Ноктюрн для призрака

Сения Мур

Ноктюрн для призрака

© Мур С., 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Для всех, кто верит в неслучайность встреч, кто чувствует связь душ и кто знает, что рядом всегда струится невидимая нить, дарующая силу

Пролог

Я стояла перед заброшенным зданием. Холодный ветер пронизывал до костей, словно пытался прорваться сквозь слои одежды. По коже пробежали мурашки, вынуждая плотнее закутаться в пальто. Я принюхалась: ветер нёс с собой не только запахи прелой листвы и сырой земли, но и какой-то странный, едва уловимый аромат ладана и… гнили.

Особняк Эвермур возвышался передо мной. Если бы мне кто-то сказал, что он мрачноват, я бы истерически захохотала. Мне хватило одного взгляда, чтобы захотеть унести отсюда ноги, бежать не оглядываясь. Казалось, будто сама природа отвернулась от него, оставив голые ветви деревьев царапать своими когтями и без того потрескавшиеся стены. Камень, из которого он был построен, почернел от времени и сырости, местами порос мхом и лишайником.

Высокие стрельчатые окна казались живыми, глядящими на меня с укором и предостережением. Они были местами заколочены досками, которые не давали заглянуть внутрь, а в тех, где виднелись стёкла, отражалось лишь мутное небо. Наверное, когда-то сквозь эти окна проникал солнечный свет, озаряя балы и званые вечера. Теперь же в них поселилась лишь вечная тьма.

Кованые ворота, ведущие на территорию поместья, покосились и заржавели. Было видно, что когда-то они были украшены сложным орнаментом, но сейчас от него остались лишь обломки, переплетённые с диким виноградом. Лоза, словно змея, обвивала решётку, пытаясь задушить её в своих объятиях.

Над входной дверью, полускрытой в тени высокого крыльца, виднелась выщербленная каменная табличка с гербом семьи Эвермур. На ней был изображён ворон, сидящий на черепе. Жуткое зрелище. Не удивлюсь, если герцог, живший здесь прежде, был проклят задолго до убийства своей супруги. Я поморщилась и отвернулась. Мне почудилось, будто ворон смотрит прямо на меня, словно знает, что я здесь чужая, что я потревожила его вечный сон.

Как же моя жизнь пришла к этому?

В груди свинцом разливалась тоска. А ведь всего несколько дней назад всё было иначе.

Обычный субботний вечер. Я сидела за своим любимым пианино в главном зале. Сколько мелодий было сыграно моими пальцами на этих клавишах – не счесть.

Музыка – моя жизнь, мой воздух.

С детства я слышала от семьи, что наделена талантом. Возможно, это прозвучит самодовольно, но это знание всегда жило внутри. Когда я была младше, то мечтала профессионально выступать на большой сцене и собирать толпы восторженных слушателей, но, к великому сожалению, я родилась женщиной. А женщина-музыкант в наше время – почти позор. Играть дома? Пожалуйста. Играть в салоне во время приёма гостей? Разумеется. Но быть музыкантом – нет.

Пальцы аккуратно и нежно нажали на клавиши.

Первые аккорды ноктюрна № 2 Фридерика Шопена полились по комнате, словно шёпот ветра в ночном саду. Закрыв глаза, я позволила музыке унести меня в мир грёз и печали.

Каждый звук был вздохом моей души, каждая нота – каплей тоски по несбыточному.

Пальцы легко скользили по клавишам из слоновой кости, переплетаясь в сложной мелодии.

Шопен понимал женскую душу, как никто другой. Его музыка была признанием в чувствах, которые я никогда не смогла бы выразить словами.

Я ощущала, как горечь обиды и смирение переплетаются в сердце. Быть женщиной – значит быть лишённой возможности полностью раскрыть свой талант, жить в тени мужского мира. Но музыка – единственная свобода. В ней можно быть какой угодно: страстной, сильной, нежной, любящей… Мелодия лилась, захватывая своей красотой и печалью. Мне почудилось, будто маменька и папенька замерли, слушая. Наверное, даже они в глубине души понимали, что это не просто развлечение, а самый настоящий крик души.

Дыхание перехватило, а взгляд ещё несколько долгих минут, словно приклеенный, изучал собственные пальцы. Сегодня я дала слабину, поддалась буре эмоций. И всё из-за чего?

