Шамбхала книга 3: Раздвигая границы

Ответ на этот вопрос всплыл в памяти сам собой, подражая обволакивающему снисходительному тону Эдвина Линберга.

- «Твое невежество, Акиро, порой действительно утомляет», — вздыхал вчера толстяк, помешивая ложечкой чай в стакане. — «Ты мыслишь категориями необразованных аборигенов, которые и дня книги в руках не держали. А у тебя же огромная библиотека. Она тебе для чего? Читаешь, говоришь? Видимо что-то не то читаешь. Ладно, поясню. Пойми одну простую вещь, Акиро: физический мир и астрал не существуют в отрыве друг от друга. Они пронизывают друг друга насквозь.

Представь себе некую незримую сверхтонкую субстанцию. Назовем её духовным эфиром. Этот эфир заполняет абсолютно всё пространство вокруг нас, каждую щель, каждую клетку твоего тела, молекулу воздуха или камень в стене. Когда твой дух перетекает из формы удержания в твое тело, он не начинает смотреть на мир твоими глазными яблоками. Ему не нужны твои хрусталики, чтобы видеть.

Он использует твой энергетический контур как якорь, чтобы раскинуть вокруг себя сферический сенсорный купол радиусом примерно в десять метров. В этой сфере он улавливает малейшие возмущения и колебания того самого эфира. Он "осязает" плотность материи, пульсацию чужой крови, вибрацию звуковых волн. А дальше происходит самое интересное. Эти сырые и непонятные твоему разуму эфирные данные мгновенно прогоняются через фильтры твоего собственного подсознания. Твой мозг выступает в роли переводчика. Он берет астральные вибрации и конвертирует их в привычную для человеческого восприятия картинку, которую дух затем и "видит". Именно поэтому для него не существует ни закрытых глаз, ни стен в пределах его десятиметровой сферы. Он сканирует реальность через эфир, а твое подсознание любезно рисует ему картинку».

Я сел на кровати, спустил босые ноги на прохладный деревянный пол и с силой потер лицо ладонями. Эфир. Сенсорный купол. Вибрации. Мой мозг, привыкший к выживанию в трущобах, жалобно скрипел, пытаясь это усвоить.

И вот теперь этот всевидящий «радар» носился по моей комнате, предвкушая поход в школу.

Я потянулся, слушая, как захрустели суставы. Мышцы всё еще ныли после вчерашнего выброса энергии. Месяц Линберг не выпускал нас за пределы своего уютного, но жестко контролируемого поместья, маринуя теорией и изматывающими тренировками. И вот, видимо настал день, когда «добродушный толстяк» решил выкинуть нас в социум.

Точнее, «выкинул» он нас еще вчера вечером. Когда я, шатаясь от усталости и гудящей во всех мышцах боли после очередного злополучного взрыва, наконец-то смог самостоятельно вернуться домой. Как же я был счастлив рухнуть на нормальный стул и до отвала наесться невероятно вкусной горячей домашней выпечкой бабушки Дарьи. После «правильного» и «полезного» питания четко выверенных наставником порций, а также вечного напряжения на заднем дворе Линберга, наш дом казался мне настоящим раем, тихим уютным уголком, где никто не пытался выпотрошить мои энергоканалы.

Но сегодня… Сегодня день особенный. Сегодня на мою бедную и без того перегруженную голову обрушится «новый и неизведанный мир образовательной системы». Это я, если что, дословно вспомнил вчерашнюю напутственную фразу наставника, которую он произнес с крайне мерзкой предвкушающей ухмылкой.

И честно признаться, мне было боязно.

Причин для этого липкого тягучего страха, ворочавшегося в районе желудка, было более чем достаточно. Начиная с того простого факта, что я вообще впервые в своей жизни пойду в настоящую школу, и заканчивая тем, что со мной вместе, в одном классе, будет учиться Ингрид. И вот это последнее обстоятельство, мягко говоря, внушало мне серьезные опасения. Конечно, мы через многое прошли вместе, но ее характер от этого мягче не стал.

Я сидел на краю кровати, глядя на свои руки, и до сих пор не мог определиться со своими чувствами. Рад я тому, что буду учиться, или нет?

С одной стороны, это новые знания. Нормальные системные знания, а не обрывки информации, которые я когда-то жадно впитывал из старых книг благодаря старику Нумару. И возможно, новые знакомства.

