Ноктюрн для призрака

Меня никогда не интересовала работа папы, а он это понимал и не пытался меня ничему научить.

Сейчас же, растерянная и потерянная, я стояла в магазине «Наследие Малькольма». Понятия не имела, что делать дальше, как не предать память отца и удержать это хрупкое наследие. Мне казалось, что я несу только беды.

«Наследие Малькольма»… Даже само название звучало как укор, ведь из всего рода осталась только я. Маленькая и глупая девчонка.

Хрустальные люстры роняли свет на бархатные подставки, демонстрирующие фамильные драгоценности. Каждый бриллиант блистал, словно осколок звезды, и я, глядя на них, видела только отражение своей собственной растерянности.

Аромат дорогих духов, которым всегда пахло от отца, теперь казался ядом. Всё здесь кричало о нём, о его таланте, о его отсутствии.

С трудом пробираясь сквозь строй безупречно одетых консультантов, увидела Дариуса Брукса – бессменного администратора отца.

Его лицо, украшенное морщинами, было для меня очень родным. Глубоко посаженные глаза, обрамлённые густыми поседевшими бровями, излучали спокойствие и понимание.

Помню, когда я была младше, он часто играл со мной и следил, чтобы я не попала в неприятности, когда приходила к занятому отцу на работу.

Это было давно.

На нём был безупречно скроенный твидовый костюм, слегка поношенный, но сохранивший аристократический лоск. Жилет, застёгнутый на все пуговицы, скрывал под собой, наверное, немало тайн.

Всегда считала его умным и загадочным человеком.

Из кармана его пиджака выглядывала золотая цепочка карманных часов, мерное тиканье которых, казалось, отсчитывало не только время, но и мудрость прожитых лет.

Я вспомнила, как отец подарил ему эти часы шесть лет назад, мы вместе выбирали их в каталоге.

Дариус Брукс был воплощением ушедшей эпохи, хранителем традиций и живым свидетелем взлётов и падений семьи Малькольм. Он был не просто консультантом, а скорее мудрым наставником, способным одним взглядом проникнуть в самую душу и найти слова утешения и поддержки в самый трудный момент. Его присутствие в этой пропитанной горем и воспоминаниями комнате было успокаивающим.

Сейчас же его лицо, обычно приветливое и спокойное, искажала тревога. Он аккуратно подошёл ко мне.

– Виолетта, я так вам сочувствую, – прошептал он, беря мою руку в свои прохладные морщинистые ладони. – Ваш отец… Он был великим человеком. И теперь…

Он замолчал, не в силах подобрать слова.

Я устала от этой фразы и испытывала раздражение, слыша её от неблизких для семейства людей. Они говорили это лишь из вежливости. Но после слов старика я ощутила всю его искренность, и мне стало легче.

– Господин Брукс, скажите мне честно, – мой голос дрожал, – что мне делать? Я совершенно не понимаю, как управлять всем этим.

В его глазах отразилась боль, словно он чувствовал мою утрату как свою собственную.

– Знаете, вы больше похожи на своего отца, чем думаете. У вас его интуиция, его доброта. Не пытайтесь вести дела, если вам это неинтересно. Живите для себя, а не для ушедших душ.

Крепко сжала его руку, чувствуя, как сквозь мёртвый холод отчаяния пробивается росток благодарности. Может, не всё потеряно.

Всё потеряно. Я совершенно не представляю, как удержать на плаву отцовский бизнес! Запертая в его кабинете, утопая в ворохе бумаг, с отчаянием вглядывалась в отчёты и договоры, но в голове лишь гудела пустота.

Как папенька со всем этим справлялся?

И словно этого было мало, этот мерзкий Томас Воклер осмелился прислать свадебные планы, требуя немедленного обсуждения! Свадьба… Может, сорвать её? Лично я давно мечтала разбить огромное самомнение этого индюка.

Измученно опустив голову на стол, погрузилась в пучину мрачных раздумий. Светский сезон… приближается. Теперь мне, а не маме предстоит организовывать эти бесконечные мероприятия.

Горечь и безысходность вырвались наружу тихим, полным отчаяния стоном:

– Как же мне вас не хватает…

Слёзы иссякли, но боль и тоска, казалось, навеки поселились в моём сердце. Спустя целую вечность отчаяния и одиночества тишину пронзил робкий стук в дверь. Я подняла голову, в последний раз надеясь на чудо, и встретилась взглядом с Гарриетт.

