Подарок на Рождество. Рассказы зарубежных писателей

Наступила тишина. И хотя она не могла открыть глаза, но все же подумала, что мышиное полчище испугал звон разбитого стекла и мыши убрались восвояси.

Но что это? За спиной Мари в шкафу раздался странный шум и тоненький голосочек пропел: «Проснитесь, проснитесь! На бой соберитесь! Забудьте покой! Скорее в бой!» И зазвенели красивые мелодичные колокольчики.

– Ах, так ведь это моя музыкальная шкатулка! – с радостью вспомнила Мари и отскочила от шкафа.

В этот миг она увидела, что в шкафу стало светло, там царит какая-то суматоха. Куклы метались из стороны в сторону, размахивая руками. И тут поднялся наконец Щелкунчик, скинул с себя одеяло, соскочил с кровати и громко прокричал:

– Будь проклят мышиный род! Скорей прогоним этот сброд! Щелк, щелк, крик-крак, мышиный король – дурак! – При этом он выхватил свой маленький меч, замахал им и воззвал: – Мои дорогие подданные, друзья и братья! Придете ли вы мне на подмогу в тяжком бою?

На его призыв отозвались трое Скарамушей, Панталоне, четыре трубочиста, два бродячих музыканта и барабанщик:

– Наш государь, мы верны вам до гроба! С вами мы пойдем в бой не на жизнь, а на смерть!

И они ринулись вслед за Щелкунчиком, который, воодушевившись, осмелился на отважный прыжок с верхней полки. Надо отметить: им-то хорошо было прыгать – помимо того, что они были разряжены в сукно и шелка, туловища у них были набиты соломой и ватой, так что добровольцы плюхнулись вниз, как шерстяные подушки. А вот бедный Щелкунчик наверняка переломал бы себе руки и ноги, так как – вообразите себе только! – от верхней полки, где он лежал, до пола было почти два фута, а сам он отличался заметной хрупкостью, словно выточенный из липы. Конечно, Щелкунчик уж точно переломал бы себе руки-ноги, кабы мамзель Клерхен не соскочила с софы и не приняла в свои нежные объятия размахивавшего мечом героя.

– Ах ты, моя милая Клерхен, – всхлипнула Мари, – как я в тебе ошибалась! Уж ты точно с радостью уступила свою кроватку дружочку Щелкунчику!

Но тут заговорила, нежно прижимая к своей шелковой груди юного героя, сама мамзель Клерхен:

– Неужели вы, государь, больной и израненный, ринетесь навстречу опасности? Посмотрите, ваши верные вассалы уже готовы к бою и уверены в победе. Скарамуш, Панталоне, трубочисты, музыканты и барабанщик уже внизу, пряничные человечки на моей полке тоже пришли в движение! Соблаговолите, о владыка, отдохнуть в моих объятиях либо же дождитесь победы, наблюдая за битвой с высоты моей шляпы с пером!

Так уговаривала его Клерхен. Щелкунчик же брыкался и вырывался из ее объятий. В конце концов Клерхен пришлось поставить его на пол. В тот же миг он учтиво опустился перед нею на колено и прошептал:

– О прекрасная дама, я буду вспоминать в бою ваше ко мне расположение и оказанную милость!

В ответ на любезные слова Клерхен низко склонилась, схватила его за ручку и нежно приподняла, затем быстро развязала на себе расшитый блестками пояс и собралась повязать его на Щелкунчика. Однако тот отступил на два шага, прижал руку к груди и торжественно произнес:

– О милая дама, не расточайте свои милости на меня, ибо…

Тут он запнулся, глубоко вздохнул, быстро сорвал с плеча ленточку, которой перевязала его Мари, поднес ее к губам, затем поместил ее на грудь вроде рыцарской перевязи и отважно спрыгнул, как птичка, с края шкафа на пол, воинственно размахивая обнаженным мечом.

Вы, конечно, поняли, мои любезные и чрезвычайно внимательные слушатели, что Щелкунчик, еще до того, как он по-настоящему ожил, прекрасно чувствовал любовь и доброту Мари и только из симпатии к ней отказался принять ленту от мамзель Клерхен, несмотря на всю ее красоту. Да-да, верный Щелкунчик предпочел скромную ленточку Мари.

