Там, где говорит Тень

– Нет смысла там, где его нет, – ответила она вслух, сама удивившись тому, как просто это прозвучало.

День прошёл легко: она разобрала вещи, которые напоминали о нём. Книгу с его подписью на форзаце поставила на полку с благодарностью за прочитанные страницы. Свитер, который он забывал у неё, аккуратно сложила в пакет – завтра отнесёт. Фотографии не удалила, но и не пересматривала. Просто убрала в коробку с надписью «Было».

– Смотри-ка, – протянула Тень, скользя взглядом по коробке. – Ты не стираешь прошлое. Просто не позволяешь ему хозяйничать в настоящем. Непривычно…

Вечером она решила сделать то, что откладывала «на потом»: приготовить ужин из тех блюд, которые он не любил. Паста с песто и жареным перцем, салат с рукколой и пармезаном, кусочек чизкейка на десерт.

На кухне играла её старая подборка – джаз и лёгкий фанк. Она двигалась в такт, помешивая соус, подпевала нескладно, но радостно. В какой-то момент поймала себя на том, что танцует с половником, как с партнёром, и рассмеялась.

– Вот это я понимаю – исцеление, – пробормотала, облизывая каплю соуса с пальца.

Телефон завибрировал. Сообщение от него:

«Может, поговорим? Мне кажется, мы поспешили».

Она взглянула на экран, не ощущая ни волнения, ни обиды. Просто… ничего. Отложила телефон экраном вниз.

– Ого, – хмыкнула Тень, присаживаясь на край стола. – Раньше ты бы схватилась за это сообщение, как за спасательный круг. А теперь… теперь ужин важнее. Ты меня удивляешь.

Ужин получился идеальным. Она ела медленно, наслаждаясь каждым кусочком, каждым вкусом, каждым мгновением тишины. После помыла посуду, не торопясь, с удовольствием – вода текла по рукам, смывая последние следы дня.

Затем достала старый альбом с фотографиями – не те, что были связаны с ним, а свои, личные: с путешествий, с дней рождения, с концертов, где она смеялась до слёз. Перелистывала, улыбаясь. Вот она на море, волосы в беспорядке, лицо в солнцезащитных очках. Вот танцует на фестивале под дождём. Вот держит в руках огромный букет полевых цветов.

– Я забыла, какая я была… живая, – прошептала.

– Не забыла, – тихо отозвалась Тень, склоняясь над альбомом. – Просто позволила себе вспомнить. Это… красиво.

В дверь позвонили. Она удивилась – никто не предупреждал о визите. На пороге стояла Марина с коробкой пиццы и бутылкой лимонада.

– Решила проверить, не лежишь ли ты в обнимку с ведром мороженого и сериалом про несчастную любовь, – сказала подруга, проходя внутрь.

– А я тут чизкейк доедаю и фотографии пересматриваю, – рассмеялась она. – Так что твой сценарий не сбылся.

Марина оглядела кухню, где ещё пахло травами и специями, заметила альбом на столе, включённую музыку.

– Ты… в порядке?

– Да. И знаешь что? Я рада, что всё так вышло.

Подруга села напротив, открыла пиццу, но есть не спешила.

– Объясни мне, – попросила тихо. – Как ты это делаешь? Почему не цепляешься?

Она задумалась на секунду, потом сказала:

– Потому что любовь – это не тюрьма. Если она забирает больше, чем даёт, значит, это не моя любовь. Я хочу, чтобы рядом был тот, кто делает мой мир ярче, а не тот, ради кого я гашу свой свет.

– Наконец-то, – выдохнула Тень с едва заметной улыбкой. – Ты не оправдываешься. Ты просто говоришь правду. И это… звучит как свобода.

Марина кивнула, будто что-то для себя решив. Взяла кусок пиццы.

– Значит, мы будем есть, слушать джаз и вспоминать, как здорово быть собой?

– Именно так.

Они смеялись, делились историями, вспоминали смешные случаи из прошлого. В какой-то момент Марина включила камеру и сняла короткое видео:

– Смотри, какой у нас вечер: пицца, джаз, свобода. И больше никакой драмы!

Позже, когда подруга ушла, она стояла у окна и смотрела на город за стеклом. Огни, люди, машины – жизнь шла своим чередом. И её жизнь тоже. Без надрыва, без спешки. Просто – шла.

Телефон снова завибрировал. Опять он. Она взглянула на экран и выключила звук. Сейчас ей было интереснее смотреть на звёзды, пробивающиеся сквозь городскую подсветку.

