Перед разводом

Голова гудит от злости. Этот звон заглушает её слова. Мира говорит, что они с папой после школы ели наггетсы и картошку фри. И тут я чувствую, как во мне закипает настоящая ярость.

Она не может это есть. У неё аллергия. Он знает, черт побери. Но ему всё равно.

— Зайчонок, — выдавливаю из себя с улыбкой, которая кажется натянутой до боли, — Давай выпьем таблеточку от аллергии? На всякий случай.

— Сейчас! — Мира улыбается и кивает, — Я помню, они в красной коробочке на кухне. Бегу!

Она сжимает куклу в объятиях и убегает, радостно что-то напевая. А я разворачиваюсь к нему, и внутри словно что-то взрывается.

— Ты охренел?! — срываюсь я, и голос звучит чуть громче, чем я планировала.

Он стоит в гостиной, опершись на спинку стула, с той самой ухмылкой, от которой всегда хотелось швырнуть что-нибудь тяжёлое.

— Ты болен, Вить? Скажи честно.

— Рада, — цокает он, качая головой, будто я ребенок, который ничего не понимает, — Ты думаешь, что самая умная, но это не так.

— Через дочь ведёшь свою войну? Это низко, Витя. Это даже не дно. Это что-то хуже.

— Я вообще хотел сказать, — перебивает он меня, делая вид, что мои слова — пустой звук, — Что подал на развод. И надеюсь, ты не станешь устраивать сцен, а просто спокойно подпишешь всё, как нужно.

Он улыбается, как будто его заявление — нечто грандиозное. Но вместо шока я чувствую прилив злой, холодной решимости.

— Я с удовольствием уберу из своей жизни такое дерьмо, как ты, — выпаливаю, сузив глаза, — Но только после того, как заберу своё. Свои деньги. Свою долю.

— Ты серьёзно? — он приподнимает бровь, будто удивлен.

— Витя, ты правда думаешь, что я стану разводиться на твоих условиях? — усмехаюсь холодно, — О нет. Даже не надейся.

Глава 13. Виктор

Смотрю на нее, и охреневаю от того, что слышу. Это на грани абсурда…

Однако, когда я выжидаю и молчу с уверенностью, что она остынет и скажет хотя бы нечто вразумительное, этого, мать ее, не происходит.

— Какая, к чертям собачьим, доля, Рада? — наконец, выдаю.

Хотя даже переваривать эту мысль не собираюсь.

— Моя, — скрестив руки на груди, заявляет она решительно.

Ощущение, что в ней что-то поменялось. Что-то стало иначе, хотя я знаю свою жену, как облупленную. Не зря же мы столько лет потратили друг на друга.

— Рад, послушай, — пытаюсь быть спокойным и объяснить ей, как устроен этот мир.

— Нет, Вить, твое время говорить прошло, так что еще раз повторяю, — она подходит ближе, но на лице такая брезгливость, словно она стоит у мусорного бака: — Предложение жалких двух миллионов мой адвокат расценил, как неудачную шутку. Во-вторых, оценку дома я проведу без твоего участия, не переживай. А то, что упростил мне задачу и подал на развод, благодарю, я как раз оформлю мои ходатайства, — хмуро вглядываюсь в женщину, а у самого, кажется, мозги сейчас закипят.

В кармане вибрирует телефон, но, черт возьми, откуда все это взялось?! Игнорирую звонок, вглядываясь в Раду.

— Ходатайства?! И на что же ты претендуешь, могу поинтересоваться? — ироничный тон сейчас лишь бы скрыть собственное недоумение.

Удивила, так удивила. Сомневаюсь, что осознает, ей ведь это не поможет. Правда, не скрою, хотя бы попытка и настрой достойны восхищения.