Несколько дней назад мой жених, чёртов Томас Воклер, изрёк: «Музыка – занятие для мужчин, как, впрочем, и всё остальное. Твоё дело быть красивой. Не понимаю, для чего так из кожи вон лезть».

До сих пор помню его сальную ухмылку и похотливый взгляд, скользнувший по груди, едва прикрытой декольте. Как же я жалела, что не могла влепить ему пощёчину прямо на балу. Эти правила, заставляющие быть милой куколкой, выводили меня из себя. От одной только мысли, что в моей жизни всё так и останется, зубы сводило.

Маменька аккуратно подала голос, вырвав из бури мыслей. Она всегда умела деликатно выводить меня из водоворота мыслей, в который так легко было погрузиться. А находиться в своей голове я любила часто.

– Ветта, ты уверена, что справишься без нас?

Я перевела взгляд – мои зелёные глаза встретились с абсолютно такими же. Смоляные, безупречно уложенные волосы обрамляли лицо матери с тонкими, аристократическими чертами. Кожа, бледная, как лунный свет, делала её похожей на девушку с полотна старинного мастера.

Её красота всегда вызывала восхищение.

Нахмурив тонкие брови, я попыталась уловить, о чём речь. В голове царил хаос, но постепенно я вспомнила. Завтра утром они с отцом отбывают на остров Дальри.

– Кстати, а где именно находится этот Дальри? – спросила я, запоздало понимая, что до сих пор не поинтересовалась этим.

Матушка едва заметно пожала плечами, поправляя кружевной воротник:

– Где-то в северных водах, милая. Какой-то клочок земли, доставшийся в наследство твоему отцу от дальнего родственника. Честно говоря, я и сама толком не знаю. Папенька не любит об этом говорить.

Ответ показался мне смутным, но я не стала настаивать. Мысли вновь возвращались к Томасу и моей проклятой участи.

– Да, справлюсь. Что со мной может случиться?

Я еле сдержала порыв закатить глаза. Мне уже двадцать, через пару месяцев я стану женой этого ублюдка Томаса, а родители всё ещё относятся ко мне как к ребёнку. С тихим скрипом я отодвинула банкетку.

Отец сидел с непроницаемым лицом, уткнувшись в газету. Словно он не делал этого на протяжении всего дня. Иногда мне казалось, что он просто хотел выглядеть серьёзным и занятым, чтобы матушка лишний раз его не дёргала.

Шустро приблизившись к родителям, я обняла их, невесомо коснувшись щекой сначала матери, а затем и отца. Папенька оторвал свой холодный взгляд от газетных строк, и в его глазах мелькнуло тепло. Он погладил меня по плечу.

– Мы уедем в четыре утра. Пожалуйста, не нарушай свой режим и не провожай нас. Напишем письмо, как только доберёмся до острова.

Кивнула – непослушная прядь чёрных волос упала на глаза, и я небрежно смахнула её.

– Хорошо. Будьте осторожны в пути.

Вечер тянулся медленно, словно патока. Пришлось бродить вдоль высоких окон, за которыми простирался ухоженный сад, уже тронутый осенней позолотой. Луна, полная и яркая, заливала пространство мягким, прозрачным светом.

Родители ещё не уехали, а в груди уже поселилась дикая тоска.

Взгляд зацепился за таракана, ползущего по подоконнику – мерзкого и жалкого. Мысли вновь вернулись к Томасу. Неужели придётся предать мечту о музыке ради его богатства и положения в обществе? К горлу подкатил ком тошноты. Даже ещё не став его женой, я уже чувствовала себя птицей, посаженной в золотую клетку. Красиво, удобно, но свободы нет.

Чувствуя досаду, я поднялась в свои покои. Дверь открылась, и меня захлестнула тоска. Скоро мне предстояло покинуть это место.

Взгляд скользнул по родным покоям. Первым делом – по высоким потолкам, украшенным лепниной, знакомой с детства. Затем перешёл на стены, обитые гобеленами с изображением сцен охоты – немного старомодно, но любовь к ней привил отец. Каждую осень приходилось хвостиком увязываться за ним и его коллегами, чтобы пострелять. Приятные воспоминания, хоть маменька и не одобряла, твердя, что нужно изучать вышивку на занятиях с мадам Ривер, а не бегать по лесу с окровавленной тушкой зайца. Я всегда была странным ребёнком.

Окна, высокие и узкие, были затянуты плотными бархатными шторами цвета бургундского вина. Отодвинув одну из них, впустила внутрь робкий свет луны. Сад за окном утопал в осенних красках, его увядающая красота успокаивала и навевала лёгкую грусть.