– Вот она – настоящая победа, – прошептала Тень, растворяясь в полумраке комнаты. – Над привычкой цепляться за то, что уже ушло. Ты вспомнила как жить.

Она закрыла окно, накинула плед и села с книгой. На первой странице было написано: «Жизнь – это не ожидание бури. Это танец под дождём».

И она улыбнулась. Потому что наконец поняла: это и есть её танец.

…

Через неделю после разрыва она пришла на вечер танцев – тот самый, куда подруги годами зазывали, а она всё откладывала: «потом», «когда будет время», «может, вместе с ним». Теперь «потом» наступило само собой.

Подруги заметили её сразу.

– Ты что здесь делаешь? – Марина шагнула навстречу, в глазах – смесь радости и недоверия. – Ты же всегда отказывалась…

Она рассмеялась:

– Да пора уже возвращаться в свой ритм.

– Но… вы же столько месяцев встречались! – вмешалась Лиза. – Я помню, как ты рассказывала про него, как светилась. Разве не больно?

Она пожала плечами, чувствуя, как музыка обволакивает тело, зовёт в движение:

– Было приятно, а потом перестало. Зачем держаться за то, что уже не греет?

– Какие речи! Вот так просто? Для них это непостижимо. Ведь принято страдать. Рыдать в подушку. Писать прощальные письма, которые не отправляют. А ты… танцуешь. – зашипела где-то рядом Тень.

Марина покачала головой:

– Звезда ты наша прекрасная. Все страдают, а ты танцуешь.

– Я переживала… дня два.

Лиза прищурилась:

– Это… странно.

– Нет, не странно – она шагнула ближе, взяла обеих подруг за руки. – Давайте не будем превращать жизнь в кладбище отношений. Я любила – было хорошо. Закончилось – стало пусто. Но пустота – это же не беда. Это место для чего-то нового или просто для тишины.

– Ты привыкла, что любовь с ним, это вечное ожидание. Неужели хочешь сказать, что ты больше не хочешь ожидать? – промурлыкала Тень, устраиваясь рядом, словно зритель. – Хочешь к этому отнестись как к цветам? Вырастила цветы, полюбовалась, собрала лепестки – и посадил новые.

Музыка сменилась – зазвучал их общий любимый трек времён университета. Подруги невольно заулыбались.

– Ну давай, – Марина первой потянула её в центр зала. – Покажи, как надо «переживать разрыв по-твоему».

Они танцевали втроём, смеялись, сбивались с ритма, толкались локтями – и в этом хаосе движений она чувствовала: вот он, настоящий покой. Не после бури, а внутри неё.

Позже, когда отдышались и взяли по стакану воды, Лиза тихо сказала:

– Знаешь, я завидую тебе. Не тому, что тебе легко, а тому… как ты это принимаешь. Без самобичевания, без «я что-то сделала не так».

– Потому что не сделала, – она посмотрела на подруг, и в голосе зазвучала та самая лёгкость, которую они не могли понять, но которой невольно восхищались. – Просто мы не совпали и это нормально.

– Они учатся у тебя. Столько лет прошло, а ты каждый раз их удивляешь.

Когда вечер подходил к концу, Марина обняла её и шепнула:

– Научишь меня так же?

– Уже учила, – она подмигнула. – Просто ты не замечала. Главное – не ждать, когда станет «достаточно хорошо», чтобы жить. Жить – уже достаточно.

Они вышли на улицу, где воздух пах осенью и близящейся зимой. Где-то вдали гудел трамвай, а в витринах магазинов отражались огни. Она вдохнула полной грудью – и поняла: вот оно. То самое «хорошо», которое не зависит ни от кого, кроме неё самой.

Вечером, лёжа на диване с чашкой чая и книгой, она почувствовала это – тихую, тёплую радость. Не от того, что кто-то есть рядом, а от того, что есть она сама. Её музыка, её танец, её жизнь – такая, какой она её хочет видеть.

Телефон тихо вибрировал – уведомление о сообщении от него. Что-то про «может, попробуем ещё раз». Она взглянула, улыбнулась и закрыла экран. Просто отложила в сторону – как ненужную деталь чужого пазла.

Тень, тихо, почти одобрительно шепнула:

– Вот она – настоящая свобода. Не бежать за тем, кто уходит. Не пытаться вернуть то, что не держится, а просто идти дальше – танцевать, петь, жить.

