Замок страданий

— Какая разница, красивая или нет, — Майя покачала головой. — Все равно нас как скот поведут.

— Разница есть, — вмешалась Мария. — Красивых выбирают первыми. И мучают дольше. Так что не радуйся.

— Никто не радуется, — огрызнулась Нина от окна. — Иди ты со своими пророчествами, Мария.

— А что я? Я правду говорю. Вы молодые еще, не нюхали жизни. А я нюхала. И знаю: чем красивее девка, тем страшнее ей на пиру.

Майя посмотрела на свои руки. Они были в мозолях, в трещинах, в цыпках от холода и воды. Но лицо... лицо действительно было красивым. Она знала это по взглядам надсмотрщиков, по тому, как на нее оглядывались мужчины в поселке, когда ее проводили мимо. Мать всегда говорила: «Красота — это проклятие. Для такой, как мы, красота — это смертный приговор».

— Завтракать идите, — сказала женщина, снова появляясь в дверях. — Чего встали?

Они вышли во двор. Здесь, у подножия холма, было светлее, чем в поле. Туман еще висел, но уже не такой густой — сквозь него пробивалось солнце, и это было так непривычно, что Майя зажмурилась.

— Солнце, — прошептала она. — Я забыла, какое оно.

— Не привыкай, — буркнула Мария. — В замке солнца не увидишь.

Их провели в небольшую столовую — чистое помещение с длинным столом и скамьями. На столе стояли миски с кашей — настоящей, густой, с маслом. И даже хлеб был белый, мягкий, не черствый.

— Ничего себе, — присвистнула Нина. — Кормят как на убой.

— Так и есть, — Мария уже уселась за стол и наворачивала кашу ложкой. — На убой и кормят. Наслаждайся, пока можно.

Майя села, взяла ложку. Каша была горячей, вкусной, с запахом масла. Она ела медленно, стараясь растянуть удовольствие, чувствуя, как тепло разливается по желудку.

— Хорошо, — сказала она. — Очень хорошо.

— Ешь, ешь, — Анна пододвинула ей еще хлеба. — Силы нужны.

После завтрака их повели в баню.

***

Баня находилась в отдельном каменном здании, сложенном из серого камня. Внутри было жарко, влажно, пахло щелоком и травами. Пар стоял столбом, так что лиц не было видно.

— Раздевайтесь, — скомандовала та же женщина в переднике. — Всё снимайте.

Майя колебалась. Снимать одежду при всех, при чужих...

— Быстрее, не задерживай, — женщина подтолкнула ее. — Мы все тут бабы, чего стесняться? Здесь мужиков нет.

Майя разделась. И впервые за долгое время увидела своё тело. Худое, изможденное, в синяках и ссадинах. Кожа обтягивала ребра, ключицы выступали острыми камнями, как у старухи. Только лицо оставалось молодым — странный контраст с телом.

— Хороша, — кивнула банщица, оглядывая ее. — Тощая, но для пира сойдешь. Завтра откормят немного.

— Откормят? — не поняла Майя.

— А то. Господам приятнее мясо с косточкой, чем просто кости. Сегодня будет особый обед.

Майю завели в горячее помещение и начали тереть жесткими щетками. Кожа горела, смывались годы грязи, пота, мозолей. Вода под ногами становилась серой, потом коричневой, потом почти черной.

— Давно не мылась, — заметила банщица без осуждения. — Ничего, отмоем.

После бани им дали чистые рубахи — мягкие, почти приятные на ощупь. И велели идти обратно в барак.

— Отдыхайте, — сказала банщица. — Вечером будет примерка.

— Примерка? — переспросила Анна.

— Платья будут мерить. Для пира.

***

Остаток дня тянулся мучительно медленно.

Майя лежала на лежанке, глядя в потолок, и думала. Мысли были липкими, тяжелыми, как смола. Она пыталась представить, что будет завтра, но воображение отказывалось рисовать картины. Только темнота, только страх, только чужие руки.

— Майя, — позвала Анна. — Ты как?

— Нормально.

— Врешь.

— Знаю.

Анна пересела к ней, взяла за руку.

— Послушай. Я была там. Я знаю, что будет. Хочешь, расскажу? Чтобы ты знала, к чему готовиться.