— Ты ведь помнишь, Дубов, не строй из себя дурака. Я продала свою квартиру, чтобы твоя компания не загнулась от конкуренции. Квартира была моей и приобретена была не в браке, а деньги я все передала тебе. Вот теперь настала очередь их вернуть… — она говорит это все с вежливой улыбкой, а меня буквально смех раздирает.

Блядь. Давно я так не смеялся от души и с чувством.

— Рада, — качаю головой, пытаясь прийти в себя: — И сколько по тем временам было? Три миллиона? Я хоть сейчас готов перевести эту сумму…

Она мотает головой, и ее будто не трогают мои слова. Не выдает никакой реакции. Ее словно подменили.

— Мира, малышка, давай за уроки, ладно? — мягко она оборачивается к дочери, спешащей к нам из кухни.

— А мы еще успеем с папой поиграть? — с надеждой в глазах дочь смотрит на мою бывшую, а затем на меня.

Я вижу, что ей это не нравится, но киваю ребенку. Мы и правда не виделись очень давно, все сумбурно навалилось и так резко случилось.

— Учитывая, что сумма с продажи моей квартиры пошла, как выяснилось, на закрытие долгов и кредитов твоей фирмы, то сейчас цифра будет в пару раз больше.

— Рад, ты сделала это добровольно, ни один суд не примет…

— Да, только ты забываешь свое условие. Я будучи в браке сделала это добровольно, а ты при разводе выгоняешь нас из дома… Хм, тебе не кажется, что есть здесь некая несуразица? Моя компенсация, Виктор, будет заявлена в максимальном объеме, в том числе, и за моральный ущерб.

Вот же упертая!

— Тебе и деньги небось эти не нужны?! — встаю надвигаясь на нее, кулаки сами собой сжимаются: — Лишь бы доставить мне сложности и лишний геморрой, так?! Скажи, что так? Хватит разыгрывать комедию!

— Нет, — глухо отвечает, но своих глаз не сводит: — Ты уничтожил мои чувства, мое уважение, мою душу… И за это я требую ответ. Кроме материального, мне у тебя нечего взять, потому что гниль, что есть в тебе…я хочу избавиться от нее. Я будто пахну ей, и этот запах…он вызывает тошноту.

Она говорит спокойно и тихо, правдиво и больно. Это задевает. Она видит желваки на моих скулах, видит, как белеют кулаки, но не боится. И это обескураживает.

Рада никогда такой не была воинственной, возможно решительной в вопросах воспитания или образования ребенка, но не в отношении себя.

— Скажи сумму, я тебе все переведу. Не делай из меня монстра, — отчего-то кажется, что это правильные слова, но она лишь с издевкой усмехается.

— Я назову ее, Вить, не сомневайся, — кивает она: — Но и ты запомни, в этот дом или войдут новые жители, или не войдет никто, кроме нас с дочерью. Услышал?

Стискиваю челюсти, и чертова вибрация в кармане уже осточертела. Не отвечаю на ее реплики, и понимаю, что она тупо слила сейчас свои козыри. Хотя, я и не собираюсь, твою налево, топить мать своего ребенка.

Как вообще все, блядь, так повернулось?!

Нервно достаю телефон, и рявкаю в трубку.

— Да!

— Родной, — волнующийся голос Марины звучит с паузой.

— Прости. Я занят, давай позже, — пытаюсь прервать, потому что все еще хочу договориться на мирный расход с Радой.

— Извини, но это, мой сын… — она слышится действительно обеспокоенной.

Хмурюсь и отхожу от бывшей, поворачиваясь к ней спиной.

— Что случилось?!

— Я толком и не знаю, еду сейчас в школу, сказали скорую вызвали, — она всхлипывает, а я с силой тру лицо.

Черт!

— Так ты говорила с ними?

— Да, но директор просто коротко сказал срочно приехать.

На Раду не оборачиваюсь, потому что знаю, что она скажет.

— Окей, я еду, — глухо бросаю, а Марина благодарит меня в течение еще секунд пятнадцати.

— Мне пора, — наконец, убираю телефон и веду глазами на женщину.