А с другой… вряд ли хоть кто-то в этой элитной школе обрадуется моему присутствию. Я ведь кто? Бывший беспризорник. Грязный житель трущоб, который еще недавно дрался с кем попало за корку хлеба. А они? Они — дети богатых родителей, потомственные наследники рыцарей, влиятельные отпрыски церковников, чиновников и знати. У них родословные длиннее, чем список моих грехов. Как-то слабо верилось в их доброе отношение к парню с самого дна. Они чуяли таких как я за километр.

Но затем я мотнул головой, отгоняя эти мысли. С другой стороны, какого черта? Мне ли после всего того кровавого дерьма, что я пережил в Скрале, после столкновения с высшим демоном Буером, бояться заносчивых малолетних снобов? Кто они такие по сравнению с плотоядной нечистью или кровожадными тварями демонов? Да и статус мой кардинально изменился. Я теперь не просто сын обычного рыцаря, а официально признанный приемный сын самого Коммодора тринадцатого сектора Иллариона Тихона! А это вам не хухры-мухры. Правда, мой приемный отец сидел на этой высокой должности всего неделю, но звучало это всё равно чертовски солидно. И как на днях с жаром убеждала меня Ингрид, не только звучало, но и являлось реальной политической силой, с которой местной аристократии придется считаться.

С этими мыслями я тяжело поднялся и потянулся к приготовленной с вечера стопке новой одежды.

Только сейчас я сообразил, что в комнате слишком тихо. Я огляделся по сторонам, ища взглядом сотканную из дымки фигуру, но пустота спальни оставалась нетронутой. Дух пропал. Если раньше эта холодная сущность могла мысленно общаться со мной (или гордо молчать), когда ей того заблагорассудится, то теперь он точно так же поступал и со своим физическим воплощением. Причем, когда именно он решит появиться из астрала, чтобы помозолить мне глаза, а когда исчезнуть, знал только он сам. Никакой логики в его расписании я пока не уловил. Эгоист, он и есть эгоист.

Радостно смирившись с временным одиночеством в собственной голове, я оделся, умылся и спустился вниз, на первый этаж. Ноги сами понесли меня на запах — умопомрачительный аромат корицы, жареного бекона и свежезаваренного кофе, который плотным облаком висел в коридоре.

Я зашел на светлую просторную кухню.

— Доброе утро, — улыбнулся я, здороваясь с двумя пожилыми женщинами, которые уже вовсю суетились у плиты и большого дубового стола.

— Ох, Акиро, мальчик мой, проснулся! — тут же заворковала бабушка Дарья, наша необъятная и добродушная кухарка. Она проворно подхватила тарелку с пышным омлетом и водрузила ее передо мной, стоило мне только опуститься на стул. — Кушай, золотце, кушай! Тебе сегодня силы ой как понадобятся. В эту их школу голодным идти никак нельзя, мозги усохнут!

— Доброе утро, молодой господин, — сдержаннее, но с не меньшей теплотой в голосе поздоровалась бабушка Марта, строгая и подтянутая домработница, протиравшая полотенцем и без того блестящие чашки.

— Ой, вот что ты опять начинаешь! — добродушно отмахнулась бабушка Дарья кухонным полотенцем, будто отгоняя от себя назойливую муху. — Этот твой «молодой господин»… Совсем уже, старая, с катушек слетела. То таперича Тихона стала господином величать, то Акиро. Чего это с тобой, старая? Раньше гоняла его тудой-сюдой, а чо теперь случилось? Блинов, чо ли, объелась?

— А ты не лезь, куда не просят! — строго зыркнула на нее бабушка Марта. — Не твоего ума дело, как и кого я называю. Это только такие, как ты, из глубинки, не понимают, что и кому говорят. Тихон сейчас — это не старый пердун с бесполезными железками, а САМ, — она с гордостью и величием в голосе показательно подняла указательный палец вверх, — не кто-то там с бугра, а целый Коммодор! Это тебе не вареники на прокисшей сметане лепить. Тихон у нас теперь самый что ни на есть господин. Уважаемый человек, между прочим!

— Ой, да иди ты… Тоже мне, нашла уважаемого, — отмахнулась от нее бабушка Дарья, а после, обернувшись ко мне, добавила с безграничной теплотой в голосе: — А ты чего уши развесил? Кушай, солнышко, кушай.

Марта на это лишь согласно закивала головой: мол, слушайся старших, правы они.

Обе женщины относились ко мне с искренней, почти болезненной нежностью. И несмотря на то, что они прекрасно знали, откуда я родом и сквозь какой ад мне пришлось пройти, эти две добродушные бабули приняли меня как родного внука. И теперь они искренне, до дрожи в руках, переживали за мой первый выход в высший свет.