Майя посмотрела на нее. В глазах Анны была боль — старая, глубокая, незаживающая.

— Расскажи.

— Нас выстроят вдоль стен. Всех, кого выбрали. Платья будут тонкие, почти ничего не скрывающие. Чтобы господа видели, что покупают. Гости будут ходить между нами, рассматривать, щупать. Как скот на ярмарке.

— А если не понравишься?

— Если не понравишься — будешь просто подавать. Носить вино, убирать посуду. Это хорошо. Это значит, что до утра тебя не тронут.

— А если понравишься?

Анна отвела глаза.

— Тогда тебя выберут. Купят у лорда. За серебро, за золото, за обещания. И отведут в малые комнаты. Или оставят прямо в зале. И будут... пользоваться.

— Сколько?

— Сколько захотят. Может, один. Может, десять. Может, всю ночь. Пока не напьются или не уснут. Или пока ты не...

Она не договорила.

— И что потом?

— Потом? Потом, если выживешь, вернешься сюда. И будешь жить дальше. До следующего пира.

— Красивая жизнь, — горько усмехнулась Майя.

— Другой у нас нет.

Они замолчали. Где-то за стеной пела птица — тонко, жалобно, как будто тоже плакала.

Майя закрыла глаза. В голове крутились слова Анны. «Или мы умрем, или они». А что, если... если можно сделать так, чтобы умерли они?

Мысль была крамольной, опасной, невозможной. Но она пришла и застряла в голове, как заноза.

***

Вечером принесли платья.

Их разложили на лежанках — тонкие, почти прозрачные, из бледно-голубого шелка. Они переливались в свете свечей, струились, как вода. Были красивыми. До тошноты красивыми.

— Примеряйте, — сказала женщина. — Кому не подойдет — подгоним.

Майя взяла свое платье. Ткань была невесомой, скользкой, приятной на ощупь. Она надела его через голову, и оно упало до щиколоток, облегая тело, ничего не скрывая.

— Красиво, — сказала Анна, глядя на нее. — Очень красиво.

Майя посмотрела на себя в тусклое металлическое зеркало, висевшее на стене. Из отражения на нее смотрела не рабыня с полей, не изможденная работой девушка, а какая-то чужая, нарядная кукла. Тонкая, хрупкая, с большими глазами и длинными темными волосами, рассыпавшимися по плечам.

— Я не хочу так выглядеть, — сказала она. — Я хочу быть страшной. Чтобы меня никто не выбрал.

— Поздно, — Мария оглядела ее с ног до головы. — Такую красоту не спрячешь. Будут выбирать.

— Заткнись, Мария, — огрызнулась Нина. — Дай человеку спокойно померить.

— А что я? Я правду говорю. Пусть готовится.

Майя сняла платье, аккуратно сложила его на лежанку. Пальцы дрожали.

— Давайте спать, — сказала Анна. — Завтра тяжелый день.

Они легли. В бараке стало тихо. Только где-то в углу всхлипывала Нина — тихо, чтобы никто не слышал.

Майя лежала с открытыми глазами и смотрела в темноту.

«Матерь Забытая, — думала она. — Если ты есть — помоги мне. Помоги выжить. Помоги вернуться. Помоги... сделать что-то. Что угодно. Только не дай им сломать меня».

В ответ — тишина.

Или нет?

Где-то очень далеко, на самой границе слышимости, раздался тихий шепот. Как будто кто-то звал по имени.

Майя прислушалась. Шепот повторился.

— Майя...

Она села на лежанке, оглядывая барак. Все спали. Анна дышала ровно, Мария похрапывала, Нина затихла.

— Майя...

Шепот шел откуда-то из-за стены. Тонкий, жалобный, похожий на голос ребенка.

Майя встала и подошла к стене. Приложила ухо к холодному камню.

— Кто здесь? — прошептала она.

— Помоги... — ответил голос. — Помоги нам...

— Кто вы?

— Мы здесь... мы всегда здесь... в стенах... нас забыли...

Майя отшатнулась. Сердце колотилось как бешеное. Что это? Сон? Галлюцинация?

— Майя, ты чего? — Анна тоже села, глядя на нее.

— Ты слышишь?

— Что?

— Голоса. Из стены.

Анна подошла, прислушалась. Покачала головой.

— Ничего не слышу. Тебе показалось. Нервы.