Только она уже стоит с раскрытой дверью на выход. Скрываю удивление, а ей буквально все равно, что я пообещал дочери поиграть.

— Рад?

— Уезжай, Виктор, — твердо озвучивает она: — И впредь не давай никаких обещаний. Это твоя слабая сторона.

Глава 14. Виктор

Я вхожу в больницу, и воздух тут тяжелый, словно сгустился, чтобы задержать мою тревогу. Каждый шаг по стерильным коридорам отдается в голове, словно удар по вискам. Ощущение, что стены сужаются, что мне не выбраться отсюда — этот адский лабиринт больничных залов.

Марина сидит в коридоре, ее лицо потухло, глаза заплаканы. Она не выглядит такой, какой я помню ее раньше — уверенной, яркой. Сейчас она вся растерянная и будто потеряна. На ее плечах тяжело лежит груз беспокойства. Вижу, как она вся сжалась, как будто хочет исчезнуть в своем одиночестве.

— Виктор… — голос невыносимо тихий, как если бы она боялась, что даже звук ее слов разобьет все вокруг. — Он… Виктор, у него так много планов было… С ним все будет хорошо, правда?

Ее слова бьют мне в грудь. Мой взгляд скользит по ней, и я не могу найти никаких правильных слов. Мне хочется обнять ее, но я чувствую, что моя собственная тревога так сильно меня зажимает, что я едва могу вдыхать.

Пиздец… Как я раньше мог жить, если в ней не было этой женщины?! Меня просто кроет от нее, слишком ахуенная. Моя.

— Все будет хорошо, — говорю, стараясь звучать как можно более уверенно, чтобы она хоть немного успокоилась. Но у меня в душе все так же буря. Мальчик — не мой сын, и все, что я могу сделать сейчас, — это быть рядом с Мариной. И пусть даже мои слова не помогают, я знаю, что это хоть немного облегчает ее душевную боль.

— Он упал во время уроков. Это было так неожиданно, Виктор… Он сказал, что все нормально, но потом начал жаловаться на головокружение, и его рвало, — ее голос срывается, и в глазах снова появляются слезы. — Я не знаю, что мне делать. Я так боюсь…

Беру ее руку, пытаюсь передать ей хоть какую-то поддержку. Но внутри меня тоже паника. Как же так? Почему это должно происходить сейчас, когда все и так слишком тяжело и запутанно?

— Все будет хорошо, Марин, — повторяю, пытаясь подавить страх в голосе. — Мы с ним поговорим. Врачи, наверное, разберутся.

Идем к кабинету врача, и я чувствую, как сердце начинает биться быстрее. Я не знаю, что меня больше пугает — состояние ребенка или то, что все это происходит на фоне той самой ситуации с Радой. Но я постараюсь не думать о ней сейчас.

Бесит своей самоуверенность.

Врач встречает нас с профессиональной настороженностью, но его спокойствие передает какое-то успокоение. Мы рассказываем ему, что с мальчиком произошло, и он внимательно выслушивает.

— Сотрясение легкое, — говорит, кивнув на монитор. — На фоне травмы ребенок чувствует головокружение и тошноту — это нормально для такого случая. Нам нужно будет следить за его состоянием, но на данный момент ничего страшного. Главное — не допустите дополнительных нагрузок и следите за его самочувствием. Я рекомендую вам оставить его под наблюдением хотя бы на ночь.

Я не чувствую облегчения. Легкое сотрясение — это все равно травма. Это все равно боль, с которыми я не могу ничего сделать. Но, по крайней мере, теперь я знаю, что ситуация не критична. Я киваю врачу, благодарю его и возвращаюсь к Марине.

— Все не так плохо, — говорю, подходя к ней. — Но нужно будет еще подождать, чтобы точно все проверили. Это сотрясение, но не сильное. Он будет в порядке. Ты услышала?

