Жизнь Сергея книга первая лишний

Сначала он аккуратно подсовывал под нижний край железной двери тонкие бруски, отгибая металл миллиметр за миллиметром. Работа была тихой, но напряжённой: малейший лязг мог привлечь внимание, и тогда всё пропало бы. Когда щель стала достаточно широкой, чтобы просунуть руку, он начал нащупывать нижние засовы. Пальцы мёрзли, но он не обращал на это внимания — главное было успеть до того, как город начнёт просыпаться. И с каждым движением ему становилось всё тяжелее: он будто чувствовал, как вместе с отогнутым железом гнётся и его собственная жизнь, сворачиваясь в какой-то неправильный, кривой угол.

Бруски он заготовил заранее — наломал их от старой поленницы у барака, где ночевал. Тонкие, ровные, сухие — они подходили как рычаги: вставил, надавил, чуть сдвинул — вынул, переставил дальше. И так, сантиметр за сантиметром, он отгибал нижний край двери, как открывают консервную банку: медленно, мучительно, боясь, что в любой момент металл лязгнет, и тогда — всё. Руки у него были тренированные — не от спорта, а от жизни: он давно привык работать руками, и пальцы у него были крепкие, цепкие, как у человека, который с детства лазал по заборам и деревьям. Но мороз делал своё: пальцы деревенели, плохо слушались, и дважды он едва не выронил брусок, и каждый раз сердце делало лишний удар.

Постепенно ему удалось сдвинуть засов, и дверь чуть приоткрылась. Теперь нужно было расширить проём: он снова подсовывал бруски, осторожно отгибая края, чтобы между створками образовался проход. Наконец, когда щель стала достаточно большой, Серёга протиснулся внутрь боком, стараясь не задеть ничего лишнего и не издать ни звука.

Он втиснулся в гараж, как письмо в щель почтового ящика, — боком, втянув живот, придерживая куртку, чтобы не зацепилась за край и не звякнула чем-нибудь. Несколько секунд он стоял, не двигаясь, привыкая к темноте, к запаху, к новым звукам — или, точнее, к отсутствию звуков. Только его собственное дыхание, тяжёлое, с присвистом, и стук сердца в ушах — так громко, что казалось, его слышно на всю улицу.

Внутри пахло машинным маслом, пылью и старым железом. В тусклом свете уличного фонаря, пробивавшемся сквозь щели, он быстро огляделся: на полках стояли коробки, на стене висели инструменты, где-то в углу темнел ящик с запчастями. Серёга действовал быстро и чётко: он собирал то, что можно унести сразу и легко продать, — циркулярку, пару рабочих инструментов, электрический насос для машины, небольшую аптечку. Всё это он складывал в узел из старой куртки, стараясь уместить как можно больше, но так, чтобы не потерять в дороге. И при этом в груди всё сильнее разрасталась тихая, горькая обида: ему хотелось, чтобы всё было по-другому, чтобы ему не приходилось красть, чтобы кто-нибудь просто подошёл и сказал: «Держи, тебе нужнее».

Он двигался по гаражу, как по минному полю — осторожно, чётко, быстро. Глаза давно привыкли к темноте, и он уже различал очертания: вот верстак, на нём — тиски, ключи, разложенные по размеру; вон стеллаж, с коробками, в которых, судя по весу, лежали запчасти — тяжёлые, железные, но за них много не выручишь, лучше брать то, что лёгкое и ходовое. Циркулярную пилу он взял первой — она лежала прямо на верстаке, и он сразу понял, что за неё дадут хорошие деньги: вещь нужная, дефицитная, любой мастер возьмёт. Насос — тоже удача: у таксистов постоянно ломаются, а новые стоят дорого. Аптечку он прихватил на всякий случай — мало ли, вдруг найдётся покупатель. Руки работали, а голова была где-то в стороне — будто он наблюдал за собой со стороны, как за персонажем чужой, не своей истории.

Он знал: к трём часам нужно уйти. На севере люди встают рано: ещё до рассвета они выходят прогревать машины, стучат дверями гаражей, разговаривают между собой. Лишний риск был ни к чему. Собрав добычу, Серёга выбрался наружу, аккуратно прикрыв за собой дверь, и направился в укромное место, где у него был устроен тайник. Там он спрятал узел, отметив про себя, что утром можно будет попробовать сбыть вещи таксистам — те всегда нуждались в инструментах и часто не задавали лишних вопросов. Но даже эта мысль не грела: она лишь подчёркивала, насколько узкой и одинокой стала его дорога.

