся в их Варяжскую стражу. Мы зальем их монеты кровью сарацин, пиратов и бунтарей. Мы вернемся сюда такими богатыми, что наши щиты будут обиты чистым серебром, а конунг Ярицлейв сам выйдет встречать нас за ворота!

Дружина ответила слаженным, громовым ревом и стуком топоров о щиты.

Уже вечером, когда Киев остался позади, а драккары мерно шли по течению мимо бескрайних приднепровских лесов, Харальд сидел на корме, держа в руках дощечку и нож. Он вырезал руны, а губы его шептали первые строки стихов — его знаменитых «Вис радости», которые он пронесет через все битвы в Византии и Сицилии:

«Мчимся мы мимо датских фьордов,

Корабль мой режет морскую пену.

Я зрел немало краев далеких,

Но дева в Киеве, в светлом тереме,

Все так же гордо меня отвергает...»

Он знал, что каждый золотой солид, который он добудет на юге, приблизит его к ней. И этот путь обещал быть великим.

Черное море встретило корабли Харальда крутой, злой волной. Далеко позади остались днепровские пороги, где варягам приходилось тащить тяжелые драккары на руках по бревнам, стирая ладони в кровь и ежеминутно ожидая стрелы кочевников из прибрежных кустов. Теперь перед ними расстилалась бескрайняя, свинцовая водная гладь, которую скандинавы называли Ньервасунд.

Три длинных боевых корабля шли под прямоугольными полосатыми парусами. Харальд стоял у рулевого весла на корме ведущего драккара. На его лицо летели соленые холодные брызги, ветер трепал волосы, но взгляд молодого вождя был прикован к горизонту. Там, где южное небо встречалось с морем, сквозь утреннее марево постепенно проступали колоссальные, невероятные очертания.

Это был Миклагард — Великий Город.

Даже видавший виды Рагнвальд замер у борта, забыв промокший плащ. Перед взором северян вырастали каменные стены Феодосия — три ряда исполинских укреплений с сотнями башен, защищавших византийскую столицу с суши и моря. Солнце дробилось на золотых куполах собора Святой Софии и отражалось от мраморных колонн Ипподрома. Бухта Золотой Рог была забита сотнями судов: здесь покачивались пузатые купеческие дромоны, византийские военные корабли с сифонами для греческого огня и легкие лодки рыбаков.

Для девятнадцатилетнего Харальда, выросшего в деревянной Норвегии и повидавшего бревенчатый Киев, Константинополь казался не просто городом. Это был чужой, пугающий и одновременно манящий мир немыслимого богатства, интриг и древней каменной магии.

— Ну что, парень, — глухо произнес Рагнвальд, перекрикивая шум прибоя. — Вот оно, гнездо ромеев. Здесь либо набивают сундуки золотом, либо находят нож в спину в темном переулке.

Харальд крепче сжал рукоять рулевого весла, направляя драккар к гавани Буколеон, где швартовались корабли наемников.

— Мы заберем их золото, Рагнвальд, — твердо ответил Харальд, и на его губах появилась хищная улыбка. — И горе тем ромеям, что встанут у нас на пути.

Глава 7. Великая цепь Золотого Рога

Вода в бухте была спокойной, словно жидкое стекло, но драккары Харальда шли медленно. Причиной тому была не погода, а колоссальное стальное препятствие, преграждавшее путь любому чужому кораблю — Великая цепь Золотого Рога. Огромные кованые звенья, каждое размером с добрый щит, тянулись от башни святого Антония на северном берегу до стен самого Константинополя. Цепь держалась на плаву благодаря огромным деревянным плотам, намертво запирая гавань.

По приказу византийских портовых стражников, цепь натянули чуть сильнее, позволив тяжелым звеньям притонуть на три локтя. Драккары варягов, имевшие малую осадку, один за другим аккуратно проскользнули над скрытым в пучине железом.

Харальд стоял на носу, вглядываясь в открывшуюся панораму гавани. Миклагард обрушился на северян монументальной стеной звуков и красок. Здесь пахло не только привычным дегтем, но и сушеной рыбой, оливковым маслом, дублеными кожами и незнакомыми, кружащими голову восточными благовониями. Вокруг их драккаров сновали десятки лодок: греки в длинных туниках, темнокожие сирийцы в чалмах, пышнобородые армянские купцы. Все они кричали, торговались и указывали пальцами на прибывших «северных гигантов».

Корабли Харальда причалили в районе Влахерн, у пристани, предназначенной специально для чужеземных наемников. Навстречу им по мраморным ступеням уже спускался отряд византийских чиновников в шелковых одеждах, сопровождаемый эскортом тяжелой гвардейской пехоты.

— Смотри, Харальд, — Рагнвальд кивнул в сторону встречающих. — У этих парней золото даже на обуви. Но щиты у их стражи круглые, как наши.