Спасение от муторной работы!

Я засияла.

Гарриетт, моя верная служанка с копной непокорных кудрей, вошла неслышно. В её глазах плескалось сочувствие, она, как никто другой, понимала, как мне тяжело. Ведь именно она таскала мне сюда литры кофе и микстур от мигреней, которые у меня недавно появились.

– Госпожа, к вам господин Дюбуа. Говорит, давний партнёр вашего отца по ювелирному делу. Приехал из самой Вальтории.

Вальтория? Отец? Слова отозвались эхом в пустой комнате, словно насмешка. Хотелось завыть волком и уехать куда подальше, желательно в место без навязчивых людей, но никак не работать.

Гарриетт подбадривающе погладила меня по плечу.

– Он ждёт в гостиной. Говорит, у него есть какое-то… предложение.

Предложение? Глаза мои закатились к потолку. О, эти непрошеные визитёры, мужчины, связанные с делами отца, неизменно являющиеся с пустыми, никчёмными проектами! Как же они утомили.

С трудом поднявшись, последовала за Гарриетт.

В гостиной, у камина, стоял высокий, статный мужчина. Элегантность его фигуры обличала давние годы процветания.

– Леди, – произнёс он с мягким, едва уловимым акцентом, – я Жан-Люк Дюбуа, старый друг и коллега вашего отца.

Холодно кивнув, я опустилась на диван. Ага, старый друг. Впервые вижу и слышу о нём.

– Переходите к делу, раз уж осмелились явиться без приглашения.

Мужчину, казалось, это ничуть не смутило. Мягкая усмешка тронула его губы.

– Сразу видно деловую хватку старого Дэниела. Он лично обучал вас искусству бизнеса?

Внутри вскипела волна гнева. Что за наглость! Ворваться в мой дом и теперь ещё и говорить об отце? Но Жан-Люк, словно прочитав мои мысли, тут же сменил тон.

– Я вижу, как падают продажи ваших магазинов. Вы не справляетесь, леди.

Он смеет упрекать меня? К чёрту светские приличия! Яростно вскочив, я сжала кулаки до побелевших костяшек. И плевать, что напишут в газетах! Пусть кричат заголовки: «Дочь и наследница рода Малькольм избила вальторийского предпринимателя в собственном поместье!»

Он же, словно каменный истукан, с непроницаемым спокойствием наблюдал за моей вспышкой гнева.

– Продайте бизнес, леди.

Что? Что он сказал?

Слова Жана-Люка, словно удар грома, оглушили меня. Продать? Предать память отца? Нет, этого не может быть! Ярость клокотала внутри, затмевая разум. Но сквозь пелену гнева пробилась тонкая нить отчаяния.

Он прав. Я не справляюсь.

Бизнес рушится как карточный домик, погребая под обломками мои надежды и будущее.

– Я предлагаю вам крупную сумму, леди Малькольм, – продолжил Дюбуа, словно не замечая моего душевного смятения. – Достаточную, чтобы вы могли жить безбедно до конца своих дней. И в качестве бонуса я готов предложить вам партнёрство. Вы будете получать немалые выплаты, процент от прибыли. Разумеется, всю основную работу и управление бизнесом возьму на себя я.

Слова Жан-Люка звучали как отличный план. Но я сомневалась. Буду ли я эгоисткой, если подумаю о себе? В голове всплыли слова господина Дариуса.

Посмотрела в глаза Жан-Люка, пытаясь разгадать истинные намерения, но увидела лишь расчётливую деловитость. И всё же я не могла отбросить эту возможность.

С тяжёлым сердцем, полным горечи и разочарования, я произнесла:

– Я согласна.

Мой взгляд был прикован к пианино. Три долгие, мучительные недели я избегала его, словно прокажённого. Прикоснуться к клавишам значило выпустить на волю бурю чувств, с трудом загнанную вглубь. Я боялась, что хрупкая плотина моей сдержанности рухнет под первым же аккордом, обнажив всё.

Пальцы невольно потянулись к чёрной лакированной поверхности. Холод дерева отозвался ледяным покалыванием в кончиках пальцев. Я провела рукой по крышке, словно гладя уснувшего зверя. Зверя, который прежде был моим другом, моим утешением, моим собеседником в ночной тишине. Инструментом, через который лилась моя душа.

Которая сейчас еле живая копошилась внутри меня.