Она делает вид, что успокаивается, но я вижу, как красивое лицо все равно напряжено. Она шмыгает, а после молча прижимается щекой к моей груди.

Сердце тут же отстукивает сбитый ритм, настолько кроет от ее запаха…

— Спасибо, — она кивает, но не отпускает мою руку. Мы стоим молча, поглощенные собственными мыслями, пока я не слышу, как из палаты доходит слабый голос ее сына.

— Виктор, — вдруг Марина обращается ко мне. Ее голос тихий, но в нем есть что-то решительное. — А как у тебя? Ты ведь ездил к бывшей?

Я вздрагиваю, и внутри что-то сжимается. Я уже думал, что сегодня смогу забыть обо всем этом, но она снова затронула эту тему. Я не знаю, как ответить. Не знаю, как в этих условиях говорить о разводе, о деньгах, о Раде.

Быстро собираю мысли, пытаясь не выдать свои внутренние терзания. Но не могу обмануть ни себя, ни Марину. Рада, с ее требованиями, ее угрозами, с тем, что она все больше становилась для меня не просто женщиной, а настоящим врагом — это было слишком.

— Рада… — начинаю я, нервно сглотнув. — Она настроена решительно. Она требует свою долю, и просто так она уезжать не будет. Она не согласится на мирное соглашение, как я думал. Пиздец… Я хер знает, на что давить, малыш.

Марина молчит несколько секунд, все еще держа меня за руку. Я вижу, как ее глаза становятся чуть ярче, как будто в них появляется интерес. Она собирает в голове мысли, и я понимаю, что она уже решает, как мне действовать.

— Виктор… — делает шаг назад, как будто размышляя вслух. — Ты ведь знаешь, как она переживает за Миру. Ты всегда был для нее опорой, для Рады Мира — это самое главное. Но если ты будешь действовать через нее, ты сможешь заставить ее пересмотреть свои требования. Ты знаешь, как ей важно не потерять дочь. Если ты поставишь все на карту через Мирочку, она может сдаться. Ты же знаешь, как это работает.

Я замолкаю, не зная, что сказать. Это действительно кажется выходом. Но использовать свою дочь как козырь в этой игре… Я никогда не думал, что буду в такой ситуации. Но Марина права — Рада готова на все ради Миры.

— Ты думаешь, это сработает? — спрашиваю я, хотя уже чувствую, что выбора у меня нет.

Марина смотрит на меня с той самой уверенной, чуть хитрой улыбкой, которая всегда заставляла меня восхищаться ей.

— Если ты все сделаешь правильно, она сдастся. Она ничего не сделает, если почувствует, что теряет контроль над дочерью. Ты не знаешь, как сильно она боится этого.

Я понимаю, что Марина права. Я понимаю, что эта жестокая игра с Радой — единственный способ вернуть контроль. Но я не уверен, что я готов поставить на карту самое важное — свою дочь.

Глава 15

Уже несколько дней я пытаюсь собраться с силами, только едва ли это получается. Но и понимаю, что тянуть больше нельзя. После всего того, что было сделано и сказано, назад пути нет, а главное нет желания возвращаться на исходную точку.

Я, правда, пыталась найти тот самый момент, когда он стал таким циничным и мерзким лицемером. Но не нашла.

И нет, это не рефлексия, это попытка понять, а действительно ли я столько лет прожила с человеком, которого совершенно не знаю? Правда, что я в упор не видела его истинное лицо и те желания, которые он сейчас открыто демонстрирует?

Вряд ли я та самая пассия, за которую стоило бы держаться: ни богатства, ни наследства, всего то уважение и любовь. Но и это оказалось лишним.

Наконец, вдыхаю в грудь побольше воздуха, останавливаясь у двери в комнату Миры, и с улыбкой стучусь, медленно приоткрывая дверь.

— Чем занята? — спрашиваю у дочери, что сидит за своим школьным столом.