Почему-то хандра в последнее время стала частой гостьей.

В центре комнаты возвышалась огромная кровать с балдахином, завешенным кружевным пологом. Казалось, что она помнит не одну сотню снов. Прикосновение к тяжёлому бархатному покрывалу оказалось мягким и тёплым. Вздрогнула, когда в голове возникла картинка: я в постели с этим отбросом Томасом.

Поморщилась. Так скоро и морщины появятся.

Рядом с кроватью стоял изящный туалетный столик с зеркалом в позолоченной раме. На нём – серебряный набор для умывания и флакон с моими любимыми духами, цветочно-цитрусовыми. Маленькая, но приятная деталь. Эти духи привёз отец из одной из своих командировок. В памяти всплыло, как подруги на балу завидовали, когда я с гордостью рассказывала о папиной покупке. В углу комнаты стоял письменный стол из тёмного дерева. На его массивной поверхности покоились чернильница, перо и стопка помятой бумаги, исчерканной безуспешными попытками нотного творчества.

В последнее время меня съедало мучительное недовольство собственной творческой бесплодностью. Слишком часто, слишком старательно я воспроизводила чужие мелодии, а на что-то своё, оригинальное теперь не хватало сил. Комната, несмотря на старомодную обстановку, дышала уютом и спокойствием. Каждый предмет здесь был пропитан воспоминаниями, согревающими моё сердце.

Я позвала Гарриетт, мою верную служанку, что жила в нашем доме столько, сколько себя помню. Она помогла мне освободиться от тесного корсета и расплела сложную причёску. Я облегчённо выдохнула, когда тёмные пряди рассыпались по плечам. Ненавидела эти чопорные пучки, зафиксированные безжалостными шпильками. Казалось, их втыкают не в волосы, а прямо в череп.

Помассировав онемевшую голову, я пожелала служанке спокойной ночи и опустилась на мягкую перину.

Завтра новый день. С этой мыслью я закрыла глаза, отдаваясь во власть сна.

На следующее утро дом замер в непривычной тишине. Без привычных утренних распоряжений маменьки и громкого чтения газеты папенькой за завтраком обеденный зал казался огромным и пустым. Обычно звонкий смех и оживлённые беседы наполняли это пространство, а сегодня лишь тихий стук моих столовых приборов нарушал звенящую тишину. Я едва прикоснулась к еде, аппетита не было совсем. Чувство одиночества поселилось где-то глубоко внутри, скребя когтями по душе.

Веду себя как маленькая.

После завтрака решила развеяться и отправиться в салон к мадам Элоиз – лучшей портнихе города. Мысль о новом платье хоть и немного, но отвлекла от мрачных мыслей.

Выйдя из обеденного зала, направилась к лестнице.

– Гарриетт! – позвала я горничную.

Она появилась почти мгновенно, словно ждала моего зова.

– Да, госпожа? – проговорила она, потупив взгляд.

– Приготовь мою карету. И передай кучеру, чтобы ехал к мадам Элоиз.

– Будет исполнено. – Гарриетт поклонилась и быстро ретировалась.

Вернулась в свою комнату, чтобы привести себя в порядок. В зеркале отразились бледное лицо и потухший взгляд.

Думаю, мне нужен отдых от самой себя.

Через несколько минут карета была готова. Лакей открыл дверцу, и я села внутрь. Карета тронулась с уже привычным скрипом колёс и цоканьем копыт, это стало единственным звуком, сопровождавшим меня в этой немой поездке.

Я смотрела в окно, но ничего не видела. Дома, деревья, прохожие – всё сливалось в одно серое пятно.

Поездка показалась бесконечной. Наконец карета остановилась перед ателье. Выйдя, я глубоко вдохнула свежий воздух и постаралась улыбнуться. Сегодня мне нужно новое платье. Как говорила моя тётушка Джози «новый наряд – новая жизнь».

Посмотрим, что ты предложишь мне сегодня, Элоиз.

Войдя в ателье, я сразу ощутила себя в другом мире. Здесь было царство ярких красок, шелеста шёлка и лёгкого аромата духов. Мадам Элоиз, как всегда, встретила меня с распростёртыми объятиями и лучезарной улыбкой.

– Дорогая моя, как я рада вас видеть! – воскликнула она, целуя меня в обе щеки. – Что привело ко мне сегодня? Надеюсь, что-то радостное?