Вздох. Резкий, судорожный. Как будто вырвали кусок лёгкого. Я села за пианино. Пальцы дрожали, отказываясь повиноваться. На секунду я закрыла глаза, пытаясь унять дрожь, собрать себя по кусочкам. Вспомнить мамины руки, папину улыбку, их взгляды, полные нежности, когда они слушали, как я играю.

Робкий аккорд. Тихий, неуверенный. Он эхом разнёсся по комнате, нарушая звенящую тишину. Аккорд перерос в мелодию. Сначала неуверенную, сбивчивую, полную боли и печали. А затем, постепенно набирая силу, превратился в отчаянный крик души.

Музыка лилась из меня потоком слёз. Каждая нота – это осколок моего сердца, вырвавшийся наружу. Я играла, не обращая внимания на боль в пальцах, на застывшие слёзы на щеках. Я играла, пока не иссякли силы. И только тогда я склонилась над клавишами, позволяя музыке унести меня в мир воспоминаний, в мир, где мы были вместе.

Я рвано дышала, тело била дрожь. Снова этот приступ… Желание провалиться сквозь землю, раствориться в небытии. И тут неожиданно раздался насмешливый голос за спиной:

– Ох, дорогая Виолетта, ты всё ещё тешишь себя этим нелепым хобби.

Внутри всё оборвалось. Дышать стало мучительно, словно в лёгких оказывался не воздух, а смог. Обернувшись, я увидела Томаса Воклера. Рыжий, лоснящийся от самодовольства ублюдок взирал на меня своими поросячьими глазками, словно я – вещь, его собственность.

За его спиной я увидела бегущую Гарриетт с охраной. Подняла руку, останавливая их. Не сейчас…

– Томас, какого чёрта ты забыл в моём доме?

Мужчина самодовольно ухмыльнулся и начал надвигаться, словно голодный хищник.

– А ты всё такая же дикарка. Я пришёл, потому что ты игнорируешь мои письма.

Я смотрела на него, скованная холодом, забыв о том, что щёки пылают, а на лице застыли слёзы. Он же, казалось, даже не замечал моего состояния.

– Ты ведь знаешь, что произошло в моей семье…

Голос дрожал от подавленной ярости. Знал! И даже не удостоил своим присутствием на похоронах!

Томас равнодушно пожал плечами и вальяжно опустился на диван, где всегда сидел мой отец. Мерзавец, словно хозяин этого дома, закинул ногу на ногу. Осквернил память папы!

– И что? Это не повод игнорировать своего будущего мужа.

Ярость волной захлестнула сознание, оставив лишь пелену ненависти.

– Ты… ты мерзкий сукин сын!

Я взлетела с места, как сорвавшаяся с цепи фурия. Не помнила себя, не осознавала. Была лишь животная злоба. Помню, как мои тонкие, но сильные кулаки обрушивались на его лицо, как меня пытались оттащить. Ощущала чужую кровь, бьющую фонтаном из его разбитого носа.

Крепкие руки охраны оторвали меня от него, а успокаивающий голос Гарриетт едва доносился сквозь шум в ушах. Томас вскочил с дивана, брызжа слюной:

– Ты сумасшедшая сука! Совсем с катушек слетела!

И, словно крыса, сбежал прочь.

Гарриет крепко обняла, прижимая к себе, словно маленького ребёнка. Я уткнулась лицом в её плечо, позволяя рыданиям вырваться на свободу. Они душили изнутри, разрывая на части.

Сдерживаться больше не было сил. Я не хотела, не могла больше контролировать себя.

Как он посмел? Как он вообще посмел войти в этот дом, осквернить его своим присутствием? Здесь каждый уголок пропитан любовью, памятью о моих родителях. Он же принёс лишь грязь. Его слова как яд, разъедающий изнутри. Будущий муж… даже мысль об этом вызывала тошноту. Он видел во мне лишь выгодную партию, средство для достижения своих целей. Ему плевать на мои чувства, на мою боль.

Я отстранилась от Гарриетт, взглянула на свои дрожащие руки, испачканные кровью этого… придурка.

– Даже кровь его выглядит омерзительной.

Разумеется, наутро газетные заголовки вопили о моём помрачившемся рассудке, вызванном утратой родителей. Я равнодушно усмехнулась, просматривая газетную полосу. Меня забавляло, что я думала о кричащем заголовке именно тогда, когда пришёл Жан-Люк.