Она выключила свет, открыла окно – в комнату ворвался свежий вечерний воздух. Где-то вдалеке играла музыка, и ей вдруг захотелось выйти на улицу, просто идти и подпевать. Потому что жизнь – вот она. Сейчас, и она прекрасна.

…

Прошли недели. Она не отслеживала дни – просто жила. Каждое утро начиналось не с проверки телефона в надежде на сообщение, а с чашки кофе у окна, с музыки, с мысли: «Сегодня будет хорошо».

Она вернулась к старым привычкам, которые когда-то отложила «ради отношений»:

вечерами читала книги, не отвлекаясь на чувство вины за то, что «не уделяла время».по воскресеньям ходила на утренний рынок, выбирала яркие фрукты и цветы просто так – для настроения; записалась на мастер-класс по керамике – лепила неуклюжие, но искренние чаши, которые потом дарила друзьям;

– Ну надо же, – фыркнула Тень, развалившись в углу комнаты с видом пресыщенного зрителя. – Гляньте-ка, наша героиня наконец сообразила, что жизнь – это не марафон страданий. Неожиданно, правда?

Однажды вечером, разбирая шкаф, она наткнулась на коробку с надписью «Было». Открыла, перебрала вещи: билеты в кино, засушенный цветок, открытку с парой строк. Не больно. Не горько. Просто – память.

– Спасибо за опыт, – прошептала она и закрыла крышку. На этот раз – окончательно.

Телефон завибрировал. Снова он. Сообщение было длиннее обычного:

«Я думал, ты вернёшься. Почему ты не хочешь?»

Она прочитала, улыбнулась – спокойно, почти с благодарностью за этот вопрос, за возможность ещё раз убедиться в своём выборе. Написала в ответ – впервые за долгое время:

«Потому что я уже вернулась. Вернулась к себе и своему внутреннему свету».

Отправила и выключила уведомления.

– О-о-о, вот это поворот! – Тень хлопнула в ладоши с деланным восторгом. – Ты что, всерьёз решила не играть в эти «вернись, я всё прощу»? Браво! Хотя, признаться, я до последнего ждала, что ты сорвёшься.

На следующий день она встретилась с подругами в кафе. Те уже не спрашивали «как ты?», а просто рассказывали о своих делах, смеялись, планировали поездку на море.

– Ты изменилась, – заметила Марина, глядя на неё с теплотой, чуть прищурившись, как будто пыталась уловить, что именно стало другим. – Не изменилась, – поправила она, помешивая кофе. – Вернулась.

И это было правдой. Она снова была той, кто танцует на кухне, подпевает в транспорте, верит в маленькие чудеса: в первый глоток кофе, в запах дождя, в случайный взгляд незнакомца, который улыбается в ответ.

– Ну ладно, признаю, – процедила Тень, скрестив ноги и разглядывая её с притворной неохотой. – Ты почти симпатична, когда не корчишь из себя жертву. Не то чтобы я в восторге, но… прогресс есть.

Вечером она вышла на балкон. Город горел огнями, где-то играла музыка, дети смеялись во дворе. Она вдохнула прохладный воздух и почувствовала: внутри – не пустота, а покой. Тот самый, который не нужно заполнять кем-то другим.

Её телефон лежал на столе. Экран молчал, и в этом молчании было больше жизни, чем в сотне тревожных уведомлений.

Она знала: если любовь придёт снова – она будет другой. Не выматывающей, не жертвенной, не требующей отречения от себя. Той, что добавит света, не гася её собственный.

А пока… пока она была просто счастлива. Здесь. Сейчас. Одна – но не одинока. Свободна – и оттого по-настоящему жива.

– Ладно, ладно, – проскрипела Тень, исчезая в сумраке с видом обиженного критика. – Можешь праздновать победу. Только не вздумай расслабиться – я всё ещё здесь и всегда готова напомнить, что ты не такая уж идеальная. Хотя… сегодня ты почти справилась. Почти.

Она закрыла балконную дверь, включила лампу и села за книгу.

Игра без правил

Когда ложь становится искусством, правда превращается в жертву

Она стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. За окном дождь рисовал на поверхности причудливые линии – будто пытался стереть отражение женщины, спрятать её от самой себя. В комнате царила тишина, густая и тяжёлая, как перед грозой. Тишина, в которой должно было прозвучать слово, способное разнести их мир в клочья.

Он вошёл без стука – так, как всегда входил в её жизнь: уверенно, будто имел на это полное право. Остановился в дверях, сжимая в руке скомканное письмо. Её письмо. Каждое слово в нём было отточено до остроты лезвия, каждая фраза – выверенный удар.

