Полтавская битва 1709 - Том 5

— Чертёж, — хрипел Федька. — У меня... чертёж...

Я подошёл. Правая рука оставалась бесполезной, поэтому я использовал левую, чтобы проверить карман парня. Там, под мокрой тканью, лежала свёрнутая береста. Моя карта моста. Рабочая копия моего чертежа моста, переведённая на бересту перед выходом. Она промокла, но выдавленные линии держались.

— Карта цела, — сказал я. — Митроха вытащил тебя живым — и лист уцелел. Не дай этому быть напрасным.

Федька кивнул. Он пытался встать, но ноги не слушались. Кузьма поднял его на руки, как ребёнка. Мальчишка весил мало, но каждый шаг по гати теперь требовал усилий.

Партия ещё не ушла. Тело Митрохи завернули в плащ-палатку и уложили на волокушу у своего берега, готовя к переходу, когда пробьёмся дальше. Мы не могли оставить его здесь. Ни волкам, ни шведам. Он наш. Он часть нашего круга.

Туман начал редеть. Солнце пробивалось сквозь облака, но грело оно слабо. Низина вокруг нас выглядела как поле боя после битвы: обломки досок, следы крови на воде, запах горелого сена и пороха.

Позади, у берега, дышал Федька и остывал, укрытый плащ-палаткой, Митроха. Бой не кончился: враг держал дальний конец настила, и мы всё ещё оставались прижатыми к своему краю гати.

Глава 3

Дым забивал горло, ел глаза, но не глушил звука. Я слышал скрип дерева под колёсами, хрип раненой лошади и далёкий, почти нечеловеческий рёв пламени, пожирающего сено на борту моей повозки. Митроха лежал у берега, укрытый чужим плащом. Мне помнилось, как его руки тянулись к мальчишке, пока он ещё дышал, — теперь тело остыло, как камень. Федька дышал, но был в отключке от контузии. Мы были прижаты к своему концу гати. Впереди — узкий настил из брёвен, по которому нас могли снять, как барсуков в норе. Позади — вода и грязь, где кончились патроны.

— Командир! — голос Кузьмы пробился сквозь гул в голове. Он сидел на корточках рядом с телом друга, его пальцы побелели на рукояти саперной лопатки. — Они перекладывают стволы. Сейчас лягут плотнее. Уйдём в воду?

Я посмотрел на дальний конец гати. Сквозь клубы серого дыма виднелись тёмные силуэты. Хьельм командовал. Я слышал этот голос раньше, на плавнях, он был сухим и точным, как выстрел. Шведские стрелки не спешили бежать через дым. Они ждали. Ждали, пока мы ослабеем, пока огонь погаснет или ветер сменится. Если мы останемся здесь ещё на час, они обойдут фланги по мелководью, и нам некуда будет деться. Если пойдём назад, в топь, потеряем груз, оружие и, возможно, жизнь всех, кто ранен.

Победа должна быть сейчас. Не пулей. Чем-то большим.

Мой взгляд упал на вторую повозку. Она была целая. На ней лежали мешки с мукой, выделенной штабом для обратного конвоя, и связки сухого сена для корма. Тяжёлые, гружённые до предела обозные дроги. Лошади в упряжке стояли рядом, опустив головы, дёргая кожей, вздрагивая от жара. Поводья держали их на месте.

Идея вспыхнула в темноте, яркая и опасная, как искра из кремня. Повозка становится оружием ближнего боя. Масса против строя.

— Пряха! — крикнул я, не оборачиваясь. Старик-пластун, сидевший за обломком бревна, поднял голову. Его глаза, покрасневшие от дыма, встретились с моими. Он понял, не дожидаясь конца моей реплики. — Сними всё живое со второй телеги. Оружие, раненых, личные вещи. Патроны выними и отдай бойцам. Муку и сено оставить.

Пряха кивнул. Он не спросил зачем. Он просто начал действовать. Гордей и двое бойцов бросились выполнять приказ. Мы дрались с огнём за каждую минуту: не сними они патроны вовремя, те могли рвануть прямо в самой телеге. Огонь полз по доскам первой подбитой повозки, подбираясь к сухому сену в кузове.