Рядом аккуратно сложенные тетради, а перед ней лист, на котором я вижу свежий рисунок в процессе.

— Рисую, — гордо отвечает она: — Нам в школе задали нарисовать свою семью, чтобы потом рассказать о каждом ее члене у доски.

Твою же…

Прикрываю глаза, и поджав губы, с искусственным энтузиазмом киваю.

— Мира, я хотела поговорить с тобой, — мягко зову ребенка, а она тут же отвлекается от своего занятия и поворачивается на своем розовом стуле лицом ко мне.

Господи, как сложно то…

— Это касается папы, — пальцами расправляю домашние брюки, хотя в этом совершенно нет необходимости: — Дело в том, что…

— Вы поругались, — констатирует факт моя дочка, а я изумленно смотрю на нее: — Я видела, как вы разговаривали, — понуро объясняет.

А мне не остается ничего, как согласиться и кивнуть.

— Да, и эта ссора — она слишком серьезная, — беру ее за руки, подтягивая к кровати, и сама сажусь на нее так и не выпуская ладони ребенка.

— Как это слишком серьезная? — тут же спрашивает Мирослава.

— Это значит, что как прежде, уже никогда не будет, доченька.

Вижу, как она хмурится пытаясь вникнуть во взрослые проблемы, но не до конца осознает значение моих слов.

— Мы с твоим отцом больше не будем вместе. И я не хочу, чтобы ты надеялась, поэтому говорю это прямо и настолько грубо, — сердце обливается кровью, когда я вижу как ее глаза наливаются слезами: — Твой папа, он… — наверное это нехорошо говорить девятилетнему ребенку о другой семье, но я не хочу, чтобы она хотя бы на сотую долю думала о нашем воссоединении: — Мы больше не любим друг друга.

Пусть будет так. Когда придет время, она сама все узнает и поймёт. А пока, я не буду топтать в грязи созданный образ отца. В любом случае, половина правды уже хорошо.

Мира шмыгает носом, и качает головой. Хочу прижать ее к себе, но ребенок отстраняется.

— Прости нас, — шепчу я, пытаясь сдержать собственную лавину эмоций.

— Папа говорил, что ты это скажешь, — шепчет она, а у меня медленно волоски на коже встают дыбом.

Та, подступающая лавина резко останавливается, будто нашла препятствие. А препятствием стало собственное изумление.

— Что это значит? — глухо задаю вопрос дочери, и всматриваюсь в ее глаза.

Я не вижу там обиды, но и не чувствую связи. Будто кто-то раз и оборвал нашу нить. И это мне крайне, крайне…не нравится. Потому что, если эти двое решили действовать так, то все то, что он услышал — это лишь цветочки.

Я, мать его, разорву им глотки собственными зубами, если его мозг действительно додумался до того, чтобы настраивать ребенка против меня.

— Папа звонил, рассказывал как у него дела, спрашивал про мои, — нехотя озвучивает Мира: — А потом говорил о вас. Я, правда, ответила, что ничего не знаю и он предупредил, что ты не хочешь о нем даже слышать. Но мам, — глаза ребенка настолько искренние и чистые: — Он же ничего не сделал… Ты зря на него злишься!

Тру виски руками и глубоко дышу короткими вдохами.

Ты снова удивил, Дубов… Шмара советы раздавала?!

Успокойся, Рада. Дыши.

Пытаюсь не срываться, но нервы в последнее время ни к черту, а о спокойствии и вовсе стоит забыть. Как понимаю, на долгое, долгое время.

— Доченька, твой отец очень, очень сильно обидел меня, — говорю правду, а сама еле сдерживаюсь, чтобы не разреветься: — Он буквально уничтожил нашу жизнь за один день. И он не остался с тобой поиграть в тот день, когда обещал, потому что у него другая жизнь. С другими людьми. — выдуваю воздух из легких, утирая бегущие слезы: — Тебе сейчас сложно понять и принять, я понимаю. Но другого выхода у нас нет.

