Рождественская шкатулка. Рассказы о Христе Сельмы Лагерлёф

Среди этого дикого смятения, пока по дворцу разносились ужасные крики и творились самые чудовищные кровавые дела, солдат, обычно стоявший на страже у городских ворот, оставался совершенно неподвижным у самого начала лестницы, которая вела вниз из галереи. Он не участвовал в борьбе и убийстве; только против тех женщин, которым удавалось вырвать детей и пытаться бежать с ними вниз по лестнице, он поднимал меч, и один лишь вид его – тёмного и неумолимого – был так страшен, что бегущие скорее бросались через балюстраду вниз или возвращались в самую гущу бойни, чем решались пробиться мимо него.

«Вольтигий и вправду поступил мудро, дав мне этот пост, – думал солдат. – Молодой, необдуманный воин покинул бы своё место и кинулся бы в самую гущу. Если бы я позволил себя отманить отсюда, по меньшей мере десяток детей успел бы уйти».

Пока он так думал, внимание его привлекла молодая женщина, которая вырвала к себе ребёнка и теперь в стремительном бегстве неслась прямо к нему.

Ни один из легионеров, мимо которых она должна была пробежать, не мог преградить ей дорогу, потому что все они были заняты борьбой с другими женщинами, и потому она добралась до самого конца галереи.

«Вот одна, которой почти удаётся спастись!» – подумал солдат.

«Ни она, ни ребёнок не ранены. Если бы только меня здесь не было…»

Женщина летела к солдату так стремительно, словно парила в воздухе, и он не успел отчётливо разглядеть ни её лица, ни лица ребёнка. Он только вытянул к ним меч, и она с ребёнком на руках налетела прямо на него. Он ждал, что в следующее мгновение и она, и ребёнок упадут на землю, пронзённые насквозь.

Но в тот же миг солдат услышал над своей головой яростное жужжание, а тотчас после этого почувствовал резкую боль в одном глазу. Она была такой острой и мучительной, что он оцепенел, растерялся, и меч выпал из его руки на пол.

Он поднёс руку к глазу, поймал пчелу и понял, что ту страшную боль причинило только жало этого маленького существа. Он молниеносно нагнулся за мечом, надеясь, что ещё не поздно остановить беглецов.

Но маленькая пчела хорошо выполнила своё дело. За то короткое время, пока она ослепила солдата, молодая мать успела пронестись мимо него вниз по лестнице, и, хотя он с величайшей поспешностью кинулся следом, он уже не смог её найти. Она исчезла, и во всём огромном дворце никто не мог её обнаружить.

* * *

На следующее утро солдат стоял вместе с несколькими товарищами на страже чуть поодаль от городских ворот, с внутренней стороны. Был ранний час, и тяжёлые створки только что отворили. Но казалось, никто не ожидал, что они откроются этим утром, потому что из города не выходили толпы земледельцев, как это обычно бывало по утрам. Все жители Вифлеема были так охвачены страхом после ночной резни, что никто не смел покинуть свой дом.

– Клянусь мечом, – сказал солдат, стоя и вглядываясь в узкую улицу, что вела к воротам, – я думаю, Вольтигий принял неразумное решение. Было бы лучше держать ворота запертыми и обыскать каждый дом в городе, пока он не нашёл бы мальчишку, которому удалось уйти с пира. Вольтигий рассчитывает, что его родители попытаются увести его отсюда, как только узнают, что ворота открыты, и надеется, что я смогу схватить его именно здесь, у ворот. Но боюсь, что это не слишком мудрый расчёт. Как легко им может удаться спрятать ребёнка!

И он гадал, не попытаются ли они спрятать ребёнка в корзине с фруктами на осле, или в каком-нибудь огромном кувшине с маслом, или среди мешков с зерном у каравана.

Пока он стоял и ждал, что его попробуют обмануть таким образом, он заметил мужчину и женщину, которые поспешно спускались по улице и приближались к воротам. Они шли быстро и тревожно оглядывались назад, словно бежали от какой-то опасности. Мужчина держал в руке топор и сжимал его крепко, словно был готов силой проложить себе путь, если кто-нибудь загородит им дорогу.

Но солдат смотрел не столько на мужчину, сколько на женщину. Ему показалось, что она такого же высокого роста, как та молодая мать, которая ускользнула от него накануне вечером. Он заметил также, что она накинула на голову край своей одежды. «Может быть, – подумал он, – она сделала это, чтобы скрыть, что держит на руке ребёнка».