— Лошадей разворачивай! — продолжил я, чувствуя, как левая рука, сжимающая топор, начинает дрожать от напряжения. Правая, мёртвая и бесполезная, была прижата ремнём к рёбрам и не слушалась. Вся тяжесть мира легла на одну кисть. — Головами к врагу, вдоль гати! Морды вниз, в пыль!

Это шло против всей логики марша. Лошади шарахались, чуя жар позади себя. Возчики матерились, натягивая постромки, пытаясь развернуть тяжёлых битюгов головами к врагу, вдоль настила, подальше от огня, который грыз кузов позади. Животные ржали, всхрапывали, били копытами в землю. Паника животных могла сорвать весь план. Если они рванут в стороны, в болото, тарана не будет. Будет только хаос.

Я подошёл к передней упряжке. Жеребец бился в постромках, ноздри его раздувались — он чуял жар и горелую шерсть позади себя. — Глаза закрой! — крикнул я. Пряха намотал на морду жеребца ветошь, перекрывая ему свет, и перехватил поводья обеими руками, наваливаясь всем телом. Жеребец рванулся, захрипел, но я уже вёл его одной левой рукой за недоуздок, пригибая морду вниз, к самой грязи, — мягко, без удара, пока возчики повторяли то же с остальными лошадьми. Постромки держались. Животные всё ещё дрожали, рвались от запаха гари, и их удерживали силой, вожжами, до самой команды.

Гордей поднёс на длинной щепе огонь от горящего кузова первой повозки и вложил её в сухую солому вторых дрог, исправных, с выделенной штабом мукой для обратного конвоя. Пламя вспыхнуло мгновенно, охватывая сено и мешки с мукой. Запах стал удушливым, сладковато-горелым.

— Руби! — крикнул я Гордею.

Гордей, огромный кузнец, одним ударом топора перерубил удерживающий повод передней пары лошадей. Звук трещины был сухим и резким, как ломание кости. Животные рванулись вперёд, прочь от огня и жара, палившего им спины. Но впереди — узкий настил гати, и деваться им некуда. Телега, гружённая мукой и горящая, сорвалась с места.

Горящие дроги въехали в зону плотного огня, где горело сено на настиле. От удара о препятствие мешки с мукой лопнули. В воздух поднялось облако белой пыли. Мучная пыль. Она оседала на глазах, забивала ноздри, смешивалась с гарью. Шведские стрелки, находившиеся ближе всех к месту разрыва, закашлялись, принялись тереть глаза, теряя ориентацию. Их строй рассыпался.

Огонь, поддерживаемый жиром и сеном, перекинулся на настил. Пламя стало стеной между партией и врагом, но эта стена двигалась в сторону шведов, толкаемая телегой. Скрип дерева, ржание бьющихся лошадей, белый удушливый туман над болотом — всё слилось в один тяжёлый, давящий гул. Пыль добила тех, кто ещё держал оружие: шведы пятились от настила, слепые и кашляющие.

Я встал из-за укрытия. Лицо моё почернело от сажи, левая рука сжимала топор, правая, прижатая ремнём к рёбрам, повисла мёртвым грузом.

— За мной! Не стрелять! Ножом!

Я первым сделал шаг в клубящийся дым. За мной пошли Кузьма, Гордей, Пряха и остальные.

Враг всё ещё был опасен. Несмотря на кашель и слёзы, часть шведских стрелков успела отступить за телеги и перезарядить фузеи. Они начали стрельбу вслепую, в густой туман. Пули свистели над головами, одна касательно задела Оську по плечу; мальчишка упал, но Селивёр помог ему подняться и тут же перетянул плечо тряпицей, прежде чем вернуться к работе.

Ватажники-дезертиры видели, как их фахтер Хьельм отдаёт приказ отходить к резервам, оставляя их одних в дыму. Один из ватажников, здоровяк с русским лицом, бросил своё оружие в грязь.

— Да пошёл ты! — крикнул он по-русски.

Следом такое же решение принял его товарищ. И третий. Строй шведского охранения, состоявший из наёмников, трещал по швам. Судя по всему, умирать в этом белом аду из муки и огня ради чужого приказа они не собирались.

Я вышел из дыма прямо на группу дезертиров, только что бросивших оружие. Я их не тронул. Обошёл, направляя взгляд и топор дальше, на ядро ватаги, которое пыталось организованно уйти в камыши.