Она не обернулась. Лишь чуть приподняла подбородок, демонстрируя ту самую усмешку, которую репетировала перед зеркалом три долгих дня.

– Уходи, – произнесла ровно, почти равнодушно. – Не стой у дверей.

Он замер, вглядываясь в её профиль, пытаясь уловить хоть тень сомнения, хоть намёк на возможность всё исправить. Но за стеклом её глаз не было ничего, кроме холодной стали, от которой мороз пробирал до костей.

– Ну что, герой, – прошелестела Тень, устраиваясь в углу комнаты, словно зритель в театре абсурда. – Доигрался? Думал, твоя искренность чего-то стоит? Ха. В этой игре твои правила не действуют. Ты даже не подозревал, что танцуешь по её нотам.

Он сделал шаг вперёд, тут же остановился, наткнувшись на невидимую преграду.

– Ты правда всё это… продумала? – голос дрогнул, но он тут же сжал кулаки, пытаясь удержать маску самообладания. – Каждый наш разговор? Каждый взгляд?

Она рассмеялась – коротко, резко, словно сломала что-то внутри себя. Звук вышел неестественным, металлическим, но ей было всё равно.

– Продумала? О, намного тщательнее, чем ты можешь представить. Каждая ласка, каждый взгляд – всё было частью плана. Ты думал, что видишь нежность в глазах? Ха! То была маска, мой милый. Я прятала бездну за тонкими весами, и каждая твоя реакция была просчитана.

Он побледнел. Пальцы разжались, и письмо упало на пол, словно ненужная бумажка. Ветер из приоткрытого окна подхватил листок, заставил кружиться, прежде чем тот опустился к её ногам.

– Смотри-смотри, – мурлыкала Тень, потирая невидимые ладони. – Вот он, перелом. Сейчас он либо взорвётся, либо рухнет. Какой вариант тебе больше нравится, куколка? Или хочешь оба?

– Почему? – наконец выдавил он. Голос звучал глухо, будто пробивался сквозь толщу воды. – Зачем всё это? Что я сделал не так?

– Сделал не так? – она склонила голову, изучая его, как редкий экспонат в музее. – Ты не сделал ничего. Именно в этом и проблема. Ты был идеальным материалом для моей игры. Думал, что свет – это настоящее? Ослеплённый слепец… Там тьма залегла, там смеются мечты. Я красила душу под нежный венец, пока ты тонул в моей лживой любви.

Её слова били точно, безжалостно, каждое – как удар ножа, оставляющий невидимые раны. Она видела, как он сжимается под каждым ударом, как в его глазах гаснет что-то важное, что-то, что он так долго хранил для неё.

– Какая поэтичность, – фыркнула Тень, наклоняясь ближе. – Прямо спектакль одного актёра. И кто тут жертва, а кто хищник – ещё вопрос. Может, ты сама уже запуталась в своих сетях?

– Ты верила в свои слова? – он попытался поймать её взгляд, но она отвернулась, разглядывая капли на стекле, будто они могли рассказать ей что-то новое.

– Верила ли? – усмешка вышла кривой, почти болезненной. – Что за жалкий мираж! Я строила карты, чтоб ты заблудился. В моей голове – продуманный план, пока в моих сетях ты бился. Каждый твой шаг был просчитан, каждое слово взвешено.

Он отступил, будто пространство вокруг неё стало ядовитым, заражённым её цинизмом.

– И ты гордишься этим? – прошептал он, и в этом шёпоте было больше боли, чем во всех её словах.

– Горжусь? – она подняла бровь, изображая удивление. – Я просто констатирую факт. Уходи! Не ищи оправданий, не жди от меня ни тепла, ни слёз. В твоём поражении – море страданий, а в моём триумфе – победный марш.

Молчание повисло между ними, густое, как туман, пропитанное невысказанными словами и разбитыми надеждами. Он смотрел на неё, будто пытался запомнить каждую черту, каждое движение, чтобы потом стереть из памяти навсегда, выжечь калёным железом.

– Ну что, доволен результатом? – спросила Тень, наклоняясь к нему. – Она получила своё. А ты? Что осталось тебе, кроме осколков иллюзий?

– Ты уверен, что всё понял? – наконец произнесла она, и в её голосе прозвучала странная, почти пугающая твёрдость, от которой ему вдруг стало не по себе. – Ты точно всё понял, мой милый?