Харальд поправил пояс меча. Его девятнадцатилетний ум быстро фиксировал детали: ромеи были богаты, невероятно богаты, но их армия держалась на наемниках. А значит, тот, у кого в руках окажется самый острый топор, сможет диктовать этому золотому городу свои условия.

— Нам пора представиться их базилевсу, Рагнвальд, — тихо произнес Харальд. — Пусть увидят, кто пришел защищать их империю.

Глава 7. Часть 2. Шелк и сталь

Чиновник, шедший во главе процессии, выглядел так, словно его вырезали из цельного куска слоновой кости и завернули в пурпурный шелк. Его звали евнух Георгий, и он занимал должность императорского спафарокандидата — человека, ведавшего приемом заморских наемников. Он ступал по белым мраморным плитам набережной с брезгливой осторожностью, словно боялся испачкать свои расшитые золотом туфли речной тиной, которую принесли с собой драккары.

За его спиной стояли стражники в чешуйчатых доспехах и закрытых шлемах с конскими хвостами. Они держали тяжелые позолоченные копья, но их взгляды, устремленные на викингов, выдавали легкую тревогу.

Харальд сошел на берег первым. Его гигантская фигура в простой, пропотевшей под доспехами рубахе выросла перед греком как скала. Варяг не поклонился. Он просто скрестил руки на груди, уперев ладонь в навершие своего франкского меча.

Георгий окинул Харальда долгим, оценивающим взглядом. Для искушенного ромея этот девятнадцатилетний парень был всего лишь очередным «варангом» — дикарем с севера, пахнущим дегтем и вяленым мясом. Но шрам, заходивший на шею из-под ворота Харальда, и его мертвая, неподвижная хватка взгляда заставили чиновника мысленно пересмотреть свои оценки.

— Приветствую тебя, архонт северян, — заговорил евнух на среднегреческом языке, который переводил один из стоявших рядом толмачей-русичей. Голос Георгия был тонким, почти женским. — Августейший базилевс Михаил, правитель ромеев, наслышан о твоем походе из Гардарики. Империя щедра к тем, кто готов проливать за нее кровь. Но законы Миклагарда строги. Вы будете записаны в императорскую этерию, в Варяжскую стражу.

Чиновник сделал знак слуге, и тот поднес серебряное блюдо, на котором лежали тяжелые золотые монеты — номисмы — и пергаментный свиток с пурпурной печатью.

— Это ваш первый наем, — продолжал Георгий. — Вы получите оружие, вино и хлеб. Но взамен империя забирает вашу верность. Вы будете подчиняться аколуфу — командиру гвардии. Ваши топоры теперь принадлежат дворцу Большого Магистра.

Харальд медленно протянул руку, взял одну из золотых монет и перевернул её в своих огромных пальцах. На золоте был выбит профиль императора. Греческое золото было чистым, тяжелым, совсем не похожим на тонкое английское серебро, которое он видел на Стиклестаде.

— Мы пришли сюда не за хлебом, ромей, — негромко произнес Харальд, и его низкий голос заставил переводчика запнуться от почтения. — И мы подчиняемся только тем, кто идет в бой впереди нас. Скажи своему базилевсу: мои люди будут держать клятву, пока его золото весит ровно столько, сколько он обещал. Но не думайте, что вы купили наши головы. Вы купили только наше время.

Евнух Георгий едва заметно вздрогнул, его тонкие губы сжались в ниточку. Высокомерие византийского двора натолкнулось на холодную гордость северного конунга. Чиновник сухо кивнул и сделал шаг назад, уступая дорогу страже.

— Вам укажут ваши казармы в Большом дворце, Харальд, сын Сигурда, — процедил грек. — Завтра тебя ждет встреча с аколуфом. Империи срочно нужны мечи на Сицилии. Арабы жгут наши города. Там ты и покажешь, чего стоят твои слова.

Харальд ухмыльнулся, пряча монету в поясной кошель. Сицилия. Далекий, жаркий остров на краю мира. Это было именно то, что ему нужно — война, где нет свидетелей, кроме его верных клинков, и где добычу можно считать не монетами, а сундуками.

Глава 8. Вавилон на Босфоре

Константинополь не затихал ни на минуту. Он оглушал, слепил и пах сотнями запахов одновременно: дорогими индийскими благовониями, конским навозом, соленой рыбой, жареным мясом и вином. Проведя первые дни в казармах Большого дворца, Харальд и Рагнвальд решили выйти в город без доспехов, сменив кольчуги на простые шерстяные туники, но не оставив дома верные скандинавские ножи-саксы.

Они шли по Месе — главной улице города, вымощенной белым мрамором. По обеим сторонам тянулись двухэтажные крытые колоннады, где располагались лавки шелкопрядов, ювелиров, торговцев сирийским стеклом и пряностями. Вокруг кипела толпа: египтяне в белых одеждах, темнокожие нубийцы, надменные франкские рыцари, бродячие монахи в грубых власяницах. Харальд, который на Руси казался великаном, здесь возвышался над толпой на целую голову, приковывая к себе испуганные и любопытные взгляды ромеев.

