Полтавская битва 1709 - Том 5

Сергей Князев

Полтавская битва 1709 - Том 5

Глава 1

Утро пахло сыростью и гнилым сеном. Позднелетняя прохлада легла на лагерь ровным слоем, придавив остатки вчерашней славы к земле. Я сидел у потухшего костра, разбирая трофейные постромки. Правая кисть висела плетью — обожжённая ладонь не держала ни узла, ни веса, — но я всё равно водил левой рукой по кожаным петлям, проверяя прочность стежков. Это было нужно телу. Нужно, чтобы оно помнило: мы живы, мы победили, теперь можно сидеть.

В руке лежала берестяная рабочая копия расписки. Подпись заказчика — чужая, неразборчивая; ни имени, ни литеры из неё не извлекли. Чья рука писала эти бумаги, ещё предстояло узнать, но угол сожжённой карты и пороховник с меткой «эль-аш» тянули след за межу, к большой воде. Я достал нож с монограммой «А. Р.» и провёл лезвием по обратной стороне бересты. Кривая засечка, понятная только мне. Не подпись. Клеймо охотника. Приказ Клокова «ищи за межой» звучал здесь этим жестом.

Федька подошёл тихо. Он хромал чуть заметнее прежнего: старая беда с ногой ныла после долгого дня. Мальчишка не спросил разрешения сесть. Опустился на корточки напротив, глядел на бересту и беззвучно шевелил губами, повторяя то, что читал вслух на пиру.

— Оберстер шпион... Рябов, — выдохнул он. Главный разведчик.

Но чья рука стояла под распиской, мы не знали, и знать не смели.

Я убрал бересту в подсумок Саввы. Ответить мальчишке нечем. Я положил ему на плечо руку — тяжёлую, левую. Федька вздрогнул, но не отшатнулся. Мы сидели молча, пока тишину лагеря не разорвал цокот подков.

Поручик Белореццев въехал прямо на плац, не дожидаясь доклада дежурного. Конь взмылился, пенная слюна капала с поводьев. Офицер связи штаба армии спрыгнул наземь, бросил поводья денщику и направился к нашему костру. Лицо у него было серое от пыли и недосыпа, глаза горели сухим канцелярским огнём.

— Унтер Рябов? — спросил он, хотя видел приметы: перевязь, левый хват, тень на боку.

— Так точно, господин поручик.

Выслушав ответ, он повернулся к шатру. Клоков вышел нам навстречу, и мы перешли от костра к столу у входа. Сержант положил передо мной папку, поручик раскрыл её. Бумаги легли передо мной стопкой.

— Штаб армии требует головной поиск к переправам через Ворсклу, — сказал поручик сухо, словно диктовал завещание. — След приёмщика ведёт туда. Инструкцию читаешь?

Я не взял бумагу. Она была мелкая, исписанная торопливым почерком. Движение колонной по тракту. Дозор вперёд. Огневой удар при обнаружении врага. Срок исполнения — четверо суток.

— По тракту ходят те, кого ждут, — произнёс я ровно. Мой голос не дрогнул, хотя внутри натянулась струна. — Если мы пойдём колонной, нас встретит либо ватага, либо регулярный полк. И там, и там нас съедят — до самого берега не доберёмся.

Белореццев покраснел. Вены на шее вздулись.

— Вы отказываетесь исполнять инструкцию?

— Я предлагаю результат, — перебил я. — Карта будет с натуры. Не со слухов. Но я пойду ночью. Вне тракта. Тишиной.

Поручик, по всему видать, хотел кричать: он привык к офицерам, которые спорят громко, махая шапками. Здесь спорили тихо, и от этого, должно быть, становилось страшно. Клоков молчал. Сержант смотрел на свои руки, лежащие на поясе. Он дал слово «ищи за межой», но не давал права менять устав. Я чувствовал этот момент. Воздух вокруг стола стал вязким.

Я сделал шаг вперёд, нарушая дистанцию. Левая легла на край стола, прижимая бумагу.

— Господин поручик. Вы хотите карту или хотите соблюсти форму?

Вопрос я поставил так, что любой ответ выдавал его слабость. Белореццев замер. Он посмотрел на Клокова, потом на меня. Его лицо окаменело.