— Нет, я точно слышала...

— Ложись спать, — Анна взяла ее за руку и отвела обратно к лежанке. — Завтра пир. Тебе силы нужны.

Майя легла, но сон не шел. Она прислушивалась, но голоса молчали. Только ветер шумел за стеной и где-то далеко выли собаки.

«Показалось, — подумала она. — Наверное, показалось».

Но где-то глубоко внутри она знала: не показалось. Стены замка хранили много тайн. И голоса тех, кто не вернулся, все еще звучали в них.

***

Утро наступило слишком быстро.

— Подъем! — закричали за дверью. — Сегодня пир!

Майя открыла глаза и поняла: этот день настал. Тот самый, которого она боялась четыре года. Тот самый, о котором шептались женщины в бараке. Тот самый, после которого некоторые не возвращались.

Сегодня ее поведут в замок.

Сегодня ее увидят гости.

Сегодня ее выберут.

Она встала, оделась в свою обычную грубую одежду — платья для пира велели пока не надевать, оденут перед самим пиром. Подошла к ведру с водой, умылась, причесалась.

— Держись, — Анна встала рядом. — Я с тобой.

— Спасибо.

— Не за что. Мы вместе. Что бы ни случилось — вместе.

Их вывели во двор и построили. Семь женщин — семь избранных. Майя, Анна, Нина, Мария и еще три, которых Майя знала только по именам: Зоя, Клава, Раиса.

— Смирно! — закричал стражник. — Сейчас пойдете в замок. Там вас оденут, причешут, накормят. Вечером — пир. Ведите себя тихо, не перечьте гостям, делайте, что велят. Кто ослушается — пожалеет. Ясно?

— Ясно, — ответили женщины нестройным хором.

— Пошли.

Их повели вверх по дороге. К замку. К черным воротам, которые медленно открывались, впуская новых жертв.

Майя шла и смотрела на эти ворота. Они были огромными, окованными железом, с гербом лорда посередине — черный ворон, терзающий змею. Она вспомнила, как в детстве видела такие же ворота изнутри повозки. Как тогда ей было страшно. Как она думала, что хуже уже не будет.

Она ошибалась.

Ворота захлопнулись за их спинами с тяжелым, неотвратимым лязгом.

Майя переступила порог замка.

И мир изменился навсегда.

Глава 4

Замок встретил их тишиной.

Не той тишиной, которая бывает в поле на рассвете, когда даже птицы еще спят, а воздух застыл в ожидании солнца. Это была другая тишина — тяжелая, давящая, как будто сами стены прислушивались, приглядывались, оценивали.

Майя шла по коридору, и каждый шаг отдавался эхом, многократно усиленным каменными сводами. Стены были сложены из темно-серого камня, кое-где тронутого плесенью, кое-где — украшенного гобеленами, на которых были вытканы сцены охоты и пиров. Лица на гобеленах казались живыми — они смотрели на проходящих женщин, и в их глазах Майе чудилась насмешка.

— Не смотри по сторонам, — прошептала Анна. — Иди и молчи.

Майя послушалась. Опустила голову и смотрела только на пятки впереди идущей Марии. Старуха шла ровно, не горбясь, словно ничего не боялась. Или просто давно разучилась бояться.

Коридор свернул, потом еще раз. Они миновали несколько дверей — тяжелых, дубовых, окованных железом. За одной послышался женский смех, за другой — мужские голоса, за третьей — чей-то плач, приглушенный, словно из-под воды.

— Не останавливаться, — скомандовал стражник.

Они прошли мимо.

Наконец их привели в комнату. Большую, с высокими потолками, с окнами, выходящими во внутренний двор. Вдоль стен стояли кровати — настоящие, с перинами и подушками, не чета их лежанкам в бараке. Посреди комнаты — длинный стол и стулья. На столе — кувшин с водой, тарелки с фруктами, хлеб, сыр.

— Здесь будете ждать, — сказал стражник. — Вечером за вами придут. Пока можете отдыхать, есть, мыться. Вода в том углу. — Он указал на ширму, за которой виднелось большое деревянное корыто. — Одежда на кроватях. Кто выйдет за дверь — пожалеет.

Он вышел. Дверь захлопнулась. Щелкнул замок.