Чем ближе они подходили, тем яснее солдат видел очертания ребёнка на руке женщины под поднятой одеждой. «Я уверен, что это она и есть, та, что ушла вчера, – подумал он. – Я не успел тогда увидеть её лица, но узнаю её по высокой фигуре. И вот она идёт теперь с ребёнком на руке, даже не пытаясь его спрятать. Я и не смел надеяться на такую удачу».

Мужчина и женщина продолжали быстро идти прямо к воротам. Явно они не ждали, что их здесь остановят, и отшатнулись в испуге, когда солдат опустил перед ними копьё и загородил им путь.

– Почему ты не даёшь нам выйти в поле на работу? – спросил мужчина.

– Сейчас вы сможете пройти, – сказал солдат, – только сперва я должен увидеть, что твоя жена скрывает под своей одеждой.

– Да что там смотреть? – сказал мужчина. – Это всего лишь хлеб и вино, которыми мы будем питаться днём.

– Может быть, ты и говоришь правду, – сказал солдат, – но если так, почему же она отворачивается, почему не хочет по доброй воле показать мне, что несёт?

– Я не хочу, чтобы ты это видел, – сказал мужчина. – И советую тебе пропустить нас.

Тут же мужчина поднял топор, но женщина положила руку ему на плечо.

– Не ввязывайся в драку! – попросила она. – Я попробую иначе. Я дам ему увидеть то, что несу, и уверена, что он не сможет причинить этому вреда.

И с гордой и доверчивой улыбкой она повернулась к солдату и откинула край одежды.

В тот же миг солдат отпрянул и закрыл глаза, словно ослеплённый сильным сиянием. То, что женщина скрывала под одеждой, сияло ему навстречу таким ослепительным белым светом, что он сперва не понял, что видит.

– Я думал, ты держишь на руке ребёнка, – сказал он.

– Ты видишь, что я несу, – ответила женщина.

Тогда солдат наконец увидел, что это ослепительное сияние было лишь пучком белых лилий того самого рода, что росли на поле. Но их блеск был куда богаче и ярче. Он едва мог вынести взгляд на них.

Он просунул руку между цветами. Он не мог отделаться от мысли, что женщина всё же несёт ребёнка, но ощутил лишь прохладные лепестки.

Он почувствовал себя горько обманутым и в порыве гнева охотно бы арестовал и мужчину, и женщину, но понимал, что не сможет привести для этого никакого основания.

Когда женщина увидела его смятение, она спросила:

– Позволишь нам теперь идти?

Солдат молча отвёл копьё, которое держал поперёк ворот, и отступил в сторону.

Но женщина снова опустила одежду на цветы и при этом с ласковой улыбкой посмотрела на то, что держала на руке.

– Я знала, что ты не сможешь причинить ему вреда, если только увидишь его, – сказала она солдату.

После этого они поспешили прочь, а солдат стоял и смотрел им вслед, пока они не исчезли из виду.

И, провожая их глазами, он вновь почувствовал уверенность, что она несла на руке не пучок лилий, а настоящее живое дитя.

Пока он всё ещё смотрел вслед двум путникам, сверху по улице послышались громкие крики. Это были Вольтигий и несколько его людей, бегущие к нему.

– Останови их! – кричали они. – Запри перед ними ворота! Не дай им уйти!

И когда они подбежали к солдату, то рассказали, что нашли следы ускользнувшего мальчика. Они обыскали его дом, но там он уже снова исчез. Они видели, как родители поспешно унесли его.

Отец – крепкий седобородый мужчина с топором, мать – высокая женщина, скрывающая ребёнка под накинутой одеждой.

В ту же минуту, как Вольтигий рассказал это, через ворота въехал бедуин на прекрасном коне. Солдат молча бросился к всаднику, грубо стащил его с седла, швырнул на землю и одним прыжком сам оказался в седле, уносясь по дороге.

* * *

Через пару дней солдат ехал по страшной горной пустыне, заполнявшей южную часть Иудеи. Он всё ещё преследовал трёх беглецов из Вифлеема и был вне себя оттого, что эта бесплодная погоня никак не приходила к концу.

– Право, можно подумать, будто эти люди умеют проваливаться сквозь землю, – ворчал он. – Сколько раз за эти дни я был так близко к ним, что уже собирался метнуть копьё в ребёнка, и всё же они ускользали от меня! Я начинаю думать, что никогда их не настигну.

Он пал духом, как человек, которому начинает казаться, что он борется с чем-то сильнее себя. Он спрашивал себя, возможно ли, чтобы боги защищали этих людей от него.

– Всё это напрасный труд. Лучше мне повернуть назад, пока я не погиб от голода и жажды в этой пустынной стране! – снова и снова говорил он самому себе.