Но что-то будет дальше?

Едва Щелкунчик прыгнул вниз, как вновь поднялся писк и визг. Ах! Под большим столом скопились несметные толпы мышей во главе с отвратительной мышью о семи головах.

Что-то произойдет?

Битва

– Мой верный вассал, барабанщик, выбивай дробь, бей всеобщее наступление! – громко приказал Щелкунчик.

Тут же барабанщик принялся искусно бить тревогу, так, что задрожали стекла шкафа. Внутри что-то загремело и загрохотало; Мари увидела, как пооткрывались разом все коробки, в которых размещалась армия Фрица, солдаты спрыгивали на нижнюю полку и там выстраивались ровными рядами. Щелкунчик проворно сновал вверх и вниз, воодушевляя войска.

– Куда подевались все трубачи? Почему они не откликаются? – в сердцах ругнулся Щелкунчик и, обратясь к слегка побледневшему Панталоне, у которого дрожал длинный подбородок, торжественно произнес: – Уважаемый генерал, я высоко ценю ваше мужество и военный опыт. Сейчас особенно необходимы сообразительность и выбор удачного момента. Доверяю вам командование всей кавалерией и артиллерией. Конь вам не нужен – у вас очень длинные ноги, которые вас донесут, куда нужно. Исполняйте же свои обязанности!

Панталоне тут же сунул в рот длинные тощие пальцы и свистнул столь пронзительно, как будто заиграла сотня дудок. В шкафу раздались ржанье и топот: оказывается, мигом выступили в поход кирасиры и драгуны Фрица, их обогнали новые блестящие гусары. Вскоре все они очутились внизу, на полу. Полк за полком с развевавшимися знаменами, под барабанный бой – все продефилировали перед Щелкунчиком и выстроились широкими рядами поперек гостиной. Пушки Фрица, сопровождаемые бравыми артиллеристами, выкатились вперед и разразились залпами: бум-бух, бум-бух! Мари увидела, как в полчища мышей полетел сладкий цветной горошек, напудрив врагов добела сахаром, отчего те сконфузились. Больше вреда, однако, причиняла тяжелая батарея, въехавшая на мамину скамеечку для ног и – бух-бух! – непрерывно обстреливавшая неприятеля круглым печеньем, от которого полегло немало мышей.

Увы, мыши всё наступали и наступали, захватили даже несколько пушек, и тут поднялся отчаянный грохот, из-за дыма и пыли Мари не могла разглядеть, что там происходит. Ясно было только, что обе армии бились с равным ожесточением, победа переходила то на одну, то на другую сторону.

Мыши вводили все новые и новые войска; серебряные пилюли, которые они весьма метко бросали, долетали уже до самого шкафа. Клерхен и Трутхен метались по полке, в горе заламывая руки.

– Неужели мне придется погибнуть в расцвете лет, мне, самой красивой из кукол! – голосила Клерхен.

– Не для того же я так хорошо сохранилась, чтобы умереть здесь, в четырех стенах! – причитала Трутхен.

Они упали друг другу в объятья и так разрыдались, что их плача не мог перекрыть даже ожесточенный шум битвы.

Вы и представить себе не можете этот спектакль, уважаемые слушатели. То и дело бухали пушки: бух-бух, бам-бам! Трум-бурурум, трах-бах! И тут же пронзительно пищали мыши, визжал мышиный король, снова и снова раздавался властный голос Щелкунчика, отдававшего приказы. Видно было, как он под огнем отважно обходит свои батальоны.

Панталоне провел несколько блестящих кавалерийских атак и увенчал себя славой. Но мышиная артиллерия засыпала гусар Фрица отвратительными зловонными ядрами, которые оставляли на красных мундирах ужасные пятна, отчего гусары и не стремились идти вперед. Панталоне скомандовал им свернуть влево и сам в пылу атаки повернул в ту же сторону, за ним последовали кирасиры и драгуны, словом, все завернули налево и отправились по домам. В результате батарея, разместившаяся на скамеечке, оказалась под угрозой. Прошло совсем немного времени, огромная толпа противных мышей накинулась на скамеечку и опрокинула ее вместе с пушками и отважными артиллеристами. Щелкунчик, казалось, был очень этим озадачен и скомандовал правому флангу отступить.

