Рождественская шкатулка. Рассказы о Христе Сельмы Лагерлёф

– Честно признаться, – продолжала Засуха, – путь был приятен. Звезда вела их так, что они не знали ни голода, ни жажды. Она проводила их мимо колючих чертополохов, обходила глубокие рыхлые пески, они избегали палящего солнца и жарких пустынных бурь. И трое мудрецов всё повторяли: «Бог хранит нас и благословляет наш путь. Мы – его посланники».

– Но мало-помалу и я обрела над ними власть, – продолжала Засуха. – Сердца этих звёздных странников сделались такой же сухой пустыней, как та, по которой они шли. В них поселились бесплодная гордыня и разоряющая алчность.

«Мы – Божьи посланники, – повторяли они. – Отец новорождённого царя не обеднеет, если подарит нам целый караван, нагруженный золотом».

Наконец звезда провела их через славную реку Иордан и вывела к холмам Иудеи. И однажды ночью она остановилась над маленьким городком Вифлеемом, блестевшим среди зелёных олив на вершине холма.

Трое мудрецов стали высматривать дворцы, крепостные башни, стены – всё то, что бывает у царских городов, – но ничего этого не увидели. И ещё хуже: свет звезды не повёл их в город, а остановился над пещерой у самой дороги. Мягкий свет проник в отверстие и показал путникам ребёнка, который спал на руках матери.

И хотя мудрецы увидели, что звёздный свет обрамляет голову младенца, словно корона, они остались снаружи. Они не вошли – не стали предсказывать ему славу и царства. Они отвернулись, не выдав своего присутствия, бежали от ребёнка и пошли обратно вниз по склону.

«Неужели мы отправились в путь ради нищего, столь же ничтожного и бедного, как мы сами? – говорили они. – Неужели Бог привёл нас сюда, чтобы посмеяться над нами: чтобы мы предрекали честь сыну пастуха? Этот ребёнок никогда не поднимется выше того, чтобы пасти своё стадо в этих долинах».

Засуха умолкла и утвердительно кивнула слушателям, словно говоря: разве я не права? Есть на свете что-то суше пустынного песка. Но ничто не бесплодно так, как человеческое сердце.

– Трое мудрецов отошли ещё недалеко, как им показалось, что они сбились с пути и не верно следовали за звездой, – продолжала Засуха. – И подняли они глаза к небу, чтобы снова найти звезду и верную дорогу. Но тогда звезда, за которой они шли с самого Востока, исчезла с небес.

Трое пришельцев сделали резкое движение, и лица их выразили глубокое страдание.

– То, что случилось теперь, – продолжала рассказчица, – по-человечески, быть может, было радостью. Но несомненно одно: как только трое мужчин перестали видеть звезду, они тотчас поняли, что согрешили перед Богом. И с ними произошло, – продолжала Засуха, содрогаясь, – то же, что происходит с землёй осенью, когда начинаются сильные дожди. Они дрожали от страха, как от молнии и грома, их существо смягчилось, смирение взошло в их душах, как зелёная трава.

Три дня и три ночи бродили они по стране в поисках ребёнка, которому должны были поклониться. Но звезда им не являлась, они сбивались всё больше и больше с пути и чувствовали величайшую скорбь и отчаяние. На третью ночь они подошли к этому колодцу, чтобы напиться. И тогда Бог простил им грех, так что когда они наклонились над водой, то увидели глубоко внизу отражение звезды, которая вела их из восточных стран.

Тотчас они увидели её и на небе, и она вновь привела их к пещере в Вифлееме. Они преклонили колени перед ребёнком и сказали: «Мы приносим тебе золотые сосуды, полные ладана и драгоценных благовоний. Ты станешь величайшим царём из всех, что жили на земле от её сотворения до её конца». Тогда Младенец возложил руку на их склонённые головы, и когда они поднялись – вот тогда даровал он им дары, большие, чем мог бы дать любой царь. Ибо старый нищий стал молодым, прокажённый – здоровым, а чернокожий – прекрасным белым человеком. И говорят, что они стали столь великолепны, что уехали и сделались каждый царём в своём царстве.

Засуха замолчала. Странники похвалили её рассказ.

– Ты хорошо рассказала, – сказали они.

– Но меня удивляет, – сказал один, – что трое мудрецов ничего не делают для Колодца, который указал им на звезду. Неужели они совсем забыли такую милость?