Хьельм сделал последний ход. Он не атаковал. Он развернулся и побежал. Но он бежал не налегке. На его плече — моя сумка с бумагами разведывательного развертывания, которую ватажники сняли с повозки в начале боя, пока партия защищалась.

Ярость захватила меня. Я рванулся было в погоню, но Кузьма удержал меня за здоровую руку:

— Командир! Своих считать надо! Там Федька!

Я остановился. Смотрел на убегающую фигуру Хьельма, скрывавшуюся в зелёной стене камышей. Победа есть. Засада сломана. Но цена уплачена кровью Митрохи и честью бумаг.

Дым постепенно рассеивался. На гати лежали тела: свои и чужие. Горящие телеги догорали, превращаясь в чёрный уголь. Мука, высыпанная на землю, смешалась с грязью и кровью, образуя серую кашу. Тишина возвращалась, но звенела после грохота боя.

Я стоял посреди этого поля. Левая рука опустилась с топором вниз. Я смотрел на место, где упал Митроха. Там уже сидел Кузьма, склонившись над телом друга.

***

Тишина после боя не была спокойной. Она была тяжёлой, как мокрая шерсть на спине мёртвого коня. Дым от горящих дрог всё ещё висел над гатью, но теперь он оседал на плечи пеплом и усталостью. Ветер стих, и вместе с ним исчезли крики, треск огня и свист пуль. Остались только звуки, которые слышны в мире после смерти: хрип раненого, скрип дерева под чьим-то весом, далёкое карканье вороны, почуявшей кровь.

Я стоял посреди настила, опираясь левым плечом об уцелевшую сваю. Правая рука, прижатая ремнём к рёбрам, ныла тупой, постоянной болью, напоминающей о том, что я жив. Топор в левой руке лип от крови и грязи. Я отвёл взгляд от топора и обвёл своих людей. Они были там, где им место: кто сидел, кто лежал, кто шарил по земле глазами, ища то, что потерял, или то, что можно было взять. Но никто не шевелился без команды. Это было хорошо. Значит, строй держится.

— Командир, — голос Пряхи был тихим, почти неразличимым в гуле ушей. Старик-пластун стоял рядом, вытирая нож о траву. Он не спрашивал разрешения, он просто ждал. Его глаза, красные от дыма, смотрели на меня внимательно и спокойно. Мне казалось, он угадывал, что я скажу, ещё до того, как я открою рот.

Я поднял голову. Голос вышел хриплым, сорванным криком в дыму.

— Порядок! — рявкнул я так, чтобы слышал каждый. — Сначала своих. Раненый и мёртвый. Потом оружие. Потом сумки. Никто не трогает чужое добро, пока не сказано «брать». Понятно?

Молодой новик из тройки, что дрожал перед первым залпом, дёрнулся. Его пальцы уже тянулись к блестящей рукояти шведского пистолета, валявшегося в грязи у колеса повозки. Наверное, инстинкт загнанного зверя шептал ему взять железо сейчас, пока можно, — я сам знал этот голос. Я видел, как его рука замерла в воздухе, готовая схватить смерть или жизнь.

Сперва Пряха не сказал ни слова. Он просто посмотрел на мальчишку. Взгляд старика был холодным и точным, как игла. Новик отдёрнул руку, виновато спрятал её за спину, покраснев от стыда больше, чем от страха.

— Лапу убери, командир сказал, — коротко бросил Пряха, и его тон не допускал возражений. Он повернулся ко мне. — Они голодные до железа, Андрей Петрович. Если пустим брать сейчас — потеряем строй. Строй здесь важнее стволов.

Я кивнул. Голова гудела, мысли текли медленно, как смола. Но тело помнило науку Митрохи, которую я сам начал писать в бересте прошлой ночью. Наука порядка спасала жизни лучше, чем наука стрельбы.

— Оська, Селивёр, волокуша готова?

Мальчонка, чьи руки ещё пахнули детским мылом, хотя глаза стали взрослыми после этой гати, кивнул. Он тащил второй край сломанной оглобли, привязанный верёвкой к бревну. Селивёр молча подгонял колесо, которое удалось снять с перебитой оси. Волокуша вышла грубой, корявой, но двигалась.

— Аккуратно, — приказал я, подходя к месту, где лежал Митроха. Плащ-палатка скрывала его тело, но видна была вытянутая нога в стоптанном сапоге. — Не ронять. Он жив был, когда уходил. Пусть и домой придёт как живой.