Ты, конечно, знаешь, мой опытный в военных делах слушатель, Фриц, что подобный маневр означает чуть ли не бегство с поля боя, и, разумеется, сожалеешь о неудаче, какая постигла армию маленького любимца Мари – Щелкунчика. Однако отвлекись от этой беды и взгляни на левый фланг, где дела обстояли гораздо лучше. Во время жаркого сражения из-под комода тихо-тихо выползли отряды мышиной кавалерии и с яростным писком набросились на левое крыло Щелкунчикова войска, но какое сопротивление ждало их там! Медленно, насколько позволяла пересеченная местность, ибо приходилось перебираться через край шкафа, корпус пряничных человечков под предводительством двух китайских императоров выстроился в каре. Эти пестрые, но тем не менее храбрые полки, состоявшие из садовников, тирольцев, тунгусов, парикмахеров, арлекинов, купидонов, львов, тигров, пингвинов и обезьян, сражались с большой отвагой и мужеством. С выдержкой, достойной спартанцев, этот элитный батальон вырвал бы у неприятеля победу, кабы не дерзкий вражеский рыцарь, который прорвался сквозь кольцо защитников и откусил китайскому императору голову, а тот при падении задавил двух тунгусов и одного пингвина. Вследствие такого несчастья в стане Щелкунчика образовалась брешь, куда и устремился неприятель. Под его натиском погиб целый батальон.

Однако мышиному всаднику не удалось воспользоваться своим преимуществом. Стоило ему перегрызть кого-нибудь из противников, как в него попадала скомканная бумажка, от чего он в конце концов и погиб. Впрочем, это мало помогло Щелкунчиковой армии. Под натиском врага солдаты Щелкунчика отступали, неся большие потери. Наконец кучка смельчаков во главе с несчастным Щелкунчиком оказалась у самого шкафа.

– Резервы, ко мне! Панталоне, Скарамуш, барабанщик, где же вы? – призывал Щелкунчик, рассчитывая на прибытие свежих сил из стеклянного шкафа.

На его зов явилось несколько коричневых пряничных человечков из Торна, с золотыми лицами, в золотых шляпах и шлемах. К сожалению, бились они неумело, их удары не достигали противника, а даже ненароком чуть не сбили шапку с головы своего полководца. Вскоре вражеские егеря перегрызли им ноги, человечки попадали на пол, задавив при этом нескольких товарищей по оружию.

Окруженный плотным кольцом врагов, Щелкунчик подвергался смертельной опасности. Он решил перепрыгнуть через край шкафа, но, увы, ноги его были слишком коротки для опасного прыжка. Клерхен и Трутхен лежали в обмороке и не могли ему помочь. Гусары и драгуны бодро проскакивали мимо него. В полном отчаянии он воскликнул:

– Коня, коня! Полцарства за коня!

В то же мгновение два вражеских стрелка вцепились в его деревянный плащ, и мышиный король подскочил к нему, победно вопя всеми своими семью глотками.

Мари не могла сдержаться.

– О мой бедный, несчастный Щелкунчик! – рыдая, воскликнула она и в запальчивости, не владея собой, сняла с левой ноги башмачок и с силой запустила им в мышиное сборище, прямо в их короля.

Толпа рассеялась, а Мари почувствовала боль в левой руке, еще более острую, чем прежде, и без чувств упала на пол.

Болезнь

Когда Мари очнулась от глубокого забытья, она обнаружила, что лежит в своей постельке, а в комнату сквозь морозные узоры проникает искрящийся солнечный свет.

У ее постели сидел чужой человек, в котором она вскоре узнала хирурга Вендельштерна. Тот мягко проговорил:

– Ну наконец-то малышка проснулась!

Тут подошла матушка и посмотрела на дочь испуганно и пытливо.

– Ах, милая мамочка, – прошептала Мари, – скажи же мне, убрались ли наконец противные мыши и спасен ли мой любимый Щелкунчик?