– Разве не должен этот Колодец существовать вечно, – сказал второй странник, – чтобы напоминать людям, что счастье, утраченное на высотах гордыни, можно вновь обрести в глубине смирения?

– Неужели ушедшие хуже живых? – сказал третий. – Неужели в раю умирает благодарность?

Но едва они произнесли эти слова, как Засуха с криком вскочила. Она узнала незнакомцев, поняла, кто были эти путники. И в безумном страхе бросилась прочь, чтобы не видеть, как три мудреца подзывают своих слуг, велят подвести к Колодцу верблюдов, нагруженных бурдюками с водой, и наполняют бедный, умирающий Колодец водой, принесённой ими из рая.

Дитя вифлеемское

У городских ворот Вифлеема стоял на страже римский солдат. На нём были панцирь и шлем, у пояса висел короткий меч, а в руке он держал длинное копьё. Целый день он стоял почти неподвижно, так что можно было и впрямь принять его за железного человека. Горожане входили и выходили через ворота, нищие усаживались в тени под аркой, торговцы фруктами и вином ставили свои корзины и сосуды на землю рядом с солдатом, но он едва удостаивал их поворотом головы.

«Не на что тут смотреть, – словно хотел он сказать. – Что мне до вас – тех, которые трудятся, торгуют и таскаются с кувшинами масла и вина! Покажите мне войско, выстраивающееся против врага! Покажите мне давку и жаркую сечу, когда конный отряд обрушивается на толпу пеших! Покажите мне храбрецов, что бегут со штурмовыми лестницами к стенам осаждённого города!

Ничто не радует мой взор, кроме войны. Я жажду увидеть, как в воздухе сверкают орлы Рима. Я жажду гула медных труб, блеска оружия, алых брызг крови».

Сразу за городскими воротами расстилалось роскошное поле, заросшее лилиями. Каждый день солдат стоял, устремив взгляд именно на это поле, но ни на миг не помышлял любоваться необыкновенной красотой цветов. Порой он замечал, что прохожие останавливаются и радуются лилиям, и дивился тому, что они готовы задержаться в пути ради такой пустяковины. «Эти люди не знают, что такое красота», – думал он.

И, думая так, он уже не видел перед собой ни зелёных полей, ни оливковых холмов вокруг Вифлеема, а мысленно переносился в палящую пустыню солнечной Ливии. Он видел легион солдат, следующих длинной шеренгой по жёлтому, безбрежному песку, не хранящему следов. Нигде не было защиты от солнечных лучей, нигде – прохладного источника, нигде не виднелось ни края пустыни, ни цели пути. Он видел солдат, изнурённых голодом и жаждой, бредущих вперёд неверной походкой. Он видел, как один за другим они падают, поверженные жгучим зноем. Но, несмотря ни на что, отряд всё же шёл вперёд – твёрдо, без колебаний, не помышляя предать своего военачальника и повернуть назад.

«Вот что прекрасно! – думал солдат. – Вот что достойно взгляда храброго человека!»

Пока солдат день за днём стоял на своём посту, у него была возможность наблюдать за красивыми детьми, игравшими вокруг. Но с детьми было то же, что и с цветами: он не понимал, стоит ли труда смотреть на них. «Что тут может радовать? – думал он, когда видел, как люди улыбаются, глядя на детские игры. – Странно, что кто-то может находить удовольствие в такой безделице».

Однажды, когда солдат, как обычно, стоял на своём посту у городских ворот, он увидел, как на луг вышел поиграть маленький мальчик лет трёх. Это был бедный ребёнок, одетый в маленькую овечью шкурку и игравший совсем один.

Солдат стал наблюдать за ним, почти сам того не замечая. Прежде всего его поразило, что малыш бегал по полю так легко, словно скользил по верхушкам травинок. Но когда он начал следить за его играми, удивился ещё больше.

– Клянусь мечом, – сказал он наконец, – этот ребёнок играет не так, как другие! Чем это он занят?

Ребёнок играл всего в нескольких шагах от солдата, так что тот мог хорошо видеть всё, что он делает. Он увидел, как малыш протянул руку, чтобы поймать пчелу, сидевшую на краю цветка и так тяжело нагруженную пыльцой, что она едва могла поднять крылья для полёта. И с великим изумлением он увидел, что пчела позволила себя взять, не пытаясь улететь и не пуская в ход жала. Но как только мальчик зажал пчелу между пальцами, он побежал к щели в городской стене, где жила целая семья пчёл, и положил её там, у входа. И едва, таким образом, помог одной пчеле, как поспешил помочь другой. Целый день солдат видел, как он ловит пчёл и уносит их домой.