— Четверо суток, — процедил он сквозь зубы. — Сорвёте срок — партию расформируют по ротам. Лично доложу генералу.

— Принято, — сказал я. — Но метод мой.

Это была победа. Маленькая, грязная, но победа.

Белореццев хлопнул папкой.

— Ваш метод — баловство вольноначальников.

Тогда Клоков сделал то, чего не делал никогда. Он снял фуражку и положил её на стол рядом с картой магазинов, которую я развернул поверх инструкции.

— Поручик, — сказал сержант, глядя на коня поручика. — Этот человек взял станы и писаря. Он водил людей под воду. Если он скажет «тихо», значит, будет тихо. Я отвечаю за его людей своей головой. Расформирование коснётся меня тоже.

Тишина повисла плотная, как туман над рекой. Белореццев смотрел на фуражку Клокова, потом на карту. Должно быть, он уже видел работу, которая шла.

— Четверо суток, — повторил он другим тоном. Усталым. Деловым. — Жду язык и карту.

Он забрал свою инструкцию, развернулся и ушёл к коню, не оглянувшись.

Я выдохнул. Левая рука дрожала от напряжения. Я сунул её в карман, пряча слабость.

Пряха Силантий подошёл сзади бесшумно. Старик не спрашивал ни о чём. Он стоял рядом, пока конь Белореццева не скрылся за валом.

— Четыре ночи, — ворчал старик, глядя на запад. — Много. Мало. Посмотрим.

Лагерь гудел. Новость о заказе расходилась быстрее ветра. Партия начала сборы. Это был вход в стихию, которую многие из них боялись больше шведских пуль.

Я лично проверял снаряжение. Тростниковые трубки для дыхания были длинными, сухими, с трещинами, замазанными жиром. Плащ-палатки новые, промасленные. Жир для рук и лица лежал в котомке Кузьмы. Сапоги проверены на швы, каждый стежок осмотрен.

Пряха собрал десяток у костра. Он учил их дышать.

— Вода злее шведа, — говорил старик, макая тростинку в котелок с водой. — Шведа можно обмануть криком. Воду нельзя. Она входит в тебя, если ты откроешь рот.

Гордей закашлялся, выплёвывая мокроту. Пряха смотрел на него строго, без злобы, но с железной уверенностью.

— Ты сегодня не идёшь вниз. Ты будешь на берегу. Держать плащ-палатку.

Гордей опустил голову. Должно быть, обида была, но страх перед водой был сильнее.

Кузьма сидел рядом с Ваткулой, прикомандированным на этот выход. Он показывал ему, как завязывать узлы на верёвке одной рукой.

— Командир сказал: левая несёт всё, — бурчал Кузьма. — Правая — балласт. Привыкай.

Ваткула кивнул, бледный. Он слышал истории про мочажину и про таран дрогами. Парень, судя по бледному лицу, и не знал, что такое лежать в воде четыре часа.

Я подошёл к ним. Узла не касался. Положил руку на плечо Ваткуле.

— Ты выдержишь, — сказал я. Это не вопрос. Я уже решил это за парня.

Солнце село. Лагерь затих. Костры прикрыты дерном.

Колонну замыкал, шёл последним — следил, чтобы никто не оставил следа.

Оська бежал впереди, на тракте, как глаза. Он свистнул один раз — коротко. Дорога чиста.

Партия таяла в камышах. Звуки шагов заменялись шелестом стеблей. Никакого барабана. Никаких криков. Только скрип сапог и шуршание сухой травы.

Я оглянулся последний раз. Лагерь исчез. Остались только дымки костров, которые вот-вот погаснут.

Впереди — большая вода. Ворскла.

Мы уходили в ночь. Срок пошёл.

День второй начался с глины. Холодной, вязкой, липнущей к сапогам и пальцам, как живое тесто. Мы лежали в ивняке на берегу Ворсклы, в трёх верстах от шведских биваков, где течение шумело гулко, равнодушно и страшно. Я не спал. Кузьма тоже. Мы считали тени от свай моста, падающие на воду, потому что человек может присесть, скрыться за бревном, а тень никуда не денется: она длинная, косая, ровная, как линейка бога.