– Хватит нести всякий вздор, Мари, – отвечала матушка. – Зачем нужен мышам Щелкунчик? Но вот ты, вредный ребенок, заставила нас всех переволноваться. Так всегда бывает, когда дети своевольничают и не слушают родителей. Ты вчера заигралась со своими куклами до глубокой ночи, потом, должно быть, задремала, и тебя испугала случайно прошмыгнувшая мышь, хотя у нас, вообще-то, мышей нет. Короче говоря, ты расшибла локтем стекло в шкафу и сильно порезалась. Господин Вендельштерн, который только что вынул из раны осколки, говорит, что ты могла навсегда повредить свою руку или истечь кровью. Слава тебе господи, я проснулась в полночь, увидела, что тебя нет в спальне, и пошла в гостиную. Так вот, ты лежала без сознания подле шкафа и истекала кровью. Я сама тоже едва не потеряла сознание. Ты лежала на полу, вокруг валялись оловянные солдатики Фрица, твои куклы, разбитые пряничные человечки, кусочки фигурного печенья. Щелкунчика ты держала окровавленной рукой, неподалеку валялся твой левый башмачок.

– Ах, мамочка, мамочка, – перебила ее Мари, – но ведь там остались следы великой битвы между куклами и мышами. Ох, как я испугалась, когда мыши хотели взять в плен несчастного Щелкунчика, командовавшего кукольной армией! Тогда-то я и швырнула в мышей свой башмак. А вот что было дальше – я не знаю.

Хирург Вендельштерн сделал глазами знак матери, и та нежно проговорила:

– Успокойся, успокойся, милая детка! Все хорошо! Мыши убрались восвояси, а Щелкунчик, целый и невредимый, стоит в шкафу.

Тут вошел в спальню медицинский советник и долго беседовал с хирургом Вендельштерном, затем он пощупал у Мари пульс и заговорил о лихорадке, вызванной раной.

Несколько дней пришлось Мари лежать в постели и принимать лекарство, хотя она, кроме боли в руке, не чувствовала нездоровья. Теперь она знала, что Щелкунчик спасся, и временами, будто во сне, слышала его печальный голос: «Мари, моя прекрасная дама, я признателен вам за спасение, но вы можете сделать для меня еще больше!»

Мари терялась в догадках, что он имеет в виду, и не находила ответа, играть она не могла из-за больной руки, а когда принималась читать или начинала перелистывать книжки-картинки, у нее рябило в глазах, и приходилось отказываться от этого занятия. Время тянулось медленно. Мари едва дожидалась сумерек, когда у ее постели присаживалась мать и читала либо рассказывала замечательные истории.

Вот и сейчас, только матушка покончила с длинной сказкой про принца Факардина, как вдруг отворилась дверь и вошел крестный Дроссельмайер.

– Дайте-ка я погляжу, как тут идут дела у нашей маленькой больной, – сказал он.

Как только Мари увидела крестного в его обычном желтом сюртуке, перед ее глазами предстала та страшная ночь, когда Щелкунчик потерпел поражение от мышей, и она невольно воскликнула:

– О крестный Дроссельмайер! Как же ты себя ужасно вел! Я своими глазами видела, как ты восседал на часах и прикрывал их своими крыльями, чтобы они не били громко и не пугали мышей! Я собственными ушами слышала, как ты зазывал мышиного короля! Почему ты не пришел на помощь Щелкунчику, почему не помог мне, противный крестный Дроссельмайер? Ты один во всем виноват, из-за тебя я порезала руку и вынуждена теперь лежать в постели!

Мать не на шутку перепугалась от таких речей.

– Что это с тобой, милая Мари?

Но крестный скорчил необыкновенную гримасу и хрипящим монотонным голосом проговорил:

– Тик-тик-так, идут часы без особой маяты. Ходит маятник бесшумно – механизм устроен мудро. Бим-бом, бим-бом – раздается тихий звон. Колокольчики звенят – кукол весело манят. Разгоняют всех мышей и мышиных королей. Вдруг заухает сова, все узнают без труда, сколько времени сейчас и который пробил час. Ходи, маятник, без стука, точный счет веди минутам! Бим-бом, тик-так, все исправим, что не так!

