Жизнь Сергея книга первая лишний

— Двадцать рублей дам за всё, — сказал он.

— Тридцать, — ответил Серёга, и голос его не дрогнул, потому что он давно научился торговаться — не от жадности, а от необходимости: каждые десять рублей — это два дня еды.

— Двадцать пять, — сказал старший, и протянул деньги, и Серёга взял, и кивнул, и пошёл, и таксисты остались стоять у ларька, курить и смотреть ему вслед, и младший сказал тихо:

— Жалко пацана.

— Не жалей, — ответил старший. — Жалость ему не поможет. Помогли бы — помогли бы. А жалость — она как подорожник: прикладывают, а толку ноль.

Да, Сергей очень рано начал курить. Но это уже только для того, чтобы подражать, чтобы казаться взрослым, самостоятельным. Не то чтобы ему прям так нравилось это занятие — курить. Но ему приходилось очень рано взрослеть. Он пошёл на рынок, чтобы купить что-нибудь перекусить с утра. И на его невезение ему по дороге попалась мать, которая схватила его за руку и потянула домой. Это не от того, что она его любила. Вот она силой еле как довела его до дома. Отправила помыться. Сергей помылся. Единственная была радость, что не было дома отца, потому что Сергей понимал, что если дома был бы отец, отец его сильно избил бы. Всё, Сергей прошёл в комнату, где мать его закрыла на щеколду. Двери всегда закрывались на все ключи, чтобы Сергей никак не убежал. И вот так он жил один в комнате. Братьев к нему не пускали. Братья жили в другой своей комнате. Телевизор он не смотрил. Периодически мать ему давала поесть. Вот так он прожил несколько дней в мыслях о том, что скоро приедет папа. И от этих мыслей ему становилось только хуже. Он знал, чем всё закончится.

Курить он начал, наверное, лет в девять или десять — сначала стрелял окурки у подъезда, потом, когда появились кое-какие деньги, покупал самые дешёвые сигареты, без фильтра, горькие, как полынь. Курить ему не нравилось — не было в этом ни удовольствия, ни наслаждения. Но сигарета в руке делала его чуть старше, чуть солиднее, и мальчишки на улице смотрели на него уже не как на мелкого, а как на равного. Он курил, кашлял, и кашель был его платой за иллюзию взрослости — платой, которую он платил охотно, потому что настоящей взрослости ему хотелось больше всего на свете. Настоящей — не той, которая в сигарете, а той, когда можно самому решать, куда идти, что есть, с кем говорить. Но до этой взрослости было ещё далеко.

А мать... Она схватила его прямо на улице, у рынка, — он даже не успел сообразить, что происходит. Её рука была жёсткая, сухая, сильная — рука женщины, которая всю жизнь работала физически, мыла полы, таскала вёдра, и от этой работы её руки стали крепкими, как верёвки. Она не сказала ни слова — просто потащила, как волокут непослушного телёнка на привязь. Серёга не сопротивлялся — не потому, что согласился, а потому, что сопротивляться было бесполезно: она была сильнее, и, главное, она была мать, а мать может всё. Даже то, чего не должна бы.

Комната, куда его заперли, была маленькая — метров десять, с окном, выходящим на четвёртый этаж, с кроватью, столом и шкафом. Он знал здесь каждый угол: трещина на стене, похожая на молнию; пятно на потолке от протечки; царапина на двери, которую он когда-то, давно, в детстве, оставил гвоздём. Это была его камера. Он жил здесь, спал здесь, ел здесь — один. Братьев к нему не пускали, и он к ним не просился. Он просто лежал на кровати, смотрел в потолок и считал дни. Дни тянулись, одинаковые, серые, как лагерные нары. Мать приносила еду — молча, ставила тарелку на стол, уходила, закрывала щеколду. Никаких разговоров, никаких вопросов, никакого «как ты». Только тарелка и звук закрывающейся двери. И от этой тишины хотелось выть.