«Этот мальчишка и впрямь глупее всех, кого я когда-либо видел, – думал солдат. – Как только могло прийти ему в голову помогать этим пчёлам, которые и без него прекрасно обойдутся, да ещё могут ужалить его! Что выйдет из такого человека, если он останется жив?»

Малыш приходил снова день за днём и играл на лугу, и солдат не мог не дивиться ему и его играм. «Это очень странно, – думал он, – я стою на страже у этих ворот уже целых три года, и до сих пор ничто не занимало моих мыслей, кроме этого ребёнка».

Но солдат ничуть не был рад ребёнку. Напротив, малыш напоминал ему страшное пророчество одного старого еврейского прорицателя. Тот предсказал, что некогда на землю сойдёт время мира. На протяжении тысячи лет не будет пролито ни капли крови, не будет вестись ни одной войны, и люди будут любить друг друга как братья. Когда солдат думал о том, что нечто столь ужасное может исполниться, дрожь пробегала по его телу, и он крепче сжимал копьё, словно ища в нём опору.

И теперь, чем больше солдат видел малыша и его игры, тем чаще вспоминал о царстве тысячелетнего мира. Правда, он не боялся, что оно уже пришло, но ему было отвратительно уже одно то, что он вынужден об этом думать.

Однажды, когда малыш играл среди цветов на прекрасном поле, из туч громко хлынул очень сильный дождь. Увидев, какими тяжёлыми и крупными каплями он бьёт по нежным лилиям, ребёнок, казалось, встревожился за своих прекрасных друзей. Он подбежал к самой большой и самой красивой из них и пригнул к земле твёрдый стебель, державший цветок, так, что дождевые капли стали падать на нижнюю сторону чашечки. И едва он поступил так с одним цветком, как поспешил к другому и пригнул его стебель тем же образом, чтобы чашечки цветов были обращены к земле. Потом – к третьему и к четвёртому, пока все цветы на лугу не были защищены от сильного дождя.

Солдат усмехнулся про себя, глядя на работу мальчика.

– Боюсь, лилии не будут ему за это благодарны, – сказал он. – Каждый стебель, конечно, сломан. Нельзя же так сгибать эти жёсткие растения.

Но когда ливень наконец прекратился, солдат увидел, как маленький мальчик поспешил к лилиям и снова поднял их. И к его неописуемому удивлению, ребёнок без малейшего труда распрямлял жёсткие стебли. Оказалось, что ни один из них не был сломан или повреждён. Он переходил от цветка к цветку, и вскоре все спасённые лилии снова засияли на лугу во всей красе.

Когда солдат увидел это, им овладела странная ярость. «Вот ребёнок так ребёнок! – подумал он. – Невероятно, чтобы кто-то мог затеять такую нелепость. Что выйдет из того, кто не может вынести даже гибели одной лилии? Как бы он повёл себя, если бы ему пришлось идти на войну? Что бы он стал делать, если бы ему приказали поджечь дом, полный женщин и детей, или пустить ко дну корабль, плывущий по морю со всей командой на борту?»

Снова вспомнил он старое пророчество и начал бояться, что, быть может, время его исполнения и вправду настало. «Раз уж на свет появился такой ребёнок, – думал он, – значит, этот страшный век, пожалуй, уже близко. Уже теперь во всём мире – мир, и, наверно, день войны больше не взойдёт. Отныне все люди будут такого же нрава, как этот ребёнок. Они будут бояться причинить друг другу вред, да и не смогут погубить ни пчелу, ни цветок. Не будет больше великих подвигов. Не будет одержано славных побед, и ни один блистательный триумфатор не взойдёт на Капитолий. Храброму человеку больше не останется ничего, к чему стоило бы стремиться».

И солдат, который всё ещё надеялся вскоре застать новые войны и мечтал подняться к власти и богатству подвигами, почувствовал такую злость на трёхлетнего ребёнка, что в следующий раз, когда тот пробежал мимо, угрожающе протянул вслед ему копьё.

В другой день малыш уже помогал не пчёлам и не лилиям, а затеял нечто, что показалось солдату ещё более ненужным и неблагодарным.