Женщины стояли молча, не веря своим глазам.

— Это... это для нас? — спросила Нина, указывая на кровати.

— Похоже на то, — Мария уже подошла к столу и отломила кусок сыра. — Ешьте, пока дают. Может, последний раз в жизни.

— Прекрати каркать! — вспылила Нина. — Дай хоть сегодня порадоваться!

— Я не каркаю, я правду говорю. Но ты права — сегодня можно и порадоваться. Хоть чему-то.

Майя подошла к кровати, указанной стражником. На ней лежало платье — то самое, бледно-голубое, почти прозрачное. Рядом — гребень, ленты, даже маленькое зеркальце в деревянной оправе.

Она взяла зеркальце, посмотрела на себя. Из отражения глядело бледное лицо с темными кругами под глазами. Красивое — да. Но испуганное. Очень испуганное.

— Не смотрись долго, — Анна подошла и положила руку ей на плечо. — А то увидишь там что-нибудь, что не понравится.

— Я уже вижу. Себя.

— Себя не бойся. Себя надо любить. Даже такую.

— Как можно любить рабыню?

— А ты не рабыня, — твердо сказала Анна. — Ты женщина. Ты человек. Просто так сложилось. Но внутри ты — свободная. Пока ты сама это помнишь — они тебя не сломают.

Майя посмотрела на нее с благодарностью. Анна улыбнулась, но глаза остались грустными.

— Иди умойся, — сказала она. — Приведи себя в порядок. Вечером надо выглядеть хорошо.

— Зачем?

— Чтобы выжить. Красивых иногда жалеют. Иногда выбирают не самых страшных. Не знаю... просто сделай, что могу. А там будь что будет.

Майя подошла к корыту. Вода была теплой, почти горячей — видимо, специально нагрели. Она разделась и забралась внутрь, чувствуя, как тепло расслабляет мышцы, забитые многолетней работой.

Впервые за четыре года она мылась по-настоящему. Не наскоро ледяной водой из ручья, не в бане под чужими руками, а сама, в тепле, с мылом, которое пахло травами.

Она закрыла глаза и позволила себе забыться. Всего на минуту. Представить, что она дома. Что мать сейчас войдет и принесет чистое полотенце. Что Мирон бегает где-то рядом и смеется.

— Майя, — голос Анны вернул ее в реальность. — Ты как?

— Хорошо, — ответила Майя, открывая глаза. — Тепло.

— Наслаждайся. Больше такого может не быть.

Майя вылезла из корыта, вытерлась жестким полотенцем, оставленным тут же, и надела чистое белье — тоже выдали, тонкое, мягкое, почти непривычное после грубой мешковины.

Потом подошла к кровати и взяла платье.

— Помочь? — спросила Анна.

— Помоги. Я не знаю, как это надевается.

Вдвоем они справились. Платье село идеально — словно шили на заказ. Тонкий шелк облегал тело, подчеркивал талию, грудь, бедра. Ничего не скрывал, только делал более заметным.

— Красиво, — сказала Анна. — Очень красиво.

— Я как голая, — Майя попыталась прикрыться руками, но это выглядело глупо.

— Так и надо. Чтобы видели.

— Я не хочу, чтобы видели.

— Знаю. Но придется.

Анна взяла гребень и начала расчесывать волосы Майи — длинные, темные, вьющиеся на концах. Расчесывала медленно, осторожно, как мать когда-то в детстве.

— У тебя красивые волосы, — сказала она. — Мать, наверное, тоже так расчесывала?

— Да, — голос Майи дрогнул. — Каждое утро. Я не любила, вырывалась. А теперь...

— Теперь бы отдала все, чтобы еще раз почувствовать.

— Да.

Анна заплела ей косу — не туго, как на работу, а свободно, красиво, оставив несколько прядей у лица. Потом достала ленты и вплела их в волосы.

— Готово, — сказала она. — Посмотри.

Майя взяла зеркальце. Из отражения на нее смотрела незнакомка. Красивая, хрупкая, с большими глазами и бледной кожей. Совсем не похожая на ту рабыню, которая еще вчера копала землю в поле.

— Кто это? — прошептала она.

— Это ты, — ответила Анна. — Только настоящая. Та, которую у тебя украли четыре года назад.

— Я не помню себя такой.