Он услышал ключи — этот звук он знал наизусть, как знаешь звук будильника, от которого просыпаешься с сердцем в горле. Ключ провернулся, щёлкнул замок, и Серёга понял: приехал. Он замер, как заяц, услышавший лай собак. Сердце заколотилось так, что он чувствовал его в горле, в висках, в кончиках пальцев. Отец прошёл в коридор — Серёга слышал его шаги, тяжёлые, размеренные, как удары маятника. Потом — голос матери, тихий, быстрый, что-то про чай, про дорогу. Потом — тишина. И в этой тишине Серёга понял: сейчас или никогда. Он не будет ждать, пока отец закончит пить чай, встанет, пройдёт в комнату и... Он не будет ждать. Он перехватил взглядом бельевую верёвку — она лежала в шкафу, свернувшись кольцами, как змея. Вытащил, намотал на руку. Открыл форточку — та поддалась со скрипом, и Серёга замер, прислушиваясь: не услышал ли отец? Нет, вроде не услышал. Он привязал один конец к батарее — узел был кривой, но крепкий, он умел вязать узлы, научился давно, по жизни. Другой конец выбросил в форточку — верёвка сплеснулась вниз, как хвост, и закачалась в воздухе. Серёга посмотрел вниз — четыре этажа, земля далеко, как дно колодца. Но внизу — свобода. А сзади — дверь, за которой отец допивает чай, и после этого...

Он влез на подоконник, высунулся наружу и перехватил верёвку. Верёвка обожгла ладони мгновенно — больно стало не сразу, а через несколько секунд, когда кожа уже начала пузыриться, и тогда боль ударила, как кипяток, как раскалённое железо, — такая, что он чуть не закричал. Но не закричал — зубы стиснул и ехал вниз, сантиметр за сантиметром, и руки скользили по верёвке, и кожа слезала, как перчатка с руки, и он чувствовал это, и всё равно не отпускал, потому что внизу — земля, а наверху — отец. На третьем этаже он остановился, встал ногами на парапет соседского окна — руки горели так, что он больше не мог держаться, и он отпустил верёвку, чтобы посмотреть на ладони. И в эту секунду — полёт. Короткий, мгновенный, без мыслей, без страха — просто земля рванулась навстречу, и удар пришёлся в ноги, в обе ноги сразу, и боль была такой, что мир почернел, провалился, как экран телевизора, из которого выдернули шнур. Он лежал в снегу, в заливке вокруг дома, и ноги не слушались — не двигались, не сгибались, просто лежали, как чужие, как два бревна, приставленных к телу. Но он не закричал. Он не позвал на помощь. Он встал на колени — и боль рванула снова, но он стерпел, стиснул зубы так, что они заскрипели, — и пополз. Через двор, через дорогу, через другой двор, через микрорайон — полз, как раненый зверь, оставляя на снегу след из проталин и крови из ободранных ладоней. До дома друга было далеко — может, километр, может, полтора — он не помнил. Помнил только снег, боль, и ещё — что было стыдно, что кто-нибудь увидит его таким. Он приполз, постучал в дверь — чем? кулаком? ладонью? он не помнил — и когда дверь открылась, и на пороге стояла женщина, мать его одноклассника, и смотрела на него сверху вниз с ужасом и жалостью, — только тогда он отключился. Просто выключился, как выключают свет.

Отец рассказывал это потом — может, не Серёге, может, кому-то из близких, а Серёга узнал из чужих уст, пересказанное, как легенда. Отец сидел за столом, пил чай с бутербродами, которые ему накрыла мать, — чай был горячий, с лимоном, бутерброды с колбасой, всё как всегда, — и когда зазвонил телефон, он снял трубку, не подозревая ничего. Голос из трубки был ровный, казённый: «Приёмный покой больницы такой-то. Просьба приехать. Ваш сын, Хударев Сергей, доставлен с переломами обеих ног, ожогами ладоней». И отец — по его рассказу — замер. Поставил чашку. Посмотрел на мать. И спросил: «А где Сергей?» — как будто ничего не понял, как будто слова не сразу дошли. Мать ответила спокойно — слишком спокойно, как показалось Серёге, когда он потом об этом думал: «Да в комнате, наверное, ждёт. Боится». И тогда отец сказал: «Да нет, он уже в приёмном покое. С переломанными ногами и руками. Надо ехать его забирать». И встал, и пошёл к двери, и ни слова больше — ни «как это», ни «почему», ни «где он был». Просто встал и пошёл.