Тайник у него был устроен в старой водосточной трубе, заледеневшей и отломанной у основания, за сараем, который стоял на пустыре между гаражами и ближайшим домом. Туда он и засунул узел, прикрыв его обломками кирпича и снегом — получилось так, что со стороны ничего не видно. Он постоял минуту, переводя дыхание, посмотрел на небо — низкое, тяжёлое, без единой звезды, как будто небо тоже устало и хотело спать. И пошёл.

Остаток ночи он провёл в подъезде старого дома: сел на бетонные ступеньки, где холод пробирался сквозь одежду, и попытался немного подремать. Пальцы и спина уже ныли от холода, но выбора не было. Он курил подобранные окурки, собирая их по углам подъезда, и думал о том, что завтра будет новый день — и, возможно, чуть менее голодный. Но от этого «чуть» становилось только горше: ведь и это «чуть» приходилось вырывать у жизни силой.

Окурки попадались разные: одни — совсем тонкие, почти без табака, от каких-нибудь дешёвых сигарет, другие — потолще, с привкусом горечи и смолы, от сигарет подороже. Он курил их жадно, затягиваясь глубоко, до кашля, и дым тёк в лёгкие тёплой, горькой струйкой, и на мгновение — только на мгновение — ему становилось легче, будто вместе с дымом выходила какая-то часть тоски. Бетонные ступеньки были ледяные, и холод от них поднимался по спине, как змея, но он сидел, потому что стоять уже не было сил, а лежать на улице было ещё хуже — там, на улице, можно было и не встать.

Сидя в полумраке подъезда, Серёга то дремал, то просыпался от холода, прислушиваясь к редким звукам ночного города: к отдалённому гулу мотора, к шагам где-то вдалеке, к скрипу дверей. Время тянулось медленно, и каждая минута казалась вечностью. Он ждал утра — того момента, когда можно будет выйти из укрытия, забрать вещи из тайника и попытаться что-то выручить за них. Но мысли его всё чаще возвращались не к краже и не к деньгам, а к дому — к месту, где его никто не ждал.

Запах «Шипра» был для него не запахом, а сигналом. Если в прихожей пахло одеколоном — значит, отец дома, значит, надо тихо, значит, гроза: любое движение могло кончиться одинаково, и заранее было неизвестно чем. Он мог определить отца по запаху с прихожей — и у него оставалось три-четыре секунды на то, чтобы стать невидимым: снять ботинки без звука, пройти в комнату, закрыться. Эти секунды он берёг, как берегут спички в ветреный день. Под лампой в сорок ватт мать штопала, ковыряла, шуршала газетой — и молчала. Молчание было её главным языком, и Сергей выучил его лучше родного: по тому, как она поднимала бровь, по тому, как ставила чашку — со звоном или без, по тому, как переставляла тарелку — близко к краю или подальше, — он читал, что будет вечером и можно ли выходить из комнаты. Это была целая наука, и он владел ею в совершенстве, как владеют родным языком те, кому не дали другого.

В семье из четырёх он был пятый: тот, о ком говорят «он», не называя по имени, тот, за кем не закрепили ни комнаты, ни места за столом, ни обязанностей — только вину. В альбоме была фотография: отец, мать, два брата на фоне ковра с оленями. Сергея на снимке нет — он в детсаду в тот день, или болел, или ещё не родился, — но альбом так и остался стоять на полке с этой четвёркой, и никто не сказал: «надо переснять». Фотография стала его личным паспортом ненужности: он её не вытаскивал, не разглядывал, не плакал над ней — просто помнил. Помнил, что там, где он должен был быть, пустое место, и это место никого не смущало. Дети часто придумывают себе объяснения, которые спасают: он болел, значит, не успели. Сергей тоже придумывал — годами, — и объяснение держалось, пока он не вырос достаточно, чтобы понять: объяснений не было. Было просто место, которое никто не счёл нужным занять.

Дом, где никто не ждал, был пятиэтажный, серый, с теми же потёками на стенах, что и у барака, и Сергей, глядя на него издалека, думал, что дома снаружи все похожи: серые, с окнами, с балконами, где сушится бельё, — а внутри у каждого своя погода. У кого-то — тёплая, у кого-то — как в его доме: сырость, равнодушие и ожидание грозы. Он подходил к своему подъезду всегда с одной и той же процедурой: сначала слушал — нет ли за окном знакомого силуэта, потом смотрел на окна — горит ли свет, потом шёл — и с каждым шагом сердце стучало всё выше, пока не упиралось в горло. Потом дверь, лестница, площадка, замок — и тишина, в которой надо было жить до следующего раза.