— Ты главное спину держи прямо, Акиро, — наставляла меня Марта, пока я с аппетитом уплетал омлет. — Эти аристократы, они ведь как волки. Чуть слабину покажешь, сутулиться начнешь, сразу засмеют. Но ты у нас парень видный, статный. Смотри им прямо в глаза!

— И не вздумай стесняться там кушать в столовой! — тут же встряла Дарья, подливая мне горячего чая. — Я тебе с собой таких пирожков с мясом напекла, закачаешься! Если кто будет задирать, ты им пирожок предложи. Глядишь, и подобреют.

— Дарья, ну какие пирожки? — возмутилась Марта, всплеснув руками. — Мальчику нужно авторитет зарабатывать, а не пирожки раздавать! Акиро, если кто-то из этих избалованных сынков рыцарей скажет тебе дурное слово, ты не молчи. Отвечай с достоинством. Только, ради Создателя… — она нервно оглянулась на дверь, понизив голос, — …не дерись там ни с кем, ладно? И духа своего не выпускай. Нам проблемы с городской стражей ни к чему. Господин Илларион только-только должность получил.

Я чуть не подавился куском бекона, но честно кивнул, пообещав не устраивать в школе кровавую бойню из-за косых взглядов.

В этот самый момент дверь на кухню со скрипом отворилась, и на пороге появилось нечто взлохмаченное. Это была Ингрид. Девушка выглядела так, будто всю ночь разгружала телеги с углем: глаза полузакрыты, рыжие волосы торчат в разные стороны гнездом, а на плечи криво накинут домашний халат.

— Утро… — вяло и хрипло буркнула она, шаркая тапочками по полу в сторону стола.

Она плюхнулась на соседний стул, невидящим взглядом уставилась на пустую кружку и громко зевнула. Дарья тут же бросилась наливать ей кофе. Ингрид лениво подперла щеку кулаком, и вдруг её мутный взгляд сфокусировался на больших настенных часах, висящих над кухонной дверью.

Секунда. Две. Глаза девушки комично расширились, остатки сна сдуло как ураганом.

— Ой! Да мы же опоздаем! — взвизгнула она так, что Марта выронила полотенце.

Ингрид молниеносным движением, которому позавидовал бы любой наемник, перехватила со стола булочку, в один глоток, обжигаясь, влила в себя половину чашки кофе и, сверкая пятками, умчалась в коридор, в сторону ванной комнаты. Только двери хлопнули.

Мы с бабушками переглянулись. Я пожал плечами и совершенно спокойно, не ускоряя темпа, продолжил доедать свой идеальный завтрак. Суета — удел слабых.

***

Закончив трапезу и поблагодарив Дарью с Мартой, я неспешно поднялся, закинул на плечо приготовленную сумку с тетрадями и вышел в гостиную.

И тут же замер на месте. У входной двери, нетерпеливо постукивая носком туфли по паркету, стояла Ингрид. Полностью собранная, причесанная волосок к волоску и идеально одетая. Как она умудрилась провернуть эту трансформацию за те пятнадцать минут, что я допивал чай — загадка, неподвластная моему пониманию. Видимо, это какая-то особая скрытая сила аристократок.

— Ну и долго тебя ждать? — обвинительно заявила девушка, застегивая ремешок на изящной туфельке. — Мы вообще-то опоздать можем! У нас первый день, а ты еле ползаешь!

— Если бы кое-кто не проспал, пуская слюни в подушку, то мы бы сейчас не спешили, — абсолютно спокойно возразил я, подходя ближе. — К тому же, судя по часам в прихожей, у нас еще куча времени. Идти всего ничего.

Она лишь фыркнула, поправляя воротник.

Мы вышли из дома, погрузившись в утреннюю прохладу города. На дворе стоял второй месяц осени — Жёлтень. Воздух еще не успел налиться зимней стужей, днем солнце грело вполне ласково, но по утрам уже становилось ощутимо прохладно. Деревья вдоль вымощенных камнем улиц сбросили зелень, нарядившись в золото и багрянец, а под ногами приятно шуршала опавшая листва.

Только оказавшись на улице, я наконец-то вспомнил о собственном внешнем виде. И быстро, как умел, рассмотрел себя со всех сторон. Вдруг чего забыл надеть? Или неправильно застегнуть. Заодно и сравнил свой внешний вид с нарядом Ингрид.