Он замер. В его взгляде больше не было боли – только холодная ясность, от которой её собственная маска начала трещать по швам.

– Молчи! – резко бросила она, но голос дрогнул, выдавая внутреннюю дрожь. – И не смей мне в глаза смотреть.

– О-о-о, – протянула Тень, хлопая в ладоши. – Вот это поворот. Кто тут ещё победитель, а? Может, ты только что проиграла самую главную партию?

– Потому что тогда ты увидишь правду? – он улыбнулся – впервые за весь разговор искренне, и это было страшнее любых обвинений. – Ты сделала больно и этому рада. Но знаешь, что самое смешное? Ты играла не со мной. Ты играла с собой. Ты пыталась доказать, что-то себе, а не мне.

Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле, превратились в комок горечи. Он развернулся и вышел – тихо, без хлопнувшей двери, без последнего взгляда. Просто ушёл, как уходят из жизни те, кто больше не верит в чудеса.

А она осталась у окна, наблюдая, как его фигура растворяется в сумерках, сливается с дождём, становится частью серого, безразличного города. На губах – усмешка, которая больше не казалась победной, а скорее жалкой попыткой сохранить лицо.

Она подошла к зеркалу. Отражение смотрело на неё – красивое, холодное, безупречное. Но где-то в глубине глаз таилось что-то новое, незнакомое. Сомнение? Страх? Или просто усталость от бесконечной игры?

– И что теперь, чемпионка? – спросила Тень, растворяясь в воздухе. – Игра окончена. Но кто выиграл – ещё предстоит выяснить. Может, настоящая победа – это не сломать другого, а найти себя? Но ты ведь не готова к такому повороту, правда?

Дождь за окном усилился, смывая последние следы их несостоявшейся любви, их фальшивых обещаний, их разбитых иллюзий. Капли стучали по стеклу, будто отсчитывая секунды её новой жизни – той, где больше не было места играм.

Она медленно опустилась на стул. Впервые за долгое время ей захотелось плакать. Но слёзы не шли – только пустота, холодная и всепоглощающая, заполняла её изнутри.

Где-то далеко, за горизонтом, который она больше не могла видеть, начиналась другая история. История, в которой она, возможно, найдёт ответ на главный вопрос: «Кто я на самом деле?»

Но пока она оставалась здесь – в комнате, наполненной тишиной и эхом собственных слов. В комнате, где только что закончилась игра, но никто не знал, кто вышел из неё победителем.

Она сидела, сгорбившись, на том же стуле, где ещё минуту назад чувствовала себя триумфатором. Письмо – её письмо, оружие, которым она так гордилась – теперь казалось жалкой бумажкой, пропитанной ядом.

– Ну что, королева драмы. Понравилось? Получила своё? Смотри-ка, даже не улыбнулась толком. Где победный марш? Где торжество?

Она закрыла лицо руками. Впервые за долгое время – по-настоящему. Без маски, без игры, без тщательно выверенных интонаций.

– Я устала, – произнесла тихо, почти неслышно. – Так устала…

– Устала? – Тень рассмеялась холодно, безжалостно. – А ты думала, это легко? Разрушать чужие жизни – работа не для слабаков. Но ты справилась. Молодец. Гордись.

– Я… я просто не знаю, зачем всё это, – она резко подняла голову, глаза блестели от непролитых слёз.

Она встала, подошла к зеркалу. Смотрела на своё отражение – и не узнавала. Где та уверенная, холодная, безупречная женщина, которой она так долго притворялась?

– Столько лжи, – прошептала, проводя пальцами по стеклу. – Столько фальши. Каждая улыбка, каждое слово, каждый взгляд – всё было игрой.

– И что в этом плохого? – мурлыкнула Тень. – Ты же хотела власти. Хотела доказать, что сильнее. Что можешь управлять чужими чувствами, как шахматами. Ну вот, доказала. Чего теперь ноешь?

Она резко оттолкнула стул стоявший рядом, что он с глухим стуком ударился о стену. Движение вышло резким, почти судорожным – будто она пыталась разорвать невидимые нити, приковывавшие её к этому месту, к этому моменту, к этой беспощадной правде. Подошла к подоконнику, где лежала пачка сигарет – её тайный запас, её запретный якорь в бурю. Пачка была почти пуста: всего три сигареты, как три последних шанса на иллюзию контроля. Дрожащими пальцами вытащила одну, чиркнула зажигалкой. Пламя дрогнуло в полумраке, осветив на миг её лицо – бледное, измождённое, с тенями под глазами, будто она не спала неделю.