— Мама! Не плачь! Мне больно, когда ты плачешь! — Мира прижимается ко мне, а я ломаясь окончательно содрогаюсь в рыданиях, зарыв голову в длинные волосы дочери.

Какая же ты мразь, Витя. И ты заплатишь за это, я еще пока не знаю как, но обязательно дорого и больно!

Глава 16

Я закрываю за собой дверь в комнату Миры, и в груди тяжело оседает комок, будто кто-то сжал сердце ледяной ладонью. Сколько бы раз я ни убеждала себя, что не позволю Виктору сломать меня, каждое его новое движение бьет точнее и глубже. Он, как охотник, выслеживает мои слабости, будто давно изучил меня как карту и знает каждый уязвимый уголок.

Но на этот раз всё будет иначе. Я не позволю ему разрушить то немногое, что осталось между мной и дочерью. Не позволю стереть то тепло, что ещё держит нас вместе. Внутри меня, под давлением боли и обиды, вдруг вспыхивает тихая, но упрямая ярость. Это не буря, а ровное, горячее пламя, которое горит всё ярче, пока я стою у окна в гостиной. Сквозь мутное стекло я смотрю на тёмный сад, где голые ветки качаются, как тени в танце.

Тянуть больше нельзя.

Словно кто-то подталкивает меня вперёд, я хватаю телефон. Пальцы дрожат, когда я пролистываю контакты, пока не нахожу имя Прохора Геннадьевича. Ещё мгновение — и я нажимаю на вызов. В комнате так тихо, что гулкие гудки в трубке звучат как удары сердца.

Он берёт трубку почти сразу, его голос спокойный, уверенный, как якорь посреди шторма:

— Рада, привет. Что случилось?

На мгновение я замираю, как заяц в свете фар, не в силах выдавить ни слова. Но потом, с глубокой затяжкой, впуская в лёгкие побольше воздуха, я начинаю говорить. Слова срываются с языка так быстро, что я сама не успеваю за ними. Словно боюсь, что если остановлюсь, то передумаю. Я рассказываю обо всём: о разговоре с Мирой, о холодной, жёсткой манере Виктора, о том, как он медленно, методично отравляет наши отношения с дочерью.

— Он хочет выселить нас из дома, — мой голос ломается, но я тут же выравниваю его. — Мне кажется, что земля просто уходит из-под ног, понимаете? Я не могу это допустить.

Прохор Геннадьевич молчит несколько секунд. Слышно только, как шуршит что-то в трубке — он, наверное, делает пометки. И вдруг:

— Ты уверена, что это всё не слова ребёнка? Что он действительно этим занимается?

Этот вопрос будто бьет по мне. Горячая волна поднимается изнутри — обида, гнев, страх. Мне хочется закричать, но я знаю, что он прав. Всё это нужно доказать. Слова недостаточно.

— Прохор Геннадьевич, я это чувствую. И вижу. Он давит. Она уже начинает сомневаться в том, что я говорю правду. Вы бы только видели ее глаза сегодня... — мой голос дрогнул, словно задетая струна, но я быстро беру себя в руки. Нельзя показывать слабость, нельзя дать себе сломаться. — Мне нужно что-то предпринять. Я не могу просто сидеть и ждать.

В трубке раздается глубокий вдох. Его голос остаётся спокойным, почти нейтральным, как будто он прикидывает что-то в уме:

— Ладно. Давайте встретимся завтра. Но сразу предупреждаю: с домом ситуация непростая. Виктор успел неплохо подстраховаться.

Эти слова режут по-живому. Напряжение мгновенно пронзает всё тело, как ток.

— Что значит "подстраховаться"?

— Дом был куплен в браке, — начинает он, — Значит, он считается совместно нажитым имуществом. Но есть нюанс: Виктор утверждает, что внёс большую часть денег на покупку. Если он сможет это доказать, у него будет возможность требовать раздела дома, причём не в равных долях. Это может сильно осложнить ваше положение.