Честно говоря, я был удивлен тем, как сильно одежда способна менять восприятие человека. На Ингрид была форма нашей новой школы: темно-синяя юбка чуть выше колен в крупную складку, белоснежная блузка с аккуратным отложным воротником, поверх которой был надет приталенный темный жилет. На груди красовался небольшой, но яркий шейный платок, завязанный сложным узлом. На ногах — темные гольфы и лакированные туфли. Она выглядела строго, элегантно и до одури аристократично. И всё же, несмотря на этот лощеный вид, мое отношение к ней оставалось прежним: я видел в ней в первую очередь ту самую девчонку, с которой мы выживали как могли, проходя через ад и ужас, а не холодную и с виду отстраненную леди.

Сам я тоже преобразился до неузнаваемости. На мне сидели идеально выглаженные темные брюки, белая рубашка, строгий галстук, который я едва научился завязывать, и плотный качественный пиджак глубокого бордового цвета с вышитым на нагрудном кармане гербом учебного заведения. Уличный оборванец исчез, уступив место сыну коммодора. По крайней мере, внешне.

— И всё же, я не понимаю, — нарушил я тишину, пока мы сворачивали на широкий проспект. — Кто там вообще учится? Только знать или есть кто попроще?

— В основном да, — кивнула Ингрид, поправляя сумку на плече. — Дети знатных родов, наследники богатых торговцев, отпрыски потомственных рыцарей и высокопоставленных инквизиторов. Элита сектора, Акиро.

— Замечательно, — скривился я. — Просто чудесно. Но почему мы с тобой оказались в одном классе? Тебе же по статусу положено быть где-то там, среди самых сливок, а меня должны были засунуть в класс для отстающих или новеньких.

Ингрид хитро улыбнулась и скосила на меня глаза:

— Скажи спасибо моему деду и наставнику. Линберг лично настоял на этом. Знаешь, почему? Потому что меня попросили присмотреть за такой агрессивной бестолочью, как ты, чтобы ты в первый же день не устроил резню в коридоре.

— Очень смешно, — буркнул я. — Боюсь, проблема будет не во мне. Вряд ли другие ученики встретят меня с распростертыми объятиями и хлебом-солью. Они же меня живьем сожрут.

— Пусть только попробуют! — Ингрид внезапно остановилась, сжав кулачки, и в ее глазах полыхнула хищная решимость. — Они, конечно, попытаются тебя задеть, это факт. Знать обожает проверять на прочность чужаков. Но ты не переживай, Акиро. Я тебя защищу! Никто не посмеет тронуть моего напарника!

Я посмотрел на эту хрупкую, разодетую в юбочку и блузку девчонку, которая на полном серьезе собиралась заслонить меня грудью от целой толпы богатеньких снобов, и лишь недоверчиво хмыкнул. Звучало, конечно, пафосно, но я сильно сомневался, что в случае реальной травли ее слова не разойдутся с делом. Политика — вещь грязная, а школа знати — это политика в миниатюре.

Остаток пути мы провели, обсуждая мелкие организационные детали, но чем ближе мы подходили к пункту назначения, тем реже я вставлял свои комментарии. Мое внимание было полностью поглощено открывавшейся картиной.

Улица плавно расширилась, переходя в вымощенную светлым камнем просторную площадь. А за ней возвышалось то, что мне предстояло называть школой.

Это был даже не дом, это был настоящий дворец. Территорию учебного заведения опоясывал высокий забор из кованой стали с витиеватыми узорами, а вход преграждали массивные распахнутые настежь ворота, украшенные бронзовыми гербами. За воротами начиналась широкая аллея, обсаженная высокими раскидистыми деревьями, листья которых сейчас полыхали всеми оттенками красного и желтого.

Аллея вела к главному зданию — колоссальному четырехэтажному строению из светлого камня с огромными стрельчатыми окнами, лепниной на фасаде и высокой башней с часами, увенчанной острым шпилем. На идеально ровных газонах журчали декоративные фонтаны. Всё здесь кричало о богатстве, традициях и непоколебимом статусе.

Мы с Ингрид остановились в десятке метров от ворот, вливаясь в поток других учеников. И вот тут-то мои худшие опасения начали подтверждаться.

Площадь перед школой была запружена дорогими экипажами, роскошными каретами, запряженными породистыми лошадьми, и личными слугами, суетящимися вокруг своих юных господ. Ученики, одетые в такие же формы, как и у нас, выходили из экипажей, и каждый их жест был пропитан нескрываемым высокомерием.