Четверо бойцов подошли к телу. Я опустился на колени; левой рукой опирался о землю, правую, битую, использовать для опоры не мог, поэтому просто сел на пятки, чувствуя, как ремень впивается в бока. Я помогал подстраховывать ноги мертвеца, чтобы они не волочились по земле, не цеплялись за щепки. Так живые платили усталостью за его покой. Мне казалось, люди предпочли бы бросить тело в яму, засыпать землёй и бежать прочь от этого места, пропитанного гарью и кровью. Но я заставил их нести его на руках, как товар, который нельзя портить. Как друга, который не заслужил пренебрежения даже в смерти.

Кузьма Шумов сидел рядом с волокушей, держа в руках саперную лопатку Митрохи. Он не выпускал её. Его пальцы побелели на деревянной ручке, врезавшись в неё ногтями. Он не плакал. Лицо его было серым, как пепел вокруг, и глаза смотрели куда-то сквозь меня, в дальнюю точку, где кончался мир и начиналась месть. Я подошёл к нему, хлопнул здоровой левой рукой по плечу. Ни слова. Только жест поддержки. Кузьма вздрогнул, будто от удара тока, и поднял на меня глаза. Мне почудилось, что я читаю в них вину за то, что он не закрыл собой друга, ярость и глухую, звериную тоску.

— Живые потом, — тихо сказал я ему. — Сейчас — работа.

Работа продолжилась. Федьку Малого уложили на вторую волокушу, сколоченную из второй оглобли и плащ-палатки. Мальчик стонал во сне, голова его была перевязана грязной тряпицей, но дыхание стало ровнее. Контузия и ожоги оставили свой след, но жизнь осталась. Это была главная победа дня, дороже любой трофейной муки. Мы закрепили его верёвками, чтобы не соскользнул в воду при качке.

Затем настало время чужих. Четверо пленных ватажников лежали лицом в грязи на настиле, руки связаны их же ремнями. Они были дезертирами, смесью шведской униформы и крестьянской рубахи. Один из них, здоровяк с русским лицом, пытался подняться, но Гордей, кузнец, одним коротким толчком ноги в плечо прижал его к настилу.

— Лежи, сука, — рыкнул Гордей, не глядя на пленного. Он пересчитывал трофейные стволы, брошенные в воду. Мушкеты, фузеи, пистоли — всё это было теперь нашей добычей, но брать её пока было нельзя.

Я подошёл к пленным. Они злые, голодные, испуганные, но молчаливые. Шведская дисциплина, которая ломала людей на марше, здесь трещала по швам. Эти люди были вне строя, вне закона, вне чести. Им нужно было дать понять, что они уже проиграли не только бой, но и право на тайну.

— Перевернуть одного, — командовал я.

Кузьма, всё ещё державший лопатку Митрохи, пнул ближайшего пленного в плечо. Тот перевернулся на спину, кашляя, открыл глаза. Лицо молодое, испуганное, в грязи и саже. Я не стал спрашивать «кто главный» или «где командир». Такие вопросы бесполезны против тех, кто привык врать ради жизни. Вместо этого я достал из-за пояса стриженую ивовую ветку — «глазок», найденный в начале боя. Листья на ней ещё были зелёными, сок не высох. Свежий срез.

Я положил ветку перед глазами пленного.

— Знаешь это?

Пленный посмотрел на ветку. Его зрачки расширились. Он узнал этот знак — ещё до слов о метке смены.

— Это... это метка смены, — прохрипел он. — Мы должны были видеть эту ветку, если бы шли правильно. Но её срезали вчера ночью. Кто-то наш.

Пленный попытался отвернуться, сделать вид, что не понимает, — и, по-моему, именно эта попытка его и выдала: человек не в теме не стал бы отводить глаза от ветки так старательно. Мне казалось, он сам понимал, что раскрыл себя мелочью, и эта мелочь пугала его сильнее любого допроса.

— Кто срезал? — спросил я тихо, наклонившись к его лицу.

— Начальник ваш же и дал маршрут, — ответил он, глядя прямо на меня с ненавистью и страхом одновременно. — По цепочке до нас дошло. Через мельника. Через старосту. Мы не сами пришли. Нас привели ваши бумаги.