Первый вдох дыма обжёг горло. Как удар пощёчины, заставляющий очнуться. Как напоминание: она ещё чувствует. Дым наполнил лёгкие, расплылся в груди едким туманом, смешиваясь с горечью, что давно разъедала её изнутри. Взгляд упал на письмо, всё так же валяющееся у ног, словно брошенная перчатка после поединка.

В памяти вспыхнули кадры, яркие, как вспышки фотоаппарата, выхватывающие моменты её тщательно выстроенной лжи. Она сидит за столом, перед ней – лист бумаги, исчёрканный правками. Ручка в руке дрожит, но не от волнения, а от сосредоточенности. «Слишком мягко. Слишком искренне. Нужно холоднее», – шепчет она, зачёркивая строку за строкой. Слова ложатся на бумагу, будто лезвия, отточенные до блеска. Она переписывает фразы, выверяет интонации, просчитывает паузы. «Вот так… Теперь звучит как приговор», – удовлетворённо отмечает она, перечитывая написанное.

– Помнишь, как репетировала перед зеркалом? – прошипела Тень, материализуясь в дымном полумраке, её голос сочился ядом, как кислота. – Стояла, словно актриса перед премьерой: «Так… улыбка на три миллиметра шире. Взгляд – ледяной, но с намёком на презрение. Интонация – как у хирурга, который режет без анестезии». Ты была не женщиной – кукловодом, дёргающим за ниточки.

Она затянулась глубже, чувствуя, как никотин смешивается с горечью воспоминаний. Да. Всё было спланировано. Каждый жест, каждый взгляд, каждое слово.

Она запоминала, что ему нравится, как учёный фиксирует данные эксперимента:

как он таял от её «случайных» прикосновений к запястью – лёгких, будто крылья бабочки, но выверенных до микрона движения;

как улыбался, когда она чуть склоняла голову, изображая наивное любопытство – жест, отрепетированный перед зеркалом десятки раз;

как верил, когда она шептала: «Только с тобой я такая…» – ложь, выверенная до полутона, до дрожи в голосе, до влажного блеска в глазах.

Она помнила всё. Каждое его слово, каждую реакцию, каждую слабость. Записывала в телефон – не как романтические заметки, а как таблицу данных: «Фраза – его реакция – степень уязвимости». Анализировала, как шахматист, просчитывающий ходы на десять шагов вперёд. Она знала, когда он растает от нежности, когда разозлится, когда почувствует вину. И использовала это – холодно, расчётливо, безжалостно.

– А помнишь, как записывала его реакции? – Тень склонилась к её уху, её дыхание было ледяным, как зимний ветер. – Таблица в телефоне: «Фраза – его реакция – степень уязвимости». Ты была не женщиной – лабораторным ассистентом. Ставила опыты на живом человеке. И гордилась точностью данных. Каждая слеза, каждая улыбка – всё было просчитано. Ты даже паузы между словами продумывала, не так ли?

Сигарета дрогнула в пальцах, пепел осыпался на пол, оставив на тёмном дереве серый след – как символ её «идеального плана», который, несмотря на все расчёты, рассыпался в прах.

Перед глазами – сцена за сценой, кадры её тщательно выстроенного спектакля:

она «случайно» забывает шарф в его машине, чтобы он позвонил, чтобы услышать его голос, чтобы начать игру;

«нечаянно» проливает кофе на блузку, зная, что он предложит свою рубашку, что его руки на мгновение коснутся её кожи, что это вызовет в нём чувство заботы, которое она потом использует;

часами репетирует фразу: «Я не уверена, что готова к этому…» – чтобы потом, в нужный момент, сказать: «Но с тобой – да», – и видеть, как его глаза загораются надеждой, которую она сама же и разобьёт.

Она помнила каждую деталь. Как он любит, когда она молчит, глядя на него с лёгким недоумением. Как тает, когда она касается его руки, будто невзначай. Как верит, когда она говорит: «Ты единственный, кто меня понимает». Всё это было частью сценария – её сценария, где она была режиссёром, актёром и зрителем одновременно.

– Ты даже слёзы рассчитывала! – хохотала Тень, хлопая в ладоши, её смех звучал как звон разбитого стекла. – Браво, актриса! Оскар за лучшую женскую роль в трагедии под названием «Я сама это начала». Ты была безупречна – до тех пор, пока не поняла, что играешь в пустом зале. Зрители – это ты сама. И ты же – жертва.