Но тут его охватывал страх перед тем, что может ждать его по возвращении, если он повернёт назад, не исполнив дела. Ведь это он уже дважды позволил ребёнку уйти. И маловероятно было, чтобы Вольтигий, или Ирод простили ему такое.

– Пока Ирод знает, что один из вифлеемских детей ещё жив, его будут всё так же терзать те же страхи, – говорил солдат. – Вернее всего, он постарается облегчить свои муки, приказав распять меня.

Был знойный полдень, и он ужасно страдал, продвигаясь верхом по этой безлесной горной местности, по дороге, вившейся в глубоких ущельях, где не шевелился ни единый ветерок. И конь, и всадник были уже готовы рухнуть.

Вот уже несколько часов солдат не находил никаких следов беглецов и чувствовал себя более унылым, чем когда-либо.

«Надо отказаться от этого, – подумал он. – Право, не верю, что стоит продолжать погоню. Они всё равно должны погибнуть в этой страшной пустыне».

Подумав так, он заметил в скале, поднимавшейся у самой дороги, сводчатый вход в пещеру.

Он тотчас направил коня к её входу. «Отдохну немного в этой прохладной каменной пещере, – подумал он. – А потом, может быть, снова начну преследование с новыми силами».

Когда он уже собирался войти в пещеру, его поразило нечто странное. По обе стороны от входа росли два прекрасных стебля лилий. Они стояли высокие и прямые, усыпанные цветами. От них исходил пьянящий медовый аромат, и вокруг них жужжало множество пчёл.

Это было столь необычное зрелище в этой пустыне, что солдат совершил нечто из ряда вон выходящее: сорвал большой белый цветок и взял его с собой в пещеру.

Пещера была не глубока и не темна, и, едва войдя под её свод, он увидел, что внутри находятся трое путников. Это были мужчина, женщина и ребёнок, лежавшие на земле, погружённые в глубокий сон.

Никогда ещё солдат не чувствовал, чтобы сердце его билось так, как при этом зрелище. Это были именно те трое беглецов, которых он так долго преследовал. Он тотчас узнал их. И вот они лежали здесь спящими, не в силах защищаться, всецело в его власти.

Его меч с лязгом вылетел из ножен, и он склонился над спящим ребёнком.

Он медленно опускал меч к его сердцу, тщательно примеряясь, чтобы покончить с ним одним ударом.

Посреди замаха он на мгновение остановился, чтобы посмотреть ребёнку в лицо. Теперь, будучи уверен в победе, он испытывал жестокое наслаждение, разглядывая свою жертву.

Но, увидев ребёнка, он, если это было возможно, испытал ещё большую радость, потому что узнал того самого маленького мальчика, которого видел играющим с пчёлами и лилиями на поле у городских ворот.

«Да, конечно, – подумал он, – я должен был понять это уже давно. Вот почему я всегда ненавидел этого ребёнка. Это и есть предсказанный князь мира».

Он снова опустил меч, думая: «Когда я положу голову этого ребёнка перед Иродом, он сделает меня начальником своей личной стражи».

И, всё ближе подводя острие меча к спящему, он с удовлетворением говорил себе: «На этот раз, по крайней мере, уже никто не встанет между мной и моей добычей».

Но солдат всё ещё держал в руке лилию, которую сорвал у входа в пещеру, и в ту минуту, когда он так думал, из её чашечки, где пряталась пчела, она вдруг взвилась к нему и снова зажужжала над его головой.

Солдат вздрогнул. В ту же минуту он вспомнил пчёл, которых маленький мальчик носил домой, и вспомнил, что именно пчела помогла ребёнку спастись на пире Ирода.

Эта мысль поразила его. Он остановил меч и замер, прислушиваясь к пчеле.

Теперь он уже не слышал жужжания маленького существа. Но, пока стоял так неподвижно, он заметил сильный, сладостный аромат, исходивший от лилии, которую держал в руке.

Тут он вспомнил лилии, которым помогал маленький мальчик, и вспомнил, что именно пучок лилий заслонил ребёнка от его глаз и помог ему пройти через городские ворота.

Он становился всё более задумчивым и отдёрнул меч.

– Пчёлы и лилии отплатили ему за добро, – прошептал он себе.

Он вспомнил, что малыш однажды оказал добро и ему самому, и густой румянец поднялся у него на лице.

– Неужели римский легионер может забыть воздать за полученную услугу? – прошептал он.

В нём завязалась короткая борьба с самим собой. Он думал об Ироде и о собственном желании уничтожить юного князя мира.

– Мне не подобает убивать этого ребёнка, который спас мне жизнь, – сказал он наконец.

И он наклонился и положил свой меч рядом с ребёнком, чтобы беглецы, проснувшись, поняли, какой опасности избежали.