Эта фраза упала в тишину, как камень в болото. Я выпрямился. Лицо моё каменело. Мы искали шпиона среди шведов, искали предателя в штабе, искали нить в узлах кушаков. А нить тянулась через наших же торговцев, через местных мужиков, продающих сведения обеим сторонам ради серебра. Предательство было не идеей, не политикой. Оно было бизнесом. И оно работало лучше любой армии.

— Староста? Или кто-то ближе? — спросил я, поворачиваясь к Пряхе.

Старик молчал, и я дочитал в его взгляде догадку: «Мы искали Гнедина, а нитка тянется дальше». Становилось ясно: противник не только снаружи, но и внутри обозного пути, что кормит нас. Нельзя было доверять лагерным приказам без проверки. Каждый шаг на тракте мог быть прочитан и обыгран.

В этот момент Оська, мальчонка, делавший волокушу, вскрикнул.

— Дядя Андрей! Там!

Он указывал на кучу снятых сумок — своих и чужих, — что лежала у края воды. Одна из сумок промокла насквозь, кожа её разбухла, бумага внутри должна была раскиснуть. Казалось бы, бесполезный мусор. Но Федька, лежащий на волокуше, полураздетый и слабый, вдруг открыл глаза. Он не мог встать, но его взгляд был острым, заточенным болью и интуицией.

— Там... там карта, — хрипло произнёс он.

Я подошёл к сумке. Кожа её была разбухшей, липкой от грязи и воды: её сняли с убитого шведского стрелка вместе с прочими и швырнули в кучу. Я взял нож «А. Р.» в левую руку; правая только мешала. Левая уверенно резала кожу подкладки. Внутри, завёрнутый в три слоя масляной ткани, лежал сухой лист. Бумага не пострадала: ткань защитила его от влаги лучше любого футляра.

Я развернул лист. Левая рука дрогнула от одного понимания веса находки. Это был картец — чертёж генеральных магазинов шведов. Линии дорог, цифры количества муки, даты поставок, имена интендантов. Всё это было начертано аккуратным, сухим почерком.

Пряха заглянул через плечо.

— Это хлеб армии Карла, — сказал он хрипло. — Ты держишь в руках их желудок.

Находка подтверждала слова пленного: ватага действовала ради снабжения, а не просто мародёрства. Охраняли они еду. Еду, которая кормила шведскую армию и позволяла ей стоять на русском поле. У меня появился инструмент для ответного удара — знание того, где болит у врага.

— Это не трофей для забавы, — сказал я, складывая карту и пряча её в подсумок Саввы, который висел на поясе. — Это оружие. Никому не показывать. Только мне, тебе и Клокову.

Теперь я знал, куда бить дальше: от обороны мы переходили к удару — по самим шведским магазинам. Карта определяла ближайший ход — продовольственную войну. Но сначала нужно было закончить с этим полем.

Караул выступал, погоняя перед собой четверых связанных ватажников. Волокуша со скрипом двинулась по настилу. Тело Митрохи уходило назад, к своим. Я остался с партией на гати, окружённый пеплом, водой и чужими трупами. Нужно было собрать всё остальное и уйти другим путём. Не трактом. Шведы знали тракт. Шведы знали наши маршруты, потому что наши же люди продавали их за серебро.

— Камышами, — сказал я Пряхе. — Шведы ждут нас на дороге. Мы пойдём водой.

Старик усмехнулся.

— Камышами? Там топь и комары.

— Там и наша жизнь, — ответил я.

Мы начали собираться. Трофейное оружие ватаги было связано в связки и брошено в воду. Тащить лишние стволы было не по силам. Оставлять их врагу было преступлением. Шведские патроны пересыпали в свои подсумки, а пороховницы забрали целиком, чтобы не рассыпать порох впустую, — на отход хватит и своих; рваные сумки уходили в грязь. Мы забирали только самое необходимое: еду, воду, инструменты и информацию.

Пока партия строилась, я смотрел на запад, туда, где скрылся Хьельм. Он ушёл с моей сумкой бумаг. Он знал наше развертывание. Он знал имя Рябова. Он имел нашу карту. И теперь мы имели его карту. Война стала симметричной. Каждый знал слабое место другого. Каждый платил за ошибку жизнями своих людей.