Я смотрел на их лица. Ровные осанки, вздернутые подбородки, холодные оценивающие взгляды, скользящие по окружающим. Парни с идеальными прическами небрежно бросали сумки своим слугам. Девушки стайками щебетали, прикрывая рты изящными веерами, но при этом цепко сканировали каждую проходящую мимо соперницу.

Они выглядели именно так, как я себе и представлял детей знатных особ. Сытые. Заносчивые. Уверенные в своей абсолютной безнаказанности и превосходстве.

И внезапно на меня накатило мощнейшее чувство дежавю. Я замер, чувствуя, как похолодели кончики пальцев. Я уже видел эти взгляды. Я уже видел это поведение. Точно так же, с такой же брезгливой надменностью, на меня смотрели другие претенденты на ученичество у Линберга. Те самые холеные детки аристократов, которые смеялись над моими познаниями, когда мы только прибыли на отбор.

Где они сейчас? Вернулись домой, сдавшись без боя. А если бы остались, то сейчас бы лежали в сырой земле Скрала. Разорванные демонами, сошедшие с ума от страха, выпотрошенные собственными амбициями и неспособностью выжить за пределами своих уютных особняков. Та мясорубка пережевала и выплюнула бы их, не поперхнувшись ни их родословными, ни их деньгами.

Я глубоко вдохнул прохладный воздух, чувствуя, как за спиной, где покоился мой меч в ножнах, слабо пульсировала энергия духа. Губы сами собой растянулись в хищной кривой усмешке.

Пусть смотрят. Пусть задирают носы. Если они думают, что уличный мусор будет прятаться по углам, их ждет очень большое разочарование. Я прошел через настоящий ад, и эта школа из белого камня точно не станет моей могилой.

— Идем? — Ингрид тронула меня за локоть, выводя из оцепенения.

— Идем, — спокойно кивнул я, шагнув за кованые ворота. — Пора грызть гранит науки. Главное, зубы не сломать.

Глава 3

Внутри школа оказалась еще более здоровенной и подавляющей, чем снаружи. Высоченные потолки, длинные коридоры, застеленные дорогими коврами, которые полностью скрадывали шаги. И запахи тут были особенные. За последнее время, которое я прожил в доме Тихона в престижном районе, я уже успел подзабыть трущобную вонь сточных канав, сырость подворотен и гарь нищих кварталов. Мой новый дом пах чистотой, хорошим табаком приемного отца и свежей выпечкой. Но здесь, в этих стенах из белого камня, воздух был совсем другим — приторным, чужим. Пахло воском для паркета, мелом, чистой бумагой и запредельно дорогими духами, от которых у меня сразу зачесалось в носу. Как сказал однажды мой бывший наставник: «Чем сильнее вонь, тем дороже духи». Теперь я полностью осознал истину его слов.

А еще в голове было непривычно, даже пугающе тихо. Мой бестелесный сожитель, который с самого утра трепал мои нервы своими саркастичными комментариями, внезапно заткнулся и пропал. Спрятался в своей изнанке реальности и носа не казал. С одной стороны, скатертью дорожка, хоть никто не зудел в уши. А с другой, без его невидимого присутствия, которое уже успело стать чем-то вроде радара, я чувствовал себя в этой школе как слепой котенок. Будто у меня отобрали оружие.

Хотя главной моей бедой сейчас были даже не бесконечные коридоры, а чертова школьная форма.

Как только Тихон официально сделал меня своим сыном, все мои старые уличные лохмотья отправились прямиком в прошлое. Меня одели в нормальные новые вещи. К хорошим штанам и чистым легким рубашкам, в которых я тренировался на заднем дворе, я привык быстро. Они были удобными и не мешали двигаться. Но этот парадный бордовый пиджак и плотная удавка-галстук казались мне изощренным орудием пыток. Накрахмаленный воротник рубашки безжалостно тер шею при каждом повороте головы. Жесткие плечи пиджака сковывали движения так, что я даже руки нормально развести не мог. Я привык к свободе, к тому, что в любой момент нужно быть готовым уклониться от удара или рвануть с места. А в этом дорогом безобразии я чувствовал себя набитым соломой чучелом. Случись сейчас драка, меня прирежут прежде, чем я успею замахнуться.

Пока мы шли к классу, я то и дело дергал воротник, пытался хоть немного ослабить галстук, который, казалось, перекрывал мне воздух, и постоянно поправлял полы пиджака, которые упрямо топорщились. Спину-то я держал прямо — старый Аскольд вбил в меня эту привычку палкой на тренировках — но руки жили своей жизнью, постоянно пытаясь одернуть жмущую ткань. Любой внимательный человек с первого взгляда понял бы: этот парень хоть и одет дорого, но к официальным мундирам вообще не привык и чувствует себя в них как дикая лошадь под седлом.