— Ничего. Сегодня вспомнишь.

***

До вечера они сидели в комнате, ели, пили воду, разговаривали. Мария рассказывала истории из своей молодости — как она попала в замок, как пережила первый пир, как хоронила подруг. Нина плакала в углу. Зоя, Клава и Раиса молчали, каждая думая о своем.

Анна не отходила от Майи. Держала за руку, гладила по голове, шептала что-то успокаивающее.

— Ты как мать, — сказала Майя. — Заботишься обо мне.

— А я и есть почти мать, — улыбнулась Анна. — У меня дочка была. Такая же, как ты. Темноглазая, красивая.

— Была?

— Умерла. Давно еще, до того, как меня сюда привезли. От болезни. Я иногда думаю — может, оно и к лучшему. Что она не попала сюда. Что не знает этого всего.

— А муж?

— Убили. Когда меня забирали, пытался защитить. Зарубили прямо на пороге.

Майя сжала ее руку.

— Прости.

— Не за что. Давно было. Я уже почти забыла их лица. Только глаза помню. У дочки — мои, у мужа — карие, добрые. А лица — стерлись.

Она помолчала.

— Поэтому ты для меня как дочка. Позволишь?

— Позволю.

Анна обняла ее, и Майя почувствовала себя в безопасности — впервые за долгие годы. Под защитой. Не одной.

***

За окном стемнело.

В коридоре послышались шаги, голоса, лязг металла. Женщины замерли, прислушиваясь.

— Идут, — сказала Мария. — Готовьтесь.

Дверь открылась. На пороге стоял стражник — не тот, что приводил их, а другой, помоложе, с холодными глазами и тонкими губами.

— Выходите, — сказал он. — Пир начинается.

Они вышли. Стражник повел их по коридорам — длинным, извилистым, мимо закрытых дверей, мимо гобеленов, мимо статуй, изображающих обнаженных женщин.

Где-то вдалеке заиграла музыка. Где-то засмеялись — громко, пьяно, развязно.

— Слышите? — усмехнулся стражник. — Гости уже веселятся. Скоро и вы повеселитесь.

— Заткнись, — вдруг сказала Мария. — Не трави душу.

Стражник удивленно обернулся, но ничего не сказал. Только усмехнулся и пошел дальше.

Они подошли к высоким дверям, украшенным резьбой. Из-за дверей доносился шум — голоса, смех, музыка, звон посуды.

— Ждите здесь, — сказал стражник. — Когда позовут — войдете.

Он ушел. Женщины остались стоять в коридоре, прижимаясь друг к другу.

— Матерь Забытая, — прошептала Нина. — Помоги нам.

— Поможет, — ответила Мария. — Если попросите.

Майя закрыла глаза и попросила. Изо всех сил, от всего сердца, вкладывая в молитву всю боль, весь страх, всю надежду.

— Матерь Забытая, если ты есть — не оставь нас. Дай сил пережить эту ночь. Дай сил вернуться. Дай сил... однажды отомстить.

Она не знала, услышана ли ее молитва. Но когда открыла глаза, страх немного отступил. Осталась только холодная решимость.

— Я выживу, — сказала она себе. — Я выживу.

Двери распахнулись.

— Входите! — закричали изнутри. — Красавицы, входите! Пир ждет!

И они вошли.

***

Зал был огромным.

Майя никогда не видела таких больших помещений. Высоченный потолок терялся где-то в темноте, стены были увешаны гобеленами и факелами, пол выложен мраморными плитами. Вдоль стен стояли длинные столы, ломящиеся от еды — жареные поросята, горы фруктов, пирамиды пирогов, кувшины с вином и медовухой.

За столами сидели люди. Много людей. Мужчины в богатых одеждах, с перстнями на пальцах, с сытыми, раскрасневшимися лицами. Женщины тоже были — в роскошных платьях, с высокими прическами, сверкающие драгоценностями. Они смеялись, пили, ели, обнимались с мужчинами, не обращая внимания на вошедших рабынь.

— Ого! — закричал кто-то из гостей. — Новенькие! Смотрите, каких красавиц нам приготовили!

— Идите сюда, девочки! — заорал другой. — Идите, мы вам вина нальем!