Меня бросает в жар.

— Но он ничего не вкладывал! Мы вместе брали ипотеку! И все эти годы я платила большую часть, пока он... — Я запинаюсь, стараясь не выпалить лишнего. Но злость всё равно прорывается, и голос становится громче. — Он только тратил деньги на себя!

Прохор Геннадьевич выдерживает паузу, как будто специально даёт мне время успокоиться.

— Я вам верю, — произносит он наконец. — Но суду нужны доказательства. Документы или свидетели. Похоже, у Виктора есть план, и он, скорее всего, будет ссылаться на финансовые бумаги или даже... — он делает паузу, прежде чем договорить, — на поддельные свидетельства. Завтра принесите всё, что у вас есть: выписки, чеки, квитанции. Всё, что может подтвердить ваши слова. Даже мелочи могут быть важны.

Разговор заканчивается, и я опускаю телефон на стол. На секунду закрываю глаза и пытаюсь поймать равномерный ритм дыхания. Но чувство, что меня сжимает невидимая петля, только усиливается.

Я подхожу к окну и опираюсь руками на подоконник. Снаружи всё то же: сад, мрачный и застывший, как на картине. Дома тишина, но я слышу, как слабо скрипит старый шкаф в углу гостиной, будто протестует против моего напряжения.

И всё же в этой тишине есть нечто важное: я знаю, что не одна. Прохор Геннадьевич поможет. Он всегда помогает. Теперь дело за мной. Нужно собраться, перелопатить все бумаги, найти доказательства.

Я не собираюсь сдаваться.

Весь вечер я провожу в попытках найти хоть какие-то улики. Старые папки, стопки бумаг — всё, что когда-то откладывала на «потом», теперь разложено вокруг меня хаотичным хаосом. Бумаги, которые казались ненужными, теперь приобретают другое значение. Но время играет против меня. Виктор унес с собой больше, чем я думала.

Час за часом я перебираю документы, опустошая себя всё больше. Наконец, я сижу посреди комнаты, окружённая разрозненными листами, с пустыми руками и комом в горле. Грудь сдавливает, будто кто-то поставил туда тяжёлый груз.

Как он мог подготовиться так тщательно?

Мысли роятся, жалят, будто сотни шершней. Неужели он планировал всё это с самого начала? Ледяной ужас перемешивается с гневом, заставляя меня стиснуть зубы до боли.

Но сдаваться я не могу. Я поднимаюсь, разогреваю руки — они словно одеревенели — и включаю ноутбук. Глухой шум вентилятора заполняет комнату. Я начинаю искать. Как бороться за дом, если документов нет? Какие доказательства можно предоставить в суде? Как защитить себя, когда на кону стоит всё?

Я записываю каждую мелочь, всё, что может пригодиться. Пункт за пунктом, методично, как если бы от этих строк зависела моя жизнь. И в каком-то смысле так и есть. Когда глаза начинают слепаться, и пальцы уже едва двигаются, я закрываю ноутбук и смотрю на исписанные страницы.

Это не просто заметки. Это мой план. Это моя стратегия. Это то, что поможет мне отстоять мой дом.

На следующее утро я приезжаю в офис Прохора Геннадьевича. Часы показывают десять, но день кажется тяжёлым уже с самого начала. Он встречает меня серьёзным взглядом, без обычных приветствий или утешительных слов. Его лицо, как зеркало, сразу даёт понять: разговор будет непростым.

— Рада, я изучил всё, что вы мне отправили, — начинает он, приглаживая рукой бумаги на столе. — У нас есть основания для борьбы, но вы должны быть готовы: процесс будет сложным. Виктор будет настаивать на том, что внес большую часть денег в покупку дома. Если он сможет это доказать, суд может принять его сторону и даже назначить продажу дома с разделом вырученных средств.