Я постаралась сохранить улыбку. Из радостного у меня сейчас было разве что наличие последних нервных клеток.

– Хочу новое платье, Элоиз. Что-нибудь яркое, запоминающееся. Что-то, что заставит меня почувствовать себя… по-другому.

Мадам Элоиз внимательно посмотрела на меня, словно читала мои мысли. Она всегда умела видеть сквозь маски. Мне стало неуютно: не люблю, когда меня читают как раскрытую книгу.

– Я понимаю, дорогая моя, – проговорила она тихо. – Тогда я знаю, что вам нужно.

Она повела меня вглубь ателье, где на манекенах красовались самые невероятные наряды. Мой взгляд остановился на платье из ярко-синего шёлка, расшитом серебряными нитями. Оно словно искрилось в лучах солнца, проникавших сквозь большие окна.

– Вот оно! – воскликнула я, не в силах сдержать восторг. – Это именно то, что мне нужно.

Заворожённая, я не могла отвести взгляд от платья – оно было именно тем, что надо! Мгновенно достала кошелёк, и шелест купюр отбросил тень грусти на задворки сознания. Всё же верно говорит моя тётушка.

У Элоиз были мои мерки, она сказала, что платье будет готово через пару дней.

Выпорхнув на улицу с переполняющим меня чувством восторга, я поддалась искушению прогуляться по осенним улицам. День выдался на редкость дивным.

Улицы Далиана дышали осенью. Клёны, высаженные вдоль тротуаров, пылали всеми оттенками багряного и золотого, сбрасывая свои листья на мощённую брусчаткой дорогу. Ветер, проносясь по узким улочкам, поднимал в воздух вихрь, создавая живописные миниатюры, которые тут же рассыпались, подчиняясь следующему порыву.

Дома выстроились в аккуратный ряд. Их кирпичные фасады украшали резные балконы, увитые плющом, уже тронутым осенней позолотой. В окнах мерцали огоньки, намекая на уют и тепло, царящие за стенами. Чугунные фонари отбрасывали причудливые тени на тротуары.

В воздухе витал пряный аромат опавших листьев, смешанный с запахом свежеиспечённого хлеба из ближайшей булочной. Звуки города были приглушены: цокот копыт лошади, везущей экипаж, тихий разговор прохожих, звон велосипедного звонка. Всё это создавало неповторимую симфонию тихой, размеренной жизни.

Проходя мимо цветочной лавки, я невольно замедлила шаг. Яркие хризантемы, астры и георгины, словно последние всполохи лета, притягивали взгляд. Владелица лавки, миловидная женщина в фартуке, приветливо улыбнулась, приглашая войти. Но я, всё ещё опьянённая предвкушением нового платья, лишь кивнула в ответ и пошла дальше, погружаясь в красоту осеннего Далиана.

Застыв у газетного киоска, я невольно вспомнила об отце, и сердце сжалось от тоски. Как они там, в дороге? Всё ли в порядке? Липкое, тревожное предчувствие начинало окутывать сознание.

Продавец, словно почувствовав мою растерянность, протянул мне свежий выпуск, уверив, что он только что из типографии. Автоматически расплатившись, подхватила пахнущую типографской краской газету и направилась в парк, где так любила сидеть на скамейке у озера в надежде, что тишина и гладь воды разгонят мрачные мысли.

Парк встретил меня прохладной осенней свежестью. Всё те же листья кружились в тихом танце, осыпаясь на влажные от росы скамейки и тропинки. Озеро, словно зеркало, отражало солнечное небо, и лишь редкие утки нарушали его спокойную гладь.

Я заняла облюбованную скамейку, чувствуя, как холодок пробирает сквозь тонкое пальто. Но с лица не сходила довольная улыбка, для хорошего настроения так мало надо – удачный шопинг и чудесная погода.

Неподалёку, на соседней скамейке, двое мужчин ожесточённо спорили, их голоса, полные тревоги, доносились до меня обрывками фраз. «…Карета вдребезги… ужасная трагедия…» Невольно прислушалась, пытаясь понять, что произошло. Их взволнованные лица говорили о серьёзности случившегося.

В высшем обществе всегда нужно быть в курсе слухов и событий, творящихся не только в городе, но и в стране, иначе не удастся поддержать беседу на очередном банкете. Я часто, как болванчик, просто кивала на светских раутах, если была не в курсе новых сплетен и новостей.