Кузьма держал перед собой кусок сырой земли и палку. Он чертил линии и стирал их ребром ладони, если ошибался. Лицо у него было обветрено, глаза прищурены так, что морщинки у уголков стали глубокими бороздами.

— Там их много, дядька, — прошептал он, не поднимая головы. — Идут толпой. Не разберёшь.

— Толпа делится на группы, — сказал я глухо, будто из-под воды. — Группа — это смена. Смотри на тот крайний ствол, что торчит из-за сваи. Кто его убирает?

Кузьма следил. Минута тянулась долго, как жвачка. Свет ещё цеплялся за верхушки камыша, ровный, дневной. Вдруг он вздрогнул.

— Вон тот, в синем. Он стоит. Другой подошёл, забрал ружьё, повёл назад. Первый остался без ствола. Значит, уходит отдыхать.

— Запиши время, — приказал я. — По солнцу над той ольхой прикинем первую смену, дальше сверим счёт по фонарю на мосту.

Он кивнул. Палка чиркнула по глине, оставляя влажный рубец. Я смотрел на его руки. Раньше они дрожали от страха или холода. Теперь они были твердыми, как камень. Дисциплина наблюдения вошла в тело. Мы учились дышать в одном ритме с врагом, чтобы потом этот ритм сломать.

Вечером мы вернулись на островок. Пряха уже ждал нас. Старик сидел на корточках у костра, который нельзя было разводить открыто, и грел ладони над тлеющими угольками, прикрытыми дерном.

— Ну? — спросил он, даже не взглянув на меня.

— Два поста на мосту, — доложил я. — Один на сходнях, второй у фурштадта. Караул сменяется каждые четыре часа; по сигналам фонаря на мосту отсчитали две смены, ночная выходит к полуночи.

Пряха усмехнулся. Морщины на его лице собрались в сеть, но в глазах плясали искры.

— Часы их — фонарь. Хорошо, когда порядок врага виден с воды.

Мы отошли в заводь. Вода здесь была чёрной, стоячей, тихой. Никакого течения, только лёгкое дыхание болота. Пряха поставил добровольцев в круг. Нас было десять. Гордей кузнец, здоровый и лохматый, стоял, скрестив руки на груди, и фыркал. Селивёр, наш следовой, переминался с ноги на ногу. Новички Ваткула и Юхан — прикомандированные на это испытание, ещё не принятые в партию окончательно — бледнели всё сильнее.

— Кто боится — может выйти, — произнёс старик, глядя на чёрную гладь.

Никто не двинулся. Страх сидел в каждом, и молчание было нашей первой победой.

— Трубка в зубы, — командовал Пряха, доставая из сумки длинные стебли тростника, замазанные жиром. — Руки вдоль тела. Голова вниз. Считать до десяти. Не всплывать, пока не досчитаешь до десяти.

Пряха сначала проверил Гордея: заставил подышать ему в лицо, послушал грудь, послушал кашель.

— Хрипота прошла. Иди, — разрешил он. — Вниз, но недолго.

Гордей шагнул первым. Он тяжело дышал, шумно выдыхая в темноту. Вода ударила холодом сразу, без предупреждения. Он нырнул. Селивёр стоял на берегу со страховым шестом и плащ-палаткой, готовый рвануть в воду при первом же пузыре не в том месте. Секунды тянулись медленно, как густое масло. Пряха считал вслух, монотонно, гипнотически.

— Раз... два... три...

Гордей вынырнул, захлёбываясь. Его лицо было красным, злой глаз набух. Он выплюнул воду и грязь.

— Плохо, — констатировал Пряха. — Ты тратил воздух на страх. В следующий раз трать его на счёт.

Страховку Селивёр передал Ваткуле и сам вошёл в воду. Он нырял чисто, как зверь. Всплыл спокойно, отфыркался, кивнул сам себе.

— Вот, — кивнул Пряха. — Как зверь.

Я смотрел на них. Левая рука сжалась в кулак. Правая висела плетью, бесполезная, мёртвая. Мне нужно было знать дно — понимать, куда вести людей. Если я сам не пойму глубину, людей вести не смогу.

— Я иду первым, — сказал я.

Пряха удивлённо посмотрел.

— Командир, тебе рано. Тебе нужно быть свежим.