Такси ехало медленно, дороги были скользкие, и Серёга лежал на заднем сиденье, закутанный в какое-то одеяло, которое ему дали в больнице, с гипсом на обеих ногах и бинтами на ладонях. Отец сидел впереди, молчал, курил, опустив стекло, и дым уносило в морозный воздух. Ни одного слова за всю дорогу — ни «зачем», ни «как ты», ни «что ты наделал». Молчание. И в этом молчании было всё: и злость, и растерянность, и что-то ещё, чего Серёга не мог разобрать, потому что не знал своего отца достаточно хорошо, чтобы читать его молчание. Может, отец не знал, что сказать. Может, боялся, что если откроет рот — скажет что-то не то. А может, ему было всё равно. Серёга не знал. Он лежал, смотрел в потолок такси, и думал: я избежал. На этот раз — избежал. Но надолго ли?

На шпалах, между рельсами, было тише, чем в городе, и звёзды стояли так низко, что казалось — протяни руку, и они будут в ладони. Он лежал на спине, считал звёзды, сбивался на третьей десятке и начинал заново — не из любопытства, а чтобы не думать. Разговаривал с Богом он как с котом: тихо, без просьб, просто чтобы был кто-то рядом. «Слышь, — говорил он, — ты вообще есть или нет? Если есть — так скажи, а то я тут сижу, не знаю, что думать». Бог не отвечал, как кот, но Сергей от этого не обижался: коты молчат, и это нормально. Коты вообще никогда не отвечают, а сидеть рядом с ними всё равно хорошо — потому что они дышат и ты слышишь это дыхание. В ту ночь он впервые за долгое время заснул без дремоты — крепко, как засыпают те, кто наконец нашёл место, где никто не придёт и не разбудит.

Утром на шпалах был иней, и он лежал в нём, как в мелком снегу, и не сразу понял, где он. Рельсы блестели на солнце, и по ним издалека шёл грузовой состав — медленный, тяжёлый, с запахом металла и дизеля. Сергей смотрел на вагоны и думал: вот оно едет, едет куда-то, где наверняка теплее, где есть еда и люди, которые друг друга не бьют. А может, и не теплее — кто знает. Вагоны прошли, и снова стало тихо, и только под ногами гудели рельсы — долго, протяжно, будто земля отвечала на чей-то вопрос. Он встал, отряхнулся и пошёл дальше по обочине, и с этого утра началась его дорога — настоящая, без возврата, дорога, на которой он потом прошёл больше тысяч километров, чем иная железная дорога за всю историю.

На переправе он стоял у борта и смотрел на воду, которая текла под ним, тёмная, тяжёлая, с льдинами, — и думал, что вода не спрашивает, кто ты, вода просто течёт, и если ты на её пути, она несёт тебя, куда несёт всех. Это было успокоение и было приговор одновременно: успокоение — потому что не надо было решать, приговор — потому что решать за тебя уже решено. На другом берегу стояли машины, фары, люди, и все они куда-то ехали — к кому-то, зачем-то, — и он стоял среди них, как стоит вещь, которую забыли на перроне: стоит, ждёт, а никто не возвращается.

Историю — «приезжал к родителям на работу, не застал, возвращаюсь в город» — он репетировал, как репетируют стихотворение перед уроком: вслух, шёпотом, по дороге. Он выучил её так, чтобы не запнуться на деталях: в каком доме работают, где этот дом, как давно он там был. Ложь требовала дисциплины — он понял это быстро: соврать легко, а удержать ложь труднее, чем удержать мешок с картошкой, потому что из мешка не выпадают вопросы, а из лжи выпадают. Он держал версию в голове, как держат в голове даты и формулы перед экзаменом, — и это была его первая школа дипломатии, которую он закончил с отличием, хотя никто не ставил ему отметок.

Однажды на трассе его подвез дальнобойщик — молчаливый, в свитере с оленями, с термосом на пассажирском сиденье. Они ехали часа два, и дальнобойщик ни разу не спросил, кто он и куда. На развилке остановил, сказал: «Дальше не поеду, у меня отсюда налево», — и добавил: «Держись, малой». И Сергей вышел, и помахал рукой — не потому, что хотел, а потому, что так делали все, — и смотрел вслед фарам, которые уходили в темноту, и в этих фарах было что-то родное: они тоже ехали куда-то, у них тоже был маршрут, и маршрут у них был длиннее, чем у него.