Любопытство взяло верх, и я развернула свежий выпуск газеты. Тут точно об этом написано. Читая заголовки, я искала хоть какое-то упоминание о произошедшем. Очередные разговоры об изменах маркиза, политические колонки, реклама, и вот, внизу полосы, моё внимание привлекла небольшая заметка: «Трагическая авария за городом. Погибло семейство Малькольм. Владелец сети магазинов ювелирных украшений Дэниел Малькольм и его супруга Мари Малькольм погибли сегодня утром. По словам очевидцев, лошади, запряжённые в карету, внезапно понесли, перестав подчиняться кучеру. Экипаж на полной скорости вылетел с дороги и врезался в дерево. От удара супруги скончались на месте».

Мир вокруг померк. Имена, фамилия. Отец. Мама. Не может быть. Это какая-то чудовищная ошибка. Газета выпала из рук, и я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Липкое предчувствие, мучившее меня с утра, обрело ужасающую форму.

Это были они. Мои родители. И их больше нет.

Глава 1

Последнюю неделю я ощущала себя тенью, призраком – ни живой ни мёртвой.

Если бы не Гарриетт, я бы сгинула в том же пруду, едва осознав гибель родителей.

Помню, как сжимала газету в руках, ощущая, как обжигающие дорожки слёз прокладывают путь по щекам. Ненавижу плакать, но тогда… тогда сдержать этот поток отчаяния я была не в силах. Внутри – пустота, бездонная и леденящая.

Ослеплённая горем, я брела к озеру. Ветер, словно насмехаясь, терзал мои чёрные локоны, а шляпка, сорвавшись с головы, упала в воду, вспугнув лениво плавающих уток. Но я не дрогнула, не шелохнулась.

Потерянная шляпка – последнее, что пугало.

Всё это дурной сон. Это не может быть правдой.

Я смотрела на тёмную воду. Казалось, сама природа оплакивает потерю: солнце спряталось за пеленой туч, и сумрак окутал всё вокруг. Холодные капли упали на лицо – дождь это был или мои слёзы, я уже не различала. Водная гладь манила, звала.

Какой смысл влачить существование без тех, кто был мне дороже всего на свете? Ещё один шаг вперёд… И тут меня сбила с ног кудрявая Гарриет, рыдая и судорожно обнимая за плечи.

В этот миг мы чуть не скатились кубарем вниз.

– Госпожа, – всхлипывала она, – я всё знаю… Я…

Люди неодобрительно перешёптывались, качая головами. Наверное, все заметили, как я, аристократка, позволяю себе лишнее рядом с простой служанкой. Дрожащим и истеричным голосом я послала зевак к чёрту, вызвав шёпот, полный возмущения. Но мне было всё равно. Я чувствовала лишь дрожащие руки Гарриетт, вцепившиеся в меня, и слёзы, горячими каплями падающие на моё пальто.

Гарриетт делилась своим теплом со мной, но я ощущала себя ледяным трупом.

Как выяснилось позже, узнав страшную новость, она тут же помчалась на площадь, пару раз упав на каменные дорожки, разбив колени, но всё равно обежала весь центр города в отчаянных поисках.

Эта история вызвала тёплую улыбку в тот день. Ведь я не ощущала себя одинокой.

Благодарность к ней переполняла. В тот миг её отчаянный плач, её объятия вернули меня к реальности.

Я почувствовала не только свою боль, но и её.

Гарриетт, выросшая в нашем доме, любившая моих родителей, как родных, разделяла моё горе, принимала его на себя. И эта разделённая боль оказалась не такой невыносимой, как одинокое отчаяние, толкавшее меня в омут.

Я обняла её в ответ, крепко, словно боясь отпустить. Боясь остаться одной. И сквозь слёзы, сквозь боль, прошептала:

– Вместе. Мы справимся вместе.

Но я понимала, что лгу.

Её дрожащие руки, сжимавшие моё пальто, стали якорем, удерживающим меня от бездны.

Мы стояли так, обнявшись, под холодным осенним дождём, две потерянных души, нашедшие утешение друг в друге.

Когда меня привезли домой, я встретила взгляды потухших глаз прислуги. Каждый всхлип был как удар в сердце, каждая слезинка – отражение моей собственной боли. Мои родители… Они были не просто аристократами, нет. Для этих людей они были семьёй, дарующей кров и заботу.

Работать в нашем доме мечтали многие, зная о доброте и понимании, которыми славились мои отец и мать.