— Мне нужно знать дно, — отрезал я. — Иначе я не смогу командовать в темноте.

Я взял тростинку. Вода сомкнулась над головой. Холод бил в рёбра, как молот. Он проникал сквозь одежду мгновенно, останавливал кровь, сковывал мышцы. Я держался за сваю левой рукой. Пальцы скользили по слизи и тине. Правую руку я прижал к рёбрам, чтобы не мешала балансу, использовал её вес как противовес. Тело должно было работать одним крылом.

Счёт. Один. Два. Три. Боль в боку от старого удара усилилась. Она пульсировала в такт сердцу. Четыре. Пять. Шесть. Воздух горел в лёгких. Семь. Восемь. Девять. Десять.

Я всплыл. Тяжело. Вода стекала с лица, попадая в рот. Я отфыркался, закашлялся, но удержался.

— Теперь я знаю глубину, — хрипло сказал я.

Пряха молча положил мне на плечо сухую рубаху. Это было признание: ты прошёл экзамен стихии.

День третий начался с репетиции. Мы сделали макет сходней из связанных жердей на берегу, в тени поваленного дерева. Селивёр играл роль караульного. Он стоял, имитируя сонливость, прислонившись спиной к опоре.

Кузьма и Гордей крались. Сапоги чавкали в грязи.

— Стоп, — тихо сказал я. — Кузьма, ты топнул.

Кузьма смущённо посмотрел под ноги. Сапог действительно издал предательский звук.

— Тише, — шептал я, подходя ближе. — Иди на носках. Как по стеклу. Почувствуй, где сухо, а где жижа.

Они начали заново. Селивёр повернулся. Кузьма прыгнул ему на спину, Гордей перехватил ноги.

— Семь счётов, — зафиксировал я. — Медленно. Нужно пять.

Они попробовали снова. Пять счётов. Четыре. На третьей попытке Кузьма чуть не упал, но удержал равновесие.

Я правил рисунок под свою левую руку. План вышел простым: удар в диафрагму, блокировка рта. Классический захват за горло требовал двух рук. У меня была одна рабочая.

— Удар делаем вразнобой: он отвлекает, я накрываю рот, — объяснял я Селивёру, который теперь изображал жертву, — мне нужно держать его голову. Одной рукой. Поэтому хват должен быть таким.

Я показал, как ложилось запястье. Это была новая наука. Наука двух счётов. На первом счёте Кузьма бил ребром ладони в живот — он сгибал человека, сбивал ему дыхание и прихватывал корпус, чтобы тот не вывернулся. Открывшийся рот на втором счёте закрывал я: левая ладонь ложилась на лицо и блокировала крик весом предплечья. Правая ладонь не работала вовсе, поэтому удар был не мой.

Селивёр сопротивлялся. Он дёргался, пытаясь кричать. Я прижал его лицо к мокрой траве.

— Долго, — заметил Пряха, наблюдавший со стороны. — Пока ты тянешь, он может вскрикнуть.

Я хмурился. Пробовал снова. Порядок отработали до автоматизма: Кузьма бил ребром ладони в живот, на его счёт я накрывал рот Селивёра левой ладонью — пальцы несжатые, крик блокировался весом предплечья.

— Тише, — прошептал я.

Селивёр затих. Только глаза вытаращены.

— Ещё раз, — попросил Пряха. — И быстрее. Те же пять счётов.

Пять раз. Шесть. На седьмом получилось. Селивёр лежал связанным, рот оставался закрыт моей ладонью.

— Ладонь надёжнее тряпки, — заметил я, вытирая её о штаны. — Тряпку найдут и поймут. Пустая рука — нет.

Кузьма кивнул. Раньше я действовал двумя руками, уверенно. Теперь я действовал одной, но точнее, потому что у меня не было выбора.

Перед самым закатом пришло известие с тракта. Оська возвращался быстро, бежал низко пригнувшись, как заяц. Лицо у него было белым, губы посинели от ветра.

— Разъезд, — сказал он, упав на колени передо мной. — Шведский. Прошёл по нашему следу.

Я замер. Сердце пропустило удар.

— Где?

— В двух верстах ниже. Они искали нас. Или просто патрулировали. Но они знают, что тут кто-то был. Следы свежие. Подковы тяжёлые.