Это был страшно жаркий день, и солнечные лучи, падавшие на шлем и панцирь солдата, раскаляли их так, что казалось, будто он носит на себе одеяние из огня. Прохожим казалось, что он должен ужасно страдать от жары. Глаза у него налились кровью и выступили из орбит, кожа на губах сморщилась, но солдат, привыкший переносить палящий зной африканских пустынь, считал это пустяком и даже не думал сходить со своего места. Напротив, ему нравилось показывать прохожим, что он так силён и вынослив, что не нуждается в защите от солнца.

И вот, пока он стоял так, почти давая себя заживо испечь, маленький мальчик, игравший на лугу, вдруг подошёл к нему. Он, конечно, знал, что легионер ему не друг, и обычно остерегался подходить на расстояние удара копья, но теперь подбежал прямо к нему, долго и внимательно разглядывал его, а затем со всех ног бросился прочь по дороге. Через некоторое время он вернулся, держа обе руки сложенными чашечкой, и таким образом принёс с собой несколько капель воды.

«Неужто этому ребёнку пришло в голову бегать за водой для меня? – подумал солдат. – У него и впрямь нет ни капли разума. Разве римский легионер не может вынести немного жары? Зачем этому мальчишке суетиться ради тех, кому не нужна помощь! Мне не нужна его милость. Хотелось бы, чтобы он и все подобные ему исчезли с лица земли».

Малыш шёл очень медленно. Он крепко сжимал пальцы, чтобы ни капли не пролилось и не вытекло. Всё то время, пока он приближался к солдату, он тревожно смотрел на ту малую толику воды, что нёс с собой, и потому не видел, что тот стоит с сурово нахмуренным лбом и холодным взглядом.

Наконец он остановился прямо перед легионером и подал ему воду.

Пока он шёл, его тяжёлые светлые локоны всё ниже спадали ему на лоб и глаза. Он несколько раз тряхнул головой, чтобы откинуть волосы и суметь посмотреть вверх. Когда ему это наконец удалось и он увидел суровое выражение на лице солдата, всё же не испугался, а остался стоять и с восхитительной улыбкой приглашал его выпить воды, которую принёс. Но солдат не чувствовал ни малейшего желания принять благодеяние от этого ребёнка, которого считал своим врагом. Он не смотрел в его прекрасное лицо, а стоял неподвижно и холодно, словно не понимая, чего хочет от него ребёнок.

Но и мальчик не мог понять, что другой его отталкивает. Он всё так же доверчиво улыбался, приподнялся на цыпочки и как можно выше протянул руки, чтобы рослому солдату было легче достать до воды.

Легионер же почувствовал себя так оскорблённым тем, что ребёнок хочет ему помочь, что схватился за копьё, чтобы прогнать малыша.

Но тут случилось так, что как раз в это мгновение жара и солнечный свет с такой силой обрушились на солдата, что ему показалось, будто перед глазами вспыхнули красные языки пламени, а мозг расплавился в голове. Он испугался, что солнце убьёт его, если в ту же минуту не найдёт облегчения.

И, вне себя от страха перед грозящей опасностью, он бросил копьё на землю, обеими руками схватил ребёнка, поднял его и припал губами к той воде, что тот держал в ладонях, втягивая сколько мог.

Конечно, на язык ему попало всего несколько капель, но и этого было достаточно. Едва он отведал воды, как сладостная прохлада прошла по всему его телу, и он больше не чувствовал, что шлем и панцирь жгут и тяготят его. Солнечные лучи утратили свою смертоносную силу. Его пересохшие губы снова стали мягкими, и красные огни перестали плясать перед глазами.

Прежде чем он успел это вполне осознать, он уже опустил ребёнка на землю, а тот снова побежал играть на лугу. И теперь солдат с удивлением сказал себе: «Что это была за вода, которую предложил мне ребёнок? Это был дивный напиток. Я непременно должен выразить ему свою благодарность».

Но так как он ненавидел малыша, то вскоре отогнал эти мысли. «Ведь это всего лишь ребёнок, – думал он, – он и сам не знает, почему делает то или иное. Он играет только в ту игру, которая ему нравится. Получают ли от него благодарность пчёлы или лилии? Из-за этого мальчишки мне не стоит утруждаться. Он даже не знает, что помог мне».