Мама постоянно приносила лакомства из самых модных кондитерских, чтобы разделить радость с прислугой. Отец же, чуткий и справедливый, мог внезапно повысить жалованье или отправить кого-то в заслуженный оплачиваемый отпуск, уловив малейшую тень грусти на лице. Он словно предчувствовал чужую беду, принимая её как свою.

Их любили. Все. И я… Я любила их безмерно. Люблю. И теперь эта любовь разрывала меня изнутри.

Их больше нет. Это не просто слова. Это рана, которая никогда не затянется.

Каждый предмет в доме кричал о них. Кресло отца у камина, где он любил читать газеты, моё пианино в гостиной, которое мне подарила мама… Всё это теперь – лишь безмолвные свидетели моей утраты, моей боли, моей бесконечной скорби.

Я смотрела на заплаканные лица вокруг и понимала, что не имею права сломаться. Я должна быть сильной ради них, ради родителей. Матушка, увидев бы меня сейчас такой, тут же дала бы подзатыльник, сказав, что от слёз и рыданий быстрее состарюсь и меня такую никто не возьмёт замуж. Отец бы пригласил на чай в свой кабинет и нежно погладил меня по волосам. Он любил так делать и считал, что подобный жест значит намного больше, чем пустые слова.

Очередной поток слёз подступил к глазам. Мне казалось, что в тот миг я спокойно могу выплакать целое море, а может быть, даже целый океан.

Помню, как дрожал мой голос, когда заговорила:

– Нам всем больно и тяжело. Так как я единственная наследница рода Малькольм, я беру управление поместьем и делами рода на себя. Мы должны оставаться сильными ради моих погибших родителей.

После этого на моё сознание опустилась пелена густого тумана. Я не помню оставшиеся дни. Подготовка к похоронам казалась изнурительным кошмаром, каждый шаг отзывался тяжёлой болью. Позже прибыли родственники со стороны матери. С мамой они давно потеряли связь, но одна лишь тётя Джози, с сочувствием в глазах, приехала поддержать меня в этот невыносимый час.

Я едва соображала, что нужно делать, как организовывать, какие бумаги подписывать. Мир вокруг расплылся, обернувшись бесконечным, давящим гулом.

В голове пульсировала лишь одна мысль: мамы и папы больше нет.

Это казалось нереальным. Жестокой шуткой, от которой хотелось застрелиться.

Меня часто начали посещать жуткие мысли: а что, если прямо сейчас я спрыгну с балкона? Или как глубоко может войти нож в моё сердце? Зачем мне жить, когда их рядом нет?

Тётя Джози взяла на себя все организационные вопросы, давая мне выдохнуть. Она постоянно говорила со мной тихим, успокаивающим голосом, который хоть как-то помогал мне держаться на плаву. Она обнимала меня, если я начинала задыхаться от рыданий, и просто держала за руку в минуты, когда слова казались бессмысленными. В её глазах я видела такую же боль, такую же потерю, хотя они и не были так близки с мамой. Но она старалась понять… тяжесть моей осиротелости, пустоту, образовавшуюся внутри.

Больше всего я боялась ночи. В часы, когда приходилось оставаться одной в тишине поместья, где ещё витал мамин запах и был слышен хруст перелистывающихся страниц папиных газет, уснуть было невозможно.

Воспоминания волнами накрывали с головой, затопляя меня горькими слезами. Джози оставалась рядом, сидела у моей кровати, рассказывала истории из маминого детства, такие, каких я никогда не слышала. Она делилась со мной своей любовью к маме, и это немного облегчало мою боль.

День похорон прошёл как в кошмарном сне. Я помню лица, помню цветы, помню священника, говорящего какие-то слова. Но я не чувствовала ничего, кроме оглушающей пустоты. Мне казалось, что часть меня похоронили вместе с мамой и папой.

После похорон Джози осталась ещё на несколько дней. Она помогла мне разобрать вещи, выбросить старое и ненужное, сохранить то, что было дорого сердцу. Она не давила на меня, позволяла оплакивать родителей в своём темпе. И за это я была ей бесконечно благодарна.

Когда тётя уехала, начался настоящий кромешный ад.

Словно стервятники, почуявшие добычу, бизнес-партнёры отца, владельца сети блистательных ювелирных магазинов, облепили меня со всех сторон. Каждый из них жаждал узнать, что я буду делать с бизнесом, в котором я, признаться, ничего не смыслила.