Пряха выругался глухо, почти беззвучно.

— Берег тёплый. За нами следят.

Я посмотрел на реку. Шумела. Гулко. Страшно. Мой план идти ниже по течению, где берег пологий, умер. Если там разъезд, то и берег под наблюдением. Любая ошибка — обнаружение.

— Меняем место захода, — решил я. Голос мой звучал ровно, хотя внутри всё сжалось. — Выше по течению. Против холодной струи.

— Там глубже, — предупредил Кузьма. — И течение сильнее. Ноги будут мёрзнуть быстрее.

— Зато нас не ждут, — парировал я. — Они ждут внизу, на удобном месте. Мы ударим туда, где неудобно нам, но неожиданно им.

Пряха одобряюще кивнул.

— Скользко у берега? — спросил он.

— Есть, — ответил Оська. — Мелкий камешник у берега. Скользко.

— Тогда идём цепью. Держимся за пояс товарища. Не отпускаем. Если сорвёт — второй держит. Третий страхует.

Федька, который сидел в стороне, вдруг подал голос. Он был бледен, но глаза горели.

— Я слышал их разговор. Сквозь шум воды. Один сказал другому: «Смена запоздала».

Я замер.

— Что значит «запоздала»?

— Они говорили про караул на мосту. Что он не сменился вовремя. Значит, там напряжение. Они нервничают.

Значит, караул взвинчен. Любая искра вызовет залп. Тревогу можно превратить в ошибку.

— Все готовы? — спросил я.

— Почти, — сказал Кузьма.

— Будет готово к закату.

Наступил вечер. Партия делилась. Брать языка пойдём втроём: я, Кузьма и Гордей. Федька остался у ольхи. Его задача — слушать большой берег. Голос-опознание. Он знал шведскую приписку наизусть. Если услышит ту фразу — подаст знак.

Оська остался на берегу как запасной след и глаза. Он должен будет увести преследование в другую сторону.

Я надел мокрую рубаху. Она липла к телу, холодная и тяжёлая. Я посмотрел на реку. Она была неспокойна. Волны били о сваи моста, которые виднелись далеко, в темноте.

— Мы идём, — сказал я.

Вода приняла нас без всплеска.

Вода не просто холодная. Она живая, и она голодная. Она жрёт тепло из тела по кусочкам, пока ты держишь зубы стиснутыми и не шевелишься. Мы стояли по грудь в мутной, чёрной жиже, прижавшись спинами к скользким брёвнам свай. Над головой гудел мост: скрип досок, тяжёлый шаг сапог, звон металла о металл. Каждый звук падал вниз, как камень в колодец, и эхом бил меня по барабанным перепонкам.

Я считал чужие вдохи. Кузьма дышал рядом, справа, коротко и часто, выпуская пузыри через тростниковую трубку. Гордей держался слева, чуть ниже по течению, он почти не дышал, только раздувались ноздри. Я чувствовал, как течение тянет нас за ноги, проверяя на прочность, ища щель, куда можно влезть и вывернуть суставы. Правая была мёртвым грузом, не своя. Левая сжимала опору так, что пальцы побелели под слоем слизи. Одна рука несла всё тело, весь вес. Остальное было балластом.

— Тише, — прошептал я, едва поднимая губы над водой. Кузьма понял. Он замер. Пузыри прекратились.

Наверху сменилась стража. Шаги стали реже, тяжелее. Кто-то курил — дым потянулся вниз, смешиваясь с туманом над водой, едкий, табачный запах, который мгновенно выдавал присутствие человека там, где должно быть пусто. Я поднял голову, насколько позволяла глубина. В темноте виднелись очертания сходней — верёвочные лестницы, спущенные для лодок. Они висели над нами, качаясь от малейшего движения воды.

Караул на мосту состоял из двух человек. Один ходил вдоль перил, второй сидел у фурштадтского склада, грея руки над тлеющим угольком. Фурштадт — это склад боеприпасов. Там хранились пороховые мешки, ядра, запасные стволы. И тот, кто там сидел, знал порядок смены лучше всех остальных. Нужен был фельдфебель фурштадта — человек, который подписывал ведомости выдачи пороха и знал, сколько ртов кормит этот мост.