Безумие Ипподрома

Шум, доносившийся с южной стороны, напоминал рев идущей на штурм армии. Это кричал Ипподром— огромное сердце византийской общественной жизни. Огромная арена, вмещавшая до ста тысяч зрителей, была забита до отказа. Вдоль центральной стены — спины — высились привезенные со всего мира египетские обелиски и бронзовые змеиные колонны.

Сегодня соревновались главные спортивно-политические фракции империи: «Венеты» (Синие) и «Прасины» (Зеленые). Харальд и Рагнвальд протиснулись к верхним каменным ярусам. В этот момент из загонов-канглов вылетели легкие двухколесные колесницы, запряженные четверками разъяренных коней.

Пыль взметнулась до трибун. Возничие в синих и зеленых туниках, обмотав поводья вокруг пояса, нещадно стегали лошадей, закладывая крутые виражи вокруг мраморных столбов. На третьем круге колесница Зеленых зацепила осью чужое колесо, перевернулась, и кони поволокли упавшего возничего по окровавленному песку. Трибуны Синих взорвались ликующим, безумным ревом.

— Сумасшедшие, — проворчал Рагнвальд, сплевывая на каменный пол. — Рисковать шеей ради куска крашеной тряпки. Намного честнее сойтись в стене щитов.

— Это не просто гонки, Рагнвальд, — тихо ответил Харальд, его глаза хищно поблескивали, следя за безумной скачкой. — Посмотри на их императора в ложе Кафисмы. Он бледнее смерти. Он боится этой толпы больше, чем варваров на границах. Тот, кто управляет Ипподромом, управляет этим городом.

Таверна в порту

Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая Босфор в багровые тона, викинги спустились к портовым кварталам в районе гавани Контоскалион. Здесь, подальше от парадного блеска дворцов, ютилась совсем другая Византия — грязная, пьяная и опасная.

Они толкнули тяжелую дубовую дверь капилеона — византийской таверны. Внутри было темно, пахло прокисшим вином, жареной рыбой и овечьим сыром. За длинными дубовыми столами под низкими сводами сидели матросы, сирийские грузчики и наемники изо всех уголков земли.

Хозяин таверны, толстый грек с засаленным фартуком, мгновенно оценил ширину плеч Харальда и грохнул перед северянами два глиняных кувшина с дешевым, но крепким смолистым вином — рециной.

— Пейте, воины! Для славной Варяжской гвардии первый кувшин от заведения! — заискивающе крикнул он.

Харальд сделал глубокий глоток. Вино было терпким, непривычным после русского меда и скандинавского эля, но оно приятно обожгло горло, снимая усталость.

— Завтра на рассвете мы выходим в море, — тихо сказал Рагнвальд, оглядывая таверну. — Аколуф подтвердил приказ. Наш флот идет к берегам Анатолии, а оттуда — на Сицилию. Там засели сарацины, они грабят императорские провинции. Это будет долгая война, Харальд.

Молодой викинг поставил кувшин на стол и вытащил из кармана ту самую золотую монету, что получил от чиновника в порту. Он крутил её в пальцах, и в тусклом свете масляных ламп лицо императора на золоте казалось зловещим. Харальд вспомнил далекий Киев, холодный взгляд Ярослава Мудрого и тихий шелест платья Елизаветы.

— Пусть будет долгая, — ухмыльнулся Харальд, и его топор, стоявший у колена, звякнул о каменный пол таверны. — Чем дольше война ромеев, тем тяжелее станут наши сундуки, когда мы решим вернуться домой.

Глава 9. Дым над Мраморным морем

Рассвет только едва окрасил розоватым золотом вершины холмов Миклагарда, когда в военной гавани Вуколеон взревели медные ромейские трубы. Порт мгновенно превратился в ревущий муравейник. Под прикрытием колоссальных каменных стен морских укреплений выстроились десятки боевых дромонов — тяжелых византийских кораблей с двумя рядами весел, высокими деревянными башнями на палубе и глухими медными трубами на носу, скрывавшими страшную тайну империи — греческий огонь.

Харальд стоял на причале, контролируя погрузку своего отряда. Варяги двигались четко, без лишней суеты, резко выделяясь среди шумных греческих матросов. Наемники перетаскивали по узким деревянным сходням сундуки с провиантом, бочонки с пресной водой, связки тяжелых ясеневых копий и кадки со смолой.

— Эй, налегай! — Рагнвальд хмуро покрикивал на молодых шведов, тащивших тяжелый корабельный канат. — В море ромеи кормить нас не будут, каждый кусок солонины на счету!

Сам Харальд шел налегке, его двухручный топор был надежно закреплен за спиной, а чешуйчатый доспех — подарок византийского арсенала — тускло поблескивал в утренних сумерках. В отличие от традиционных драккаров, где викинги чувствовали себя хозяевами каждой доски, византийский дромон казался Харальду неуклюжим плавучим фортом. Но его огневая мощь и размеры заставляли уважать инженерный гений ромеев.