К вечеру он доехал до развилки, где трасса уходила направо — к городу, — и налево — куда-то в степь, где не было ни огней, ни дорог, ни людей. Он стоял на развилке минут десять — не выбирая, а просто стоял, потому что выбор был сделан ещё утром, и выбор был простым: направо. Но стоять на развилке было приятно: это была точка, в которой ещё ничего не произошло, в которой можно было быть кем угодно — тем, кто пойдёт налево, тем, кто ляжет в сугроб и уснёт, тем, кто вернётся. Он выбрал направо — и пошёл, и развилка осталась позади, как остаются позади все развилки: незаметно, без прощания.

Глава 5. Дорога в никуда

Так его и звали в доме: «починить», «найти», «сбегать». Не по имени, не как сына, а как функцию, которую можно включить и выключить. Он не хотел уезжать, но другого выхода не было. Каждый раз, когда он пытался остаться, дом будто выталкивал его, как вода выталкивает щепку, которая мешает течению. И в этом отталкивании было что-то механическое, равнодушное: не злоба даже, а отсутствие места, где бы он мог просто быть.

Имя у него было, конечно. Сергей. Мать с отцом произносили его редко — только когда нужно было позвать для дела, поручить что-то, прикрикнуть. В остальное время обходились безымянными командами: «поди сюда», «принеси», «убери», «выйди». Как будто он был не человек, а что-то среднее между домашним животным и инструментом: когда нужен — зовут, когда не нужен — забывают в углу. И он привыкал. Привыкал откликаться на оклик, приходить, делать, уходить. Привыкал, что его имя — это что-то лишнее, что-то, что висит в воздухе без адресата, как письмо, которое некому прочитать.

Решение уйти созрело не сразу. Оно копилось, как вода за плотиной: понемногу, изо дня в день, из обиды в обиду, из равнодушия в равнодушие. Он и сам не помнил, когда именно понял: надо. Может, после того, как отец в очередной раз поднял руку, а мать отвернулась к окну, будто ничего не происходит. Может, после того, как просидел запертый в комнате несколько дней и понял, что если останется здесь ещё хоть на день — задохнётся. А может, просто в какое-то утро проснулся, посмотрел на потолок с его трещиной-молнией, и понял: всё. Пора.

Вскоре «Икарус» довёз пассажиров до переправы из Стрижевого в Нижневартовск — дальше он не ходил. Серёга вышел первым, будто боялся, что если задержится хоть на минуту, то кто-то окликнет, спросит, куда он, зачем, один ли он. А он не хотел отвечать. Не потому что лгал, а потому что правда была слишком тяжёлой, чтобы произносить её вслух.

«Икарус» был старый, жёлтый, с потрескавшимися стёклами и сиденьями, обтянутыми чем-то, что когда-то было кожзаменителем, а теперь стало просто рваной тканью, набитой жёлтым поролоном. В салоне пахло бензином, потом и застарелой пылью. Серёга сидел у окна и смотрел, как за стеклом проплывает зимний пейзаж: однообразный, серый, лишь изредка оживляемый столбами да редкими домами. Дорога шла через лес, и деревья стояли по обе стороны, как молчаливая стража, — голые, чёрные, покрытые инеем. Он не думал ни о чём конкретном — просто смотрел и старался не думать о том, что оставляет позади. Потому что оставлять было нечего.

На переправе через речку Вахту никто не задавал вопросов — тут привыкли к молчаливым людям, к тем, кто спешит, к тем, у кого в глазах застыл вопрос, который они не решаются задать вслух. Было холодно. Лёгкая изморозь висела в воздухе, оседала на куртке мелкими кристаллами, и казалось, что сама весна ещё не решила, приходить ей или нет. Она стояла где-то на краю горизонта, робкая, неуверенная, и только по едва заметному смягчению ветра можно было догадаться, что зима потихоньку сдаёт позиции. Но даже это смягчение не несло тепла — скорее, оно было похоже на осторожное, почти виноватое отступление, после которого холод всё равно вернётся.

Переправа была простая: паром, ходивший туда-сюда через широкую, тёмную, неприветливую реку. Вода в ней была цвета крепкого чая — торфяная, северная, и даже в оттепель она выглядела так, будто в ней нет ни капли тепла. Серёга стоял на пароме, втиснувшись среди машин и людей, и ветер с реки бил ему в лицо, забирался под куртку, и он снова ёжился, снова кутался, снова думал: когда же это кончится? Когда хоть раз станет тепло не на пять минут, а по-настоящему, надолго?