Я посмотрел на Кузьму. Тот смотрел на сходни. Я кивнул. Пальцем показал направление: вверх, к узлам. Кузьма медленно, сантиметр за сантиметром, тянул нож вверх. Лезвие было смазано жиром, чтобы не блеснуть. Оно коснулось мокрой пеньковой жилы. Режущий звук исчез под шумом реки. Кузьма резал не до конца, ослаблял узел, превращая прочную опору в ловушку.

Гордей толкнул ногой плавающий кусок ветки. Ветка ударила в сходню. Тихий, предательский скрип каната над водой.

Наверху голоса замерли.

— Вад эр дет? — спросил один. Голос хриплый, сонный. Шведская речь, сухая, как щелчок кремня.

— Рыба, наверное, — ответил другой. Или ветка. Там, внизу, всегда что-то шуршит.

Часовой у перил наклонился, высматривая в темноте источник шума. Его тень упала на воду, длинная, искажённая. Он держал фузею наискось, готовый стрелять, если увидит врага. Но сверху, рассчитывал я, различить можно было только муть и качающуюся ветку. Складской человек у уголька зашуршал, поднимаясь, — было слышно, как он отряхивает штаны и ворчит: идти смотреть некому, кроме него. Постовой у перил остался на месте, только отвернулся к нему лицом. Тот, кто поднялся и отряхивался, и был нужен: фельдфебель сам шёл к нам.

Кузьма закончил подрезать жилу. Сходня повисла на одном волоске. Фельдфебель поставил ногу на доску и взялся за скрипучий канат. Я почувствовал момент телом. Мышцы левой ноги напряглись, готовые к прыжку.

Сверху раздался крик. Злой. Пеньковая жила лопнула с сухим треском под его ладонью. Тело шведа метнулось вниз, к воде.

Решающий ход был мой.

Он рухнул в воду, и я ушёл за ним следом, вцепившись левой в ворот кафтана. Секунду мы провалились в чёрную муть, пузыри рванулись вверх мимо моего лица. Я упёрся сапогом в сваю и рванул шведа за воротник — и мы выкатились на поверхность, под самую сходню, лицом к лицу. Гордей был рядом сразу: он принял фельдфебеля поперёк корпуса, прижимая к себе, не давая ни уйти под воду, ни вырваться. Всплеск съела река и гул моста — наверху никто не обернулся.

Рот шведа открылся для крика — и Кузьма, подтянувшийся по опоре, успел первым: его широкая ладонь легла поверх рта, а ноздри остались свободны и брали воздух. Свист в носу, рваное хриплое дыхание — под грохот воды и скрип досок это была просто возня у сваи. Я бил коленом в живот на первом счёте, на втором вжимал его лицо плечом вниз, вдавливая в корпус Гордея. Фельдфебель дёргался сильно, по-скотски упрямо, но три тела держали его всем весом, не оставляя ни хода.

Я вытянул из-за пояса вожжи. Петля, стянуть запястья за спиной — левой, одной, медленно, сквозь матерящуюся дрожь чужих мышц. Кузьма не убирал ладонь, пока я не затянул последний узел. Швед был жив — хрипел, трясся всем телом — но силы ушли из него: измождённый, мокрый, обездвиженный, он стал тюком, который надо доставить на берег.

Мы вынесли его на берег, туда, где ждал Селивёр с расстеленной плащ-палаткой. Тело шведа капало, оставляя на ткани тёмные пятна. Я лежал рядом, задыхаясь, выплёвывая воду и слизь. Левая рука дрожала. Не от холода. От напряжения. Бой длился минуту, но стоил нескольких часов жизни.

Вдруг — свисток. Резкий, пронзительный, режущий тишину.

Тревогу поднял постовой, оставшийся наверху: свисток, потом фонарь над настилом, ослепительно белый в черноте ночи. Голоса наверху стали громче, быстрее.

— Ларм! Вакт! — кричали они. Тревога. Караул!

Берег оживал. Шаги участились. Кто-то бежал по гати. Мы не могли взять язык и уйти тихо. Нас искали. Нас видели. Если мы останемся здесь, нас срежут залпом из фузей. Если побежим по суше — конница добьёт.