Майя стояла, не в силах пошевелиться. Свет сотен свечей ослеплял, шум оглушал, запахи — жареного мяса, вина, духов, пота — смешивались в один тошнотворный коктейль.

— Идите, — прошептал стражник, подталкивая их в спину. — Подавайте.

Майя взяла поднос с кубками, который сунул ей в руки кто-то из слуг, и шагнула в этот ад.

Она двигалась между столами, стараясь не смотреть ни на кого. Ставила кубки, убирала пустые, снова брала новые. Руки дрожали, но поднос держался ровно — спасибо Анне, что научила.

— Эй, девочка!

Она вздрогнула. Рыжебородый детина в дорогом камзоле манил ее пальцем.

— Вина!

Майя подошла, стараясь держать поднос повыше. Но когда наклонилась, чтобы поставить кубок, он схватил ее за запястье.

— Какая гладкая, — протянул он, проводя пальцем по ее руке. — Сколько тебе? Шестнадцать? Семнадцать?

— Восемнадцать, господин, — прошептала Майя, пытаясь высвободить руку.

— Восемнадцать, — повторил он с улыбкой. — Хороший возраст.

Он не отпускал. Другой рукой взял кубок с подноса, но взгляд остался на ней — липкий, оценивающий, голодный.

— После пира, — сказал он, наконец отпуская. — Жди меня. Я запомнил твое лицо.

Майя отступила, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Отошла к стене и заметила, что другие девушки переживают то же самое. Кого-то уже усадили на колени, кто-то стоял, вцепившись в поднос так, что побелели костяшки.

Анна поймала ее взгляд и едва заметно покачала головой: «Держись».

Майя кивнула и снова пошла в этот круг ада — между столами, между пьяными гостями, между жадными руками, которые то и дело тянулись к ней, хватали за подол, за руку, за талию.

— Красавица, посиди со мной!

— Выпей вина, детка!

— Иди сюда, я тебя конфеткой угощу!

Она не останавливалась. Улыбалась, уворачивалась, ускользала. Как рыба в воде, как птица в небе — только бы не схватили, только бы не удержали.

Но долго так продолжаться не могло.

***

К полуночи пир достиг апогея.

Гости были пьяны, голоса стали громче, движения — развязнее. Кто-то уже спал лицом в тарелке, кто-то танцевал на столах, кто-то целовался прямо за едой, не обращая внимания на окружающих.

Майя видела, как одну из девушек, совсем молоденькую, светловолосую — кажется, ее звали Клава — схватили за руку и утащили за тяжелую портьеру, отделяющую зал от коридора. Та даже не вскрикнула — только обреченно оглянулась.

Другую — Раису — пьяный гость уложил прямо на стол, смахнув локтем тарелки. Гости зааплодировали. Майя отвернулась, но звуки — разрываемая ткань, пьяное сопение, приглушенный плач — были слышны даже сквозь музыку.

— Не смотри, — прошипела Анна, оказавшись рядом. — Не привлекай внимание.

— Мы не можем просто стоять и...

— Можем, — оборвала Анна. — Должны. Если выживем сегодня, завтра сможем бороться. А если нет — нас просто заменят.

В этот момент к Майе подошел стражник.

— Лорд зовет, — коротко бросил он.

Сердце Майи ухнуло вниз. Она переглянулась с Анной и пошла за стражником через весь зал, мимо пьяных улыбок и скользящих по ее телу взглядов.

Лорд сидел в кресле, похожем на трон. Он был молод — лет тридцати, не больше, — с холодными серыми глазами и тонкими, брезгливо поджатыми губами. Черные волосы зачесаны назад, на пальцах — тяжелые перстни с рубинами.

Перед ним на коленях стояла девушка, массируя его ноги. Он даже не смотрел на нее — все внимание было приковано к Майе.

— Подойди, — сказал он, поманив пальцем.

Майя подошла. Ноги казались ватными.

— Повернись.

Она повернулась. Лорд оглядел ее с ног до головы, словно оценивая лошадь на ярмарке.

— Неплоха, — кивнул он. — Тощая, но лицом хороша. — Он повернулся к гостям. — Господа! Кто хочет начать веселье с этой?

Раздался одобрительный гул. Несколько мужчин подняли руки.

— Я первый! — крикнул тот самый рыжебородый, что хватал ее за руку.

— А я говорю, что второй! — заорал другой.