Он почувствовал себя, если только возможно, ещё более раздражённым на ребёнка несколькими минутами позже, когда увидел, как из ворот выходит начальник римских солдат, расквартированных в Вифлееме. «Вот ведь в какую опасность я едва не попал из-за выходки этого малыша! – подумал он. – Если бы Вольтигий прошёл здесь хоть немного раньше, он увидел бы меня, стоящим с ребёнком на руках».

Впрочем, центурион подошёл прямо к солдату и спросил, нельзя ли им поговорить здесь так, чтобы никто их не подслушал. Ему нужно было сообщить ему тайну.

– Если мы только отойдём шагов на десять от ворот, – ответил солдат, – нас никто не услышит.

– Ты знаешь, – сказал центурион, – что царь Ирод не раз пытался завладеть ребёнком, который растёт здесь, в Вифлееме. Его прорицатели и жрецы сказали ему, что этот ребёнок взойдёт на его престол, а вместе с тем предсказали, что новый царь введёт тысячелетнее царство мира и святости. Ты, стало быть, понимаешь, как сильно Ироду хочется обезвредить его.

– Да, я понимаю, – горячо сказал солдат, – но ведь это, должно быть, самое лёгкое дело на свете.

– Оно и впрямь было бы очень лёгким, – сказал центурион, – если бы царь только знал, который из всех детей Вифлеема имеется в виду.

Лоб солдата прорезали глубокие морщины.

– Жаль, что его мудрецы не могут сообщить этого точнее.

– Но теперь Ирод придумал хитрость, с помощью которой, как он думает, сможет обезвредить юного князя мира, – продолжал центурион. – Он обещает богатую награду каждому, кто поможет ему.

– Всё, что прикажет Вольтигий, будет исполнено и без награды, – сказал солдат.

– Благодарю тебя, – ответил центурион. – А теперь слушай план царя! Он намерен отпраздновать день рождения своего младшего сына, устроив пир, на который будут приглашены все мальчики Вифлеема от двух до трёх лет вместе со своими матерями. И на этом пиру…

Он оборвал себя и рассмеялся, увидев выражение отвращения, мелькнувшее на лице солдата.

– Друг мой, – продолжал он, – тебе нечего бояться, что Ирод хочет сделать из нас нянек. А теперь наклони ухо к моим губам, и я открою тебе его намерения.

Центурион долго шептался с солдатом, а когда сообщил ему всё, сказал:

– Мне, верно, не нужно говорить тебе, что величайшая скрытность необходима, иначе всё предприятие потерпит неудачу.

– Ты знаешь, Вольтигий, что на меня можно положиться, – сказал солдат.

Когда начальник удалился и солдат снова остался один на своём посту, он стал искать взглядом ребёнка. Тот всё ещё играл среди цветов, и солдат с удивлением поймал себя на мысли, что малыш скользит между ними так легко и изящно, как бабочка.

Вдруг воин расхохотался.

– И правда, – сказал он, – недолго мне осталось терпеть этого ребёнка. Сегодня вечером и его пригласят на пир Ирода.

Солдат оставался на посту весь день, пока не настал вечер и не пришло время запереть городские ворота на ночь.

Когда это было сделано, он пошёл по узким и тёмным улицам к великолепному дворцу, принадлежавшему Ироду в Вифлееме.

Во внутренней части огромного дворца находился большой, вымощенный камнем двор, окружённый зданиями, вдоль которых тянулись три открытые галереи, одна над другой. На самой верхней из этих галерей царь велел устроить пир для вифлеемских детей.

Эта галерея, также по прямому приказу царя, была превращена в нечто, напоминавшее крытую аллею в прекрасном саду. По потолку вились виноградные лозы, с которых свешивались пышные гроздья винограда, а вдоль стен и колонн стояли маленькие гранатовые и апельсиновые деревца, сплошь покрытые спелыми плодами. Полы были усыпаны сорванными лепестками роз, лежавшими густо и мягко, как ковёр, а вдоль балюстрады, по карнизам, вдоль столов и низких диванов – всюду тянулись гирлянды белых, сияющих лилий.

В этом цветущем саду тут и там стояли большие мраморные бассейны, где золотые и серебряные рыбки играли в прозрачной воде. На деревьях сидели пёстрые птицы из далёких стран, а в клетке находился старый ворон, непрестанно говоривший.

Когда пир начался, по галерее вошли дети и матери. Детей сразу же, при входе во дворец, нарядили в белые одежды с пурпурными каймами и возложили на их тёмные кудрявые головы венки из роз.