Митроха заплатил своей жизнью за жизнь Федьки. Цена уплачена. Долг записан. Но счёт открыт. И этот счёт требовал оплаты. Не деньгами. Не бумагами. Местью.

Я последний раз оглянулся на гать. На месте, где горели телеги, остались чёрные пятна на воде. На месте, где упал Митроха, лежала лишь примятая трава. Память не оставляла следов на земле, только на сердце.

— Идём, — приказал я.

Партия тронулась в путь, растворяясь в высокой стене камышей. Тишина болота приняла нас, как принимает всех, кто уходит от войны к войне.

Глава 4

Тишина в избе была густой, как закваска в опарном горшке. Она давила на уши, набивалась под веки и холодила ладони. Мы стояли над телом Митрохи Гвоздя, укрытым до пояса грубой холстиной, но я смотрел не на его лицо — я смотрел на руки. Они были сложены крест-накрест на груди, пальцы чуть сжаты, будто он всё ещё держал оглоблю или верёвку, или того мальчишку, которого вынес из огня. Жилы на запястьях почернели от времени и холода, кожа стала восковой, натянутой на кости. Он больше не ворчал. Больше не стучал зубами от озноба, когда мы шли по раскисшей дороге. Больше не требовал ружьё, которое ему обещали, и не матерился на моих новых новиков. Тишина убийственна, потому что она забирает у человека право спорить. Кафтан с него сняли уже здесь, для погребения: на спине чернела запёкшаяся кровь и пулевая дыра. Рубаху, ложку с резной ручкой и кремень Груня с Аксиньей забрали ещё вечером — чистить, сохранять.

Кузьма Шумов сидел на лавке у окна, спиной ко мне. Он не спал. Его плечи вздрагивали с частотой, которая выдавала внутреннюю дрожь, которую невозможно было остановить волей. В руках он сжимал саперную лопатку Митрохи — с оббитым черенком и ржавым пятном на лезвии, где тот чистил картошку перед боем. Лопатка была грязной, в глине и крови, но Кузьма не стал её мыть. Он просто прижал её к себе, как ребёнка; казалось, выпусти он её — и упадёт в эту темноту, не встанет. Я видел, как белеют костяшки его пальцев.

— Командир, — голос Пряхи прозвучал сухо, как труха в старой колоде. Старик стоял у порога, не входя глубже в комнату. Он не смотрел на мёртвого — только на живых. На меня. — Ты будешь говорить? Или будем молчать до утра?

Я повернулся к нему. Правая рука, прижатая ремнём к ребрам, отдавала болью в челюсть тупыми, пульсирующими толчками. Левая лежала на поясе, рядом с ножом «А. Р.». Этот нож чувствовался теперь иначе. Ещё недавно это была улика, тайна, груз прошлого. Теперь это был инструмент. И я знал, что буду им пользоваться.

— Молчание — тоже разговор, Силантий, — ответил я тихо, чтобы не разбудить тех, кто уже заснул в углу, устало свалившись на солому. Федька Малой лежал там, бледный, с перевязанной головой, но глаза его были открыты. Лекарь перед тем стянул швами голень, рассечённую оглоблей, — Селивёрова тряпица держала до его рук. Он слушал. Он всегда слушал, даже когда делал вид, что спит.

Пряха кивнул, коротко, почти незаметно, и вышел за дверь. Треск веток под сапогами старика растворился в ночном воздухе. Осталось только дыхание Кузьмы и шорох крыс в сенях.

Я подошёл к лавке. Не сел — стоял, глядя на профиль Кузьмы.

— Ты просил место в первой паре, — сказал я ровно, без нажима.

Кузьма не обернулся.

— Просил.

— Значит, возьмёшь. Но не сегодня. Сегодня ты понесёшь её.

— Чего? — он наконец повернул голову. Глаза были красными, белки в прожилках, но взгляд трезвый. Холодный. Бешеный.

— Лопатку. До самого кургана. Ты несёшь память. Я несу команду. Если ты сорвёшься здесь, в лагере будет два трупа вместо одного. Ты нужен им живым. Мёртвые сами найдут дорогу, а живые без тебя не сделают ни шагу.

Кузьма долго молчал. Потом медленно встал. Лопатка звякнула о деревянный пол, когда он поднимал её с колена. Он посмотрел на лезвие, провёл большим пальцем по шероховатому краю.