Мари во все глаза смотрела на крестного, он казался ей совсем другим, намного уродливее, чем прежде. Правой рукой он непрерывно размахивал, как кукла-марионетка, которую дергают за веревочку. Мари, конечно, не на шутку испугалась бы, если бы в спальне не было матери и подоспевшего Фрица, который прервал крестного громким смехом:

– Ха-ха-ха, крестный, ты опять сегодня такой забавный и похож на моего паяца, которого я давно зашвырнул за печку!

Матушка оставалась серьезной.

– Господин старший советник, – спросила она у крестного, – что означают эти странные шутки? Что вы имеете в виду?

– Бог ты мой, – рассмеялся Дроссельмайер, – вы что, позабыли веселую песенку часовщика? Я всегда ее пою больным детям, таким как Мари.

Он быстро подсел к кровати и ласково проговорил:

– Не сердись, что я не выцарапал мышиному королю все его четырнадцать глаз, этого нельзя было делать. Зато смотри-ка, какую радость я для тебя припас!

С этими словами старший советник суда полез в карман, и что вы думаете оттуда вынул? Конечно же, Щелкунчика, которому он аккуратно вставил выпавшие зубки и ловко вправил больную челюсть.

Мари вскрикнула от радости, а мать, улыбаясь, проговорила:

– Видишь, как крестный заботится о твоем Щелкунчике!

– Признайся же, Мари, – перебил крестный госпожу советницу, – не так уж и красив этот Щелкунчик, да и лицом не вышел. Если хочешь, я расскажу тебе, как это уродство появилось в их семье и стало передаваться по наследству. А может, ты уже слышала сказку про принцессу Пирлипат, ведьму Мышинду и искусного часового мастера?

– Послушай-ка, крестный, – вмешался в разговор Фриц, – ты красиво вставил Щелкунчику зубы, поправил его челюсть, она больше не болтается, но почему у него нет меча? Ответь, почему ты не привязал ему меч?

– Ай, ну все-то ты привередничаешь, парень! – недовольно проворчал крестный. – Я вылечил тело Щелкунчика, меч меня не касается, пусть он сам себе добывает оружие, если оно ему необходимо.

– Правильно! – воскликнул Фриц. – Если он храбрый малый, то уж точно сможет вооружиться.

– Итак, Мари, – продолжал крестный, – знаешь ли ты сказку о принцессе Пирлипат?

– Ах, нет, – ответила Мари, – расскажи, милый крестный, пожалуйста, расскажи!

– Надеюсь, дорогой крестный Дроссельмайер, – предупредила его мама, – что на сей раз это не будет, как обычно, страшная сказка.

– Разумеется, госпожа советница, – заверил ее крестный, – напротив, имею честь изложить вам занимательную историю.

– Ах, расскажи же, расскажи, милый крестный! – в один голос вскричали дети.

И старший советник суда приступил к рассказу.

Сказка о твердом орехе

– Мать Пирлипат была супругой короля и, следовательно, королевой. Сама Пирлипат в момент своего рождения стала прирожденной принцессой. Король не помнил себя от радости, все любовался чудесной дочуркой, лежавшей в колыбели, бурно веселился, танцевал, прыгал на одной ножке, то и дело вскрикивая:

«Хайса! Видел ли кто-нибудь дитя, чудеснее моей Пирлипатхен!»

Министры, генералы, советники и штабные офицеры подпрыгивали, как отец нации, на одной ножке и хором отвечали:

«Нет, нет! Никто не видел!»

Собственно, им даже не приходилось лгать: с тех пор как существует мир, не появлялось на свет младенца прекраснее принцессы Пирлипат. Личико ее было будто соткано из лилейно-белого и очаровательно-розового шелка, глазки сияли пронзительным лазоревым светом, волосы вились золотыми колечками. При этом Пирлипатхен родилась с двумя рядами жемчужных зубок, которыми она два часа спустя после рождения укусила за палец рейхсканцлера, пожелавшего получше рассмотреть черты ее лица. Канцлер вскричал от боли: «О боже мой», – некоторые впрочем, утверждают, будто он крикнул: «Ай, больно!» Мнения на сей счет и поныне расходятся. Короче говоря, Пирлипатхен действительно вцепилась канцлеру в палец, и тогда восхищенный народ убедился в том, что в ангельском тельце принцессы сокрыты и душа, и разум, и чувство.