Женщины входили величавые, в своих красных и синих одеждах, в белых покрывалах, спадавших с высоких остроконечных головных уборов, украшенных золотыми монетами и цепочками. Одни несли детей высоко на плечах, другие вели сыновей за руку, а некоторые, у кого дети были робки и испуганы, держали их на руках.

Женщины расселись на полу галереи. Как только они заняли места, рабы принесли и поставили перед ними низкие столы, на которых было расставлено изысканное угощение и питьё, как и подобает на царском пиру, и все эти счастливые матери начали есть и пить, не утрачивая той гордой, грациозной достойности, которая была главным украшением вифлеемских женщин.

Вдоль стены галереи, почти скрытые гирляндами цветов и деревьями, отягчёнными плодами, стояли двойные ряды солдат в полном вооружении. Они стояли совершенно неподвижно, словно вовсе не имели никакого отношения к тому, что происходило вокруг. Женщины, однако, не могли не бросать порой удивлённые взгляды на эту толпу железных людей.

– Для чего они здесь? – шептали они. – Неужели Ирод думает, будто мы не умеем себя вести? Неужели он считает, что нужна такая толпа солдат, чтобы присматривать за нами?

Но другие шёпотом отвечали, что так и должно быть у царя. Ирод никогда не давал пиршества без того, чтобы весь его дом не был полон солдат. Тяжело вооружённые легионеры стояли здесь на страже в знак почёта к гостям.

В первые минуты празднества маленькие дети чувствовали себя робко и неуверенно и держались тихо возле матерей. Но скоро они начали осваиваться и вступать во владение теми чудесами, которые приготовил им Ирод.

Это была зачарованная страна, которую царь создал для своих маленьких гостей. Когда они проходили по галерее, то находили ульи, из которых могли брать мёд, и ни одна сердитая пчела им не мешала. Они находили деревья, которые, склоняясь, сами опускали к ним ветви, отягощённые плодами. В одном углу они находили волшебников, которые в одно мгновение наполняли их карманы игрушками, а в другом – укротителя зверей, показывавшего им пару тигров, столь ручных, что дети могли ездить у них на спинах.

Но в этом раю, при всех его радостях, ничто не привлекало внимание малышей так сильно, как длинный ряд солдат, стоявших неподвижно вдоль одной стороны галереи. Их взгляды притягивали сияющие шлемы, суровые, гордые лица, короткие мечи, вложенные в богато украшенные ножны.

Пока дети играли и резвились друг с другом, они всё же беспрестанно думали о солдатах. Пока ещё держались от них в стороне, но им нестерпимо хотелось подойти ближе и узнать, живые ли они и могут ли в самом деле двигаться.

Игра и праздничная радость всё росли, но солдаты продолжали стоять неподвижно. Детям казалось невероятным, чтобы люди могли стоять так близко к этим гроздьям винограда и ко всем лакомствам и не протянуть руку, чтобы схватить их.

Наконец один из мальчиков не смог больше совладать с любопытством. Он медленно приблизился к одному из железных людей, готовый в любой миг пуститься наутёк, и, поскольку солдат по-прежнему не двигался, подошёл ещё ближе. Наконец он оказался так близко, что мог трогать ремни его сандалий и поножи.

И тут, словно было совершено какое-то неслыханное преступление, все эти железные люди разом пришли в движение. В неописуемом бешенстве они кинулись на детей и схватили их. Одни размахивали ими над головами, как метательными снарядами, и швыряли между лампами и гирляндами через балюстраду галереи вниз, на землю, где те разбивались о мраморные плиты. Другие выхватывали мечи и пронзали детям сердца, третьи разбивали им головы о стену, прежде чем сбросить вниз, на тёмный двор.

В первое мгновение после нападения воцарилась глубокая тишина. Маленькие тела ещё летели по воздуху, женщины были окаменевшими от ужаса. Но вдруг все эти несчастные поняли, что произошло, и с единым страшным воплем ринулись на солдат.

Ещё оставались дети наверху, на галерее, которых не успели схватить при первом натиске. Солдаты гнались за ними, а их матери падали перед ними на колени и голыми руками хватались за обнажённые мечи, чтобы отвратить смертельный удар. Некоторые женщины, чьи дети уже были убиты, бросались на солдат, хватали их за горло и пытались отомстить за своих малышей, задушив убийц.