Он зашёл в придорожное кафе — маленькое, с облупившейся вывеской и пластиковым столиком у окна, где стекло было заклеено скотчем в нескольких местах. Взял стаканчик «три в одном», сладкий, почти приторный, и медленно пил, чувствуя, как тепло понемногу растекается внутри, но не доходит до самых дальних, самых замёрзших уголков. Он поглядывал на водителей, которые заходили погреться, выпить кофе, перекинуться парой слов с хозяйкой. В голове у него уже сложилась аккуратная, выверенная история: будто приезжал к родителям на работу, не застал их и теперь возвращался в город. Он повторял её про себя, как молитву, чтобы не сбиться, не запнуться, не выдать голосом ту самую дрожь, которая появлялась всякий раз, когда приходилось врать. Но подходящего случая не выпадало: одни спешили, другие смотрели сквозь него, третьи сразу уходили, не задерживаясь. В этом равнодушии была своя жестокость, но и своя защита: никто не спрашивал лишнего, никто не пытался заглянуть глубже.

Хозяйка кафе была женщина немолодая, полная, с добрыми, усталыми глазами. Она посмотрела на Серёгу — мельком, без интереса — и отвернулась к стойке. Может, видела таких, как он, каждый день: худых, замёрзших, с глазами, которые смотрят куда-то мимо тебя, и с руками, которые всё время что-то теребят — край куртки, стаканчик, ремень. Может, ей было всё равно. А может, она просто знала, что спрашивать бесполезно: всё равно не ответит. Или ответит — но тем, что хочется услышать, а не тем, что есть на самом деле.

Серёга пил кофе и смотрел на дорогу. За окном машины проносились мимо, и каждая — туда, куда-то, к кому-то, к дому. А он сидел, и ему некуда было ехать, и некого было ждать. Хозяйка кафе вытерла стойку, посмотрела на него и вдруг спросила: «Ты откуда, парень?»

— Из Стрижевого, — ответил он, и это было правдой, и от этой правды стало горько, потому что Стрижевой был уже далеко, и дом там был, но дома — не было.

— Один? — спросила она.

— Один, — ответил Серёга.

— Далеко же ты, — сказала она, и ничего больше. Не спросила, зачем, куда, почему. Просто — «далеко». И Серёга подумал: вот, значит, как реагируют нормальные люди на нормальную беду. Не пугаются, не вызывают милицию, не читают нотаций. Просто — «далеко». И от этого простого слова стало теплее, чем от кофе.

Допив кофе, он вышел на трассу. Уже смеркалось. Ночь подступала осторожно, как хищник, который сначала пробует воздух, прежде чем сделать шаг. Машины проезжали редко, их фары на мгновение выхватывали из темноты его фигуру, а потом снова оставляли в темноте, будто и не было его вовсе. Он шёл по обочине, чувствуя, как холод забирается под куртку, как стынут пальцы, и время от времени пытался остановить попутку, вытягивая руку, стараясь выглядеть не отчаявшимся, а просто обычным парнем, которому нужно доехать.

По дороге он думал о том, что когда-нибудь всё обязательно будет хорошо. Когда-нибудь он перестанет скитаться по чердакам и подъездам, прятаться от консьержек, собирать газеты, чтобы хоть немного защититься от сырости. Когда-нибудь у него будет комната — может, маленькая, может, не очень тёплая, но своя, с дверью, которую он сам будет открывать и закрывать, и никто не запрёт его снаружи. На стене будет висеть полка, на полке — книги или что-нибудь ещё, что он выберет сам, потому что захочет, а не потому что ему дадут. И он будет ложиться спать, и засыпать, и знать, что завтрашний день — его, и никто не решит за него, как его прожить. Эта картинка вставала перед глазами яркая, живая, почти осязаемая — и каждый раз, когда он к ней возвращался, ему становилось одновременно легче и тяжелее: легче — потому что была надежда, тяжелее — потому что надежда была далеко, а он стоял на обочине тёмной трассы, с окоченевшими руками и пустым желудком.