С братьями у него была странная связь: не близость, не дружба, а что-то среднее между сосуществованием и соперничеством. Старший — Мишка — иногда защищал его во дворе, если доставалось от чужих, но дома молчал: молчал, когда отец наказывал, молчал, когда мать молчала, молчал всегда, когда молчать было безопаснее, чем заступиться. Младший — Лёшка — ещё не понимал всего, но уже понимал главное: Серёгу дома не любят, и подражать ему — значит, разделить его судьбу. Поэтому Лёшка держался от него вежливо и на расстоянии, как держатся от больного: с жалостью, но не подпуская близко. Сергей не держал на них зла — не потому, что был святым, а потому, что зла не хватало: оно уходило на выживание, на холод, на голод, на замок на двери.

Быть незаметным он выучился в этом доме лучше, чем чему-либо ещё. Он знал, какие половицы скрипят — вторая от двери, седьмая у окна, — и перешагивал их; знал, в котором часу мать встаёт по ночам пить воду — в час сорок, всегда в час сорок, — и не шуршал в это время; знал, что если отец храпит — можно ходить, а если тишина — сидеть. Эта наука была его второй грамотой, и он писал её ежедневно, без ошибок, потому что ошибка стоила дорого. Иногда он думал: вот если бы эти таланты можно было показать на конкурсе — на каком-нибудь конкурсе выживания, — он бы занял первое место, и ему дали бы грамоту, и грамоту бы повесили дома, на стену, и мать посмотрела бы на неё и не сказала ничего. И он понимал, что грамоты не будет, и не было ни конкурса, ни места, где его умения были бы не нужны.

По воскресеньям отец сидел у телевизора и смотрел футбол — и в эти часы весь дом менялся: тише становились шаги, глуше голоса, и даже мать двигалась по кухне на цыпочках, хотя отец не запрещал шуметь — он просто смотрел, и его смотрение было сильнее любых запретов. Сергей учился определять по первым минутам, какая будет игра: если забьют рано — отец будет доволен и вечер пройдёт спокойно; если пропустят — лучше уйти в комнату и не выходить до конца матча. Эта наука прогнозов была точнее любой метеорологии, и ошибалась она реже, чем ошибались взрослые, которые говорили, что погоду предсказать нельзя.

Глава 3. Дом, где никто не ждал

Семья у него была вроде бы и не совсем пропащая: отец — начальник, человек строгий и требовательный, мать — уборщица, вечно уставшая и равнодушная. Но тепла в этом доме не было. Мать никогда его не жалела, не гладила по голове, не спрашивала, как прошёл день. Наоборот, она будто видела в нём источник всех бед: если что-то ломалось, пропадало или шло не так, виноватым всегда оказывался он, даже если на самом деле виноват был старший брат. Отец же не тратил слов на объяснения — он сразу наказывал, считая, что строгость воспитывает характер. И от этой несправедливости в груди у Серёги всё время стояла тупая, тяжёлая боль, которую он старался не замечать, потому что замечать её было слишком больно.

Однажды, когда отец приехал с вахты, Серёга сидел за столом и делал уроки — или делал вид, что делал, потому что голова была пустая и тяжёлая одновременно. Отец прошёл мимо, остановился, посмотрел на тетрадь.

— Это что? — спросил он, ткнув пальцем в страницу.

— Математика, — ответил Серёга.

— Двойка?

— Тройка.

— Тройка — это не оценка. Тройка — это значит, что ты не старался. — И ушёл, и больше ничего не сказал, и от этого «не старался» стало обидно, потому что он старался — просто не получалось, потому что не было сил, потому что не ел нормально, потому что не спал, потому что боялся.

А мать сидела на кухне и курила, и не вмешивалась. Она никогда не вмешивалась, когда отец говорил с Сергеем, — будто между ней и этим разговором была стеклянная стена, через которую видно, но не слышно. Или не хочется слышать.

Отец работал на каком-то предприятии — не маленьком, не последнем в городе, и должность у него была не из последних. Люди его уважали, а может, побаивались — он умел быть жёстким, говорить коротко и весомо, и его слово в спорах ставилось точкой. Дома он был таким же: немногословным, суровым, с лицом, которое редко улыбалось. Когда он приезжал с вахты, в доме всё словно замирало — даже мать становилась тише, даже братья старались не шуметь. Он был как грозовая туча, которая висит над домом и не знаешь — пронесёт или грохнет.

Мать была другая. Она не кричала, не била — она просто была равнодушна. Равнодушие её было ровным, постоянным, как фоновый шум, к которому привыкаешь и перестаёшь замечать. Она могла накормить, могла одеть — но делала это так, будто выполняла повинность, а не проявляла заботу. Ни одного тёплого слова, ни одного прикосновения, ни разу — «молодец», «хорошо», «я горжусь тобой». Будто Серёга был не её сын, а чужой ребёнок, которого зачем-то оставили у неё и которого она вынуждена терпеть. И это равнодушее было хуже, чем злость, хуже, чем крик — потому что с криком хотя бы ясно: тебя видят, тебя замечают. А равнодушие — это как если бы тебя не было.

Был один случай, который Серёга запомнил навсегда, хотя ничего особенного в нём не было. Он пришёл из школы с разбитой коленкой — упал на льду, порвал штаны, и колено кровоточило, и было больно. Он зашёл на кухню, где мать мыла посуду, и сказал:

— Мам, я колено разбил.

Она обернулась, посмотрела — мельком, как смотрят на муху, которая села на стол, — и сказала:

— Подуй и пройдёт. И штаны зашей, я тебе новые не куплю.

И отвернулась к раковине. Подуй и пройдёт. Серёга стоял, смотрел на её спину — сутулую, в застиранном халате, — и думал: вот. Вот и всё. Подуй и пройдёт. И он пошёл, и подул, и зашил, и прошло. Только не колено — прошло что-то другое, последняя ниточка, которая ещё держала его в этом доме.

А старший брат — тот мог сделать что угодно: разбить окно, принести двойку, даже подраться с кем-то — и всё сходило. Мать отмахивалась, отец ворчал для вида, и на этом всё заканчивалось. А если Серёга просто оказывался рядом, когда что-то пошло не так — виноват был он, автоматически, как будто вина была вшита в него с рождения, как ярлык на одежде, который нельзя оторвать.

Из-за этого Серёга начал сбегать из дома очень рано. Первый раз он ушёл, когда ему было всего шесть лет, — тогда он ещё ходил в детский садик. В ту ночь он пришёл в свою группу, лёг на маленький коврик в углу и уснул, прижавшись к холодной стене. Ему казалось, что там, среди знакомых игрушек и шкафчиков, он хотя бы ненадолго почувствует себя в безопасности. Но даже это убежище было лишь временной передышкой, и от этого становилось особенно жалко того маленького мальчика, которым он когда-то был, — мальчика, которому просто хотелось, чтобы его обняли и сказали, что всё будет хорошо.

Шесть лет — возраст, когда другие дети боятся темноты в коридоре и спят с ночником. А Серёга боялся дома. Он помнил тот первый побег смутно, как сквозь воду: помнил, что было темно, помнил, что он шёл босиком по холодному полу, помнил, что дверь квартиры была не заперта — может, мать забыла, может, просто не обратила внимания. Он вышел на лестницу, спустился, вышел на улицу — и пошёл. Маленький, в одной пижаме, босиком по асфальту, и ему было страшно, но идти домой было страшнее. Он добрался до детского сада — тот был недалеко, через два двора — и каким-то образом нашёл открытую дверь. Лёг на коврик, свернулся, как щенок, и заснул. Утром воспитательница нашла его и, кажется, вызвала мать. Что было потом — он не помнил. Может, и хорошо, что не помнил.

С тех пор побеги стали для него чем-то привычным. Он редко бывал в компаниях, почти ни с кем не сближался: слишком боялся, что и там его не примут, будут винить и отталкивать. Большую часть времени он проводил в одиночестве, изучая город, находя укромные уголки, где можно спрятаться и перевести дух. Жизнь его была совсем не сладкой — скорее горькой, с привкусом холода, сырости и чужой несправедливости. И всё, что он умел, — это выживать. Но в глубине души он всё ещё хранил тихое, почти стыдное сожаление о том, что выживать приходится именно так — в темноте, в холоде, в одиночестве, когда рядом нет никого, кто просто протянул бы руку и помог поднять.

Он знал каждый двор, каждый закоулок, каждый подвал, каждый чердак — весь город был для него картой убежищ. Он знал, в каком подъезде не закрывается дверь на ночь, в каком подвале сухо и нет сквозняка, на каком чердаке есть старые матрасы, брошенные кем-то из жильцов. Он знал, в каком магазине продавщица не смотрит по сторонам, а в каком — бдительная, и туда лучше не заходить. Он знал город, как знает его только тот, для кого город — не место жительства, а поле боя, где каждый день нужно выживать. И при этом ему не было ещё и тринадцати.

План с верёвкой он репетировал мысленно десятки раз: вот тут снимаешь пиджак, чтобы не цеплялся, вот тут открываешь форточку до конца, чтобы не зацепилась ручка, вот тут ставишь стул к стене, чтобы не заскрипел, если понадобится второй. Он продумывал каждую мелочь, как сапёр продумывает провод: одна ошибка — и всё. Ночью, лёжа на кровати, он гонял этот план в голове, как гоняют кино: вот здесь хватаюсь, здесь переставляю руки, здесь спускаюсь до второго этажа, здесь прыгаю в сугроб — снег мягкий, выдержит. Он не знал, выдержит ли; он не знал ничего, кроме того, что оставаться в комнате, когда придёт отец, — это значило остаться наедине с чем-то, перед чем побег был спасением. Верёвку он проверил: отмерил на глаз от батареи до подоконника, потом от подоконника вниз — на глаз четыре этажа. Верёвки не хватало, но он не думал об этом — не потому, что не понимал, а потому, что понимание было страшнее самой высоты, и психика надёжно спрятала его от этого знания.

В приёмном покое пахло йодом, мокрой шерстью и чем-то больничным, от чего хотелось зажмуриться. Светила лампа без плафона, и хирург — высокий, уставший, с руками, которые устали не от операции, а от жизни, — склонился над ним и спросил: «Ну что, герой, летал?» Сергей не ответил, потому что ответ был очевиден, а слов для него не было. Он лежал и думал не о боли — о том, как жалость к нему выглядит со стороны: жалость — это когда на тебя смотрят сверху вниз, и от этого взгляда становится только хуже. Настоящая помощь — это когда руку протягивают снизу вверх, как вытаскивают из воды. Так ему никто не протянул — ни тогда, ни позже, ни когда он лежал со сломанными ногами, ни когда полз через микрорайон, оставляя на снегу тёмный след. Он запомнил это навсегда и потом, уже взрослым, старался ни о ком не жалеть по-настоящему — потому что знал, как жалость пахнет сверху.

После побега и больницы было несколько недель тишины — той самой, которой он боялся больше всего, потому что тишина перед грозой громче самой грозы. Он ходил в школу — что было странным, потому что до побега не ходил месяцами, — сидел за партой, смотрел на учительницу, на доску, на Олю, и всё это было как сон, в котором ты знаешь, что проснёшься, и не хочешь просыпаться. Одноклассники не спрашивали про ноги — знали или догадывались, но молчали, и в этом молчании была первая солидарность, которую он встретил за всю жизнь: они не выспрашивали, не дразнили, не сочувствовали на публику — просто молчали, и этого было достаточно, чтобы он чувствовал себя среди них не совсем чужим.

Водитель автобуса — тот самый, что говорил «конечная» — иногда возил его бесплатно: замечал на остановке, открывал дверь, кивал на заднее сиденье. Они не разговаривали — только один раз, зимой, когда дороги занесло и маршрут отменили, водитель сказал: «Садись, довезу до развилки», — и они ехали молча двадцать минут, и Сергей смотрел, как водитель держит руль — спокойно, уверенно, как держат то, что им принадлежит, — и думал: вот так должны держать жизнь. Не хвататься, не бояться, а держать. Он запомнил эту поездку на всю жизнь — не потому, что было тепло, а потому, что впервые увидел взрослого человека, который не был ни злым, ни равнодушным, а был просто нормальным, и это было открытие, как открытие целого материка.

В школе после больницы на него смотрели — не все, но многие: учителя смотрели так, как смотрят на то, о чём слышали слухи; дети — как смотрят на то, что отличается. Он держался ровно, не отвечал на взгляды, делал уроки — что было новостью для учителей, потому что раньше он делал их редко, — и эта дисциплина была не желанием учиться, а желанием быть незаметным: отличников не трогают. Он ошибался: отличников не трогают дома, где нормальные родители, а в его доме всё было наоборот — чем незаметнее, тем подозрительнее.