Мы с Ингрид остановились перед тяжелой дубовой дверью с блестящей латунной табличкой «Класс 4-Б». Подруга покосилась на меня, тяжело вздохнула, шлепнула по руке, которой я опять полез чесать шею под воротником, и уверенно толкнула створку.

Комната была огромной и светлой. Окна от пола до потолка, три ряда новеньких блестящих парт. Когда мы вошли, гул мгновенно стих. Двенадцать пар глаз уставились на нас как по команде. Я быстро прикинул расклад: шесть парней и шесть девчонок. С нами вместе будет четырнадцать человек. Как-то маловато для класса. Или это суть элитной школы? Наверное так и есть.

Тяжелая тишина повисла в воздухе. Я кожей почувствовал оценивающие холодные взгляды. Смотрели высокомерно, с прищуром. Эти богатенькие детки прекрасно знали, кто мы такие, слухи в их кругах расходятся быстро. К Ингрид у них вопросов не было. Дочь капитана инквизиции — это сила, это статус, тут всё понятно. А вот на меня они смотрели с откровенным пренебрежением. Сын самого Коммодора рыцарей тринадцатого сектора Иллариона Тихона! Звучало-то громко. Да только для этих потомственных снобов мой отец был просто удачливым выскочкой. Человеком без знатной родни, которому просто крупно повезло занять высокую должность, когда после недавней неразберихи на границе полетели головы прежних начальников. А раз Тихон для них — случайный назначенец, то и его сын — точно такой же выскочка, которому купили место в элитной школе. О том, что я вообще-то приемный, никто из них, слава богам, пока не знал, но моя дерганая манера постоянно поправлять непривычный мундир явно добавляла им пищи для ума. Мол, одели парня за счет казны, а манерам научить забыли.

Но самым опасным человеком в комнате были не эти расфуфыренные детки. У классной доски стояла женщина. На вид ей было под сорок, но держалась она так прямо и жестко, будто вместо позвоночника у нее был стальной штырь. Строгий темно-серый костюм сидел на ней без единой складочки. Волосы стянуты в идеально гладкий тугой узел на затылке. А в глазах такой ледяной холод, что меня невольно пробрало. Я таких людей знал по улицам. Они не кричат и не машут кулаками. Они ломают людей одним лишь взглядом.

— Проходите и занимайте свободную парту в третьем ряду, — голос у неё был как щелчок хлыста. Ровный, четкий. И уже повернувшись в сторону всего класса, добавила. — Что же, придется повторить. Меня зовут Валерия Павловна Власова. Я ваш новый классный руководитель и преподаватель истории Гадара. В моем классе не терпят опозданий, лени и глупости. Надеюсь, мы поняли друг друга.

— Да, Валерия Павловна, — слаженным послушным хором отозвались ученики.

Мы с Ингрид пошли по проходу между рядами. Пиджак предательски жал подмышками. Я краем глаза заметил, как холеный парень с первой парты, с золотой заколкой на галстуке, прикрыл рот рукой, скрывая насмешливую ухмылку, и что-то шепнул своему соседу. Тот тоже презрительно улыбнулся. Ну да, ухмыляйтесь. Посмотрел бы я на ваши улыбочки там, на границе, когда земля под ногами ходуном ходила от шагов орды нечисти.

Мы сели за парту в самом конце. Учительница сухо стукнула указкой по столу, и начался первый урок. История.

Она заговорила о прошлом нашего тринадцатого сектора. О том, как строились первые заставы, как доблестные рыцари защищали границы от порождений нечисти. Говорила складно, слова лились красиво, как по писаному. Вот только я слушал её правильную речь, и у меня внутри всё сжималось от глухого раздражения. Она рассказывала о войне с нечистью так, будто это была легкая прогулка. Благородные подвиги, блестящие доспехи, чистые победы… Эта женщина с идеальной прической в жизни не видела, как одержимый рвет зубами человеческое горло. Не знала, как воняют горелая плоть и первобытный страх. Для нее всё это было лишь строчками в умных книгах. И для этих двенадцати сынков и дочек знати тоже. Они сидели с идеальными осанками, аккуратно макали перья в чернильницы и даже не догадывались, какая кровавая пасть дышала им в затылок за стенами их красивого безопасного мирка.