Он был добрым человеком — по-своему, тихо, без лишних слов. Но временами в нём поднималась горькая обида на других, на тех, у кого всё складывалось удачно, кто не знал, каково это — быть лишним в собственном доме. Тех, у кого мать спрашивает «как дела» и ждёт ответа, у кого отец учит ездить на велосипеде и не бьёт за разбитое колено, у кого дома пахнет едой, а не равнодушием. Эта обида была тихая, неядовитая — он не желал никому зла, просто не понимал: почему им — а не мне? Чем я хуже? Что я сделал не так? И не находил ответа, потому что ответа не было: ему было шесть лет, когда всё началось, и он точно не мог быть виноват в том, что его не любили.

Казалось, будто Господь ему ничего хорошего не отмерил: ни ласки, ни простого добра, ни даже той самой тихой уверенности, что тебя ждут. Хотя попадались и хорошие люди: иногда кто-то пускал его переночевать, давал кусок хлеба, тёплый плед, говорил пару добрых слов. Но утром всё равно решали, что лучше сдать его в милицию, чтобы там что-нибудь решали. А милиция лишь отправляла его обратно домой, к родителям, которые при сотрудниках держались прилично, всё выглядело нормально, спокойно, достойно. Но стоило двери закрыться и милиции уйти, как маска спадала, и воздух снова становился тяжёлым, будто сам дом выдыхал напряжение, которое копилось всё это время.

Это было худшее — не побои, не крик, а вот это: представление. Спектакль, в котором его семья играла роль нормальной, а он — роль ребёнка, которому просто не повезло с характером. Милиционеры смотрели сочувственно, говорили матери: «Ну, мамочка, поговорите с сыном, ему внимание нужно», — и мать кивала, улыбалась кривой, дежурной улыбкой, говорила: «Конечно, обязательно». А отец стоял в коридоре, сложив руки на груди, и молчал, и в глазах у него было не беспокойство, а расчёт: ждёт, когда уйдут, чтобы заняться «воспитанием». И Серёга это знал, стоял рядом с матерью, кивал, говорил «да, я понял», «да, я больше не буду», и всё это время считал минуты до того момента, когда дверь закроется и маска спадёт. И дверь закрывалась. И маска спадала. Каждый раз — один и тот же сценарий, как заезженная пластинка.

Лось вышел на просеку так спокойно, будто был здесь хозяином, а все остальные — гости без приглашения. Он посмотрел на Сергея — не испуганно и не агрессивно, а оценивающе, как смотрит домовладелец на гостя, который пришёл без звонка. И Сергей понял вдруг простую вещь, от которой защипало в глазах: лося никто не бил, лося никто не запирал, лось никому не должен. Он просто живёт, и тайга — его дом, не потому, что он её заслужил, а потому, что она его приняла. Сергей стоял и завидовал зверю — не рогам, не силе, а праву быть. Право быть — это когда ты можешь стоять на своём месте, и никто не скажет: поди отсюда, ты тут лишний. У лося это право было. У Сергея не было нигде — ни в доме, ни в школе, ни на улице, где он был только гостем, пока его не выгоняли.

В посёлке он осмотрелся быстро, как разведчик, который умеет смотреть, не выдавая, что смотрит: кто где живёт, кто чем дышит, где печная труба дымит, где не дымит. По дымам он читал посёлок, как по карте читают местность: вот дом, где живут по-человечески — дымит ровно, и во дворе вычищен снег; вот дом, где пьют — дымит, но окна залеплены газетами; вот дом, где пусто — не дымит, и дверь прикрыта ветром. Он знал, что эта наука понадобится ему в жизни чаще, чем таблица умножения, и не ошибся.

Тайга ночью менялась — днём она была лесом, ночью становилась существом: дышала, шуршала, вздыхала, и в её дыхании были голоса, которые он не всегда различал. Одни голоса были безобидные — мышки под снегом, сова на суку, — другие были незнакомые, и от незнакомых он останавливался и слушал, пока сердце не отстучит и не станет ясно: угрозы нет, иди дальше. Он знал тайгу, как знают родной двор, — но тайга была больше двора, и в ней всегда оставалось то, что он не знал, и это «не знал» держало его в тонусе, как держит в тонусе шахматиста партия, в которой он пока не проиграл.