На улице он шёл мимо остановки, где стояли его сверстники — компания из пяти-шести человек, которые ждали автобус и хохотали над чем-то своим, — и он замедлил шаг, послушал, о чём они, и пошёл дальше. Он не подошёл — не потому, что стеснялся, а потому, что знал: компания — это система со своими входами, и зайти в неё с улицы нельзя, как нельзя войти в чужой дом без стука. Он был снаружи, и быть снаружи было привычно, но привычность не делала это легче: снаружи было холоднее, и снаружи было тише, и от этой тишины хотелось кричать.

Глава 4. Задержание и побег по верёвке

Серёга шёл по улице, и утро было таким ясным, таким свежим, что на секунду показалось: всё хорошо. Солнце било в глаза, снег хрустел, и где-то на крыше каркала ворона, и этот звук был таким обычным, таким будничным, что Серёга почти забыл, что у него нет дома. Но потом ветер дунул — резкий, холодный, — и куртка не удержала тепло, и память вернулась, и он снова вспомнил, кто он и где он.

По дороге он встретил мужика — пожилого, в телогрейке, с ведром в руке. Мужик посмотрел на него — внимательно, остановился, и Серёга напрягся, ожидая вопросов. Но мужик просто сказал:

— Мороз-то сегодня какой. Оденься потеплее, парень.

И пошёл дальше, и Серёга смотрел ему вслед, и от этих простых слов — «оденься потеплее» — стало тепло и горько одновременно. Не потому что совет помог — куртки потеплее у него не было. А потому что кто-то сказал ему что-то по-человечески. Просто так. Без причины.

Утро было морозное, ясное — после ночной низости небо наконец-то прояснилось, и солнце, низкое и тусклое, как настольная лампа с почти севшей батарейкой, едва поднималось над крышами. Снег хрустел под ногами, скрипел, как новый кожаный ремень, и этот звук был таким обычным, таким будничным, что Серёга на секунду забыл, где он и что он тут делает. Но только на секунду. Дети шли в школу — с рюкзаками, с портфелями, с мамами, которые провожали их до угла и кричали вслед: «Шарф надень!» — и от этого крика у Серёги что-то сжалось внутри, потому что ему никто никогда не кричал вслед: ни «шарф надень», ни «будь осторожен», ни «я тебя люблю». Никто. Он шёл мимо, и его не замечали, как фонарный столб, как урну, как часть уличного пейзажа.

Время уже было около десяти. Сергей пошёл к своему схрону, откопал вещи из схрона, взял и пошёл в назначенное место. На назначенном месте, как удачно, у него стояли таксисты, которые не задавали лишних вопросов. Он удачно всё продал. Без всяких лишних вопросов. Значит, сегодня он не будет голодать. У него будет что поесть. Эта мысль грела, но совсем чуть-чуть, как слабый огонёк в большой холодной комнате: он давал немного света и тепла, но не мог согреть всё пространство вокруг.

Таксисты стояли на обычном месте — у обочины, возле ларька, где продавали сигареты и газировку. Два мужика, немолодых, с обветренными лицами и руками в масле, курили и о чём-то негромко переговаривались. Серёга подошёл, показал узел. Один из таксистов — тот, что постарше, с бородой, прокуренными усами и глазами, которые смотрели устало, но по-доброму — поковырялся в вещах, повертел циркулярку, подёргал насос. Кивнул. Достал деньги — не много, но достаточно: на хлеб, на молоко, на пачку сигарет, и ещё останется. Серёга взял деньги, сунул в карман, кивнул в ответ и пошёл. Никаких разговоров, никаких «откуда взял», никаких взглядов. Таксисты знали его — не по имени, а по делу: приходил, приносил, получал. И всё. И от этой деловой, безразличной простоты Серёге было одновременно легче и тяжелее: легче — потому что не надо врать, тяжелее — потому что никому не было дела до того, почему тринадцатилетний мальчишка торгует крадеными инструментами.

Второй таксист — помоложе, без бороды, с сигаретой в зубах — посмотрел на вещи, повертел насос в руках и спросил:

— Откуда?

— Нашёл, — коротко ответил Серёга.

— Нашёл, — повторил таксист и усмехнулся, и в этой усмешке было всё: и понимание, и усталость, и что-то ещё, что-то вроде: «Я знаю, что ты не нашёл, но мне всё равно».