Как ни странно, но я была удовлетворена своим поступком. Осознание того, что я сломала нос этому козлу, доставляло мне блаженное удовольствие.

Но, как и ожидалось, тень слухов легла не только на меня, но и на поместье: репутация моя была безнадёжно загублена. И пусть слуги, знавшие истинное положение вещей, хранили молчаливую верность, светское общество, словно стая голодных гиен, готово было разорвать меня на части.

Приглашения на балы и рауты иссякли, двери салонов и чаепитий захлопнулись передо мной. Отрадой было лишь одно: дело отца – в надёжных руках. Жан-Люк, судя по отчётам, и впрямь приумножил доходы.

Потягивая чай в гостиной, я размышляла о путях дальнейших. Хотелось отдохнуть где-то далеко. Может быть, уйти в лес и стать отшельником?

Словно в ответ на мои мысли возникла Гарриетт, держа в руках небольшую коробку.

– Госпожа, констебль передал вам уцелевшие вещи ваших родителей, найденные на месте трагедии.

Превозмогая боль, я приняла коробку. Кивнув служанке, давая понять, что хочу побыть одна, я открыла её.

Внутри лежали немногочисленные вещи: монетница отца, сломанные часы матери, её любимый шёлковый платок и небольшая, исписанная рукой папы записная книжка. Сердце забилось с сумасшедшей скоростью. Осторожно открыла книжку, стараясь не повредить страницы.

Записи в дневнике представляли собой хаотичный калейдоскоп: цифры, имена, короткие фразы обрывались на полуслове, словно внезапно прерванные. Из глубин дневника небрежно выглядывал конверт – письмо с завещанием. Сердце подсказало, что это ключ. Вскрыв печать, увидела знакомый почерк. Поместье Эвермур… то самое родовое гнездо, доставшееся отцу в наследство от дальней родни, то самое место, куда они направлялись в роковой день аварии.

– Поместье Эвермур…

Идеальное убежище. Маленький неизвестный остров, незнакомые люди и тишина. Это шанс исчезнуть, спрятаться от Томаса, от светских сплетен, от собственного отчаяния. Но что, если остров окажется хуже? Что, если я променяю золотую клетку на каменный мешок? Комкая в руке завещание, я осознала: теперь я – его полноправная владелица.

– Гарриетт, собирай мои вещи, – сказала я, и голос мой звучал ровнее, чем я чувствовала. – Я отправляюсь в Эвермур.

Потому что другого выхода у меня нет.

Поднятая суета вокруг моего отъезда казалась чрезмерной: за поместьем и слугами приехала присматривать тётушка Джози, а Гарриетт закатила настоящую истерику, умоляя не покидать дом. Но вот после двух дней тряски в карете и практически недели мерного покачивания на корабле я наконец-то прибыла на место. Встречай меня, остров Дальри.

Глава 2

Вещей я взяла немного, наивно полагая, что в городе смогу раздобыть всё необходимое. Но какое же горькое разочарование пронзило меня, когда, подплывая к острову, я увидела город, словно сошедший со страниц мрачного готического романа.

Хоть какие-нибудь лавки там вообще найдутся?

Пять дней корабельной качки убедили меня в одном: я ненавижу корабли. Это было моё первое плавание, и меня нещадно укачивало. К моему счастью, корабль оказался вполне неплохо обустроенным, а каюта – на удивление комфортной. Все пять дней я тщетно пыталась не умереть от мигрени и тошноты, а в моменты затишья старалась извлечь из себя хоть одну ноту для новой композиции и перенести её на бумагу. Но музы мои, видимо, умерли вместе с родителями.

Порт встретил меня свинцовым небом и промозглым ветром. Я окинула взглядом окрестности.

Скрипучие, покосившиеся домишки Дальри жались друг к другу, их кривые крыши, похожие на переломанные зонтики, нависали над узкими, извилистыми улочками, заставляя чувствовать себя муравьём, затерявшимся в лабиринте.

М-да, Далиан казался просто райским местечком по сравнению с этой адской глушью.

По коже пробежали мурашки. Крепче сжав ручку чемодана, двинулась дальше.

Доски причала, заросшие склизкими водорослями, будто стонали под ногами. Мне казалось, они умоляли избавить их от вечного мучения.

В гавани плескалась мутная, чернильная вода, в которой, словно в кривом зеркале, отражались силуэты кораблей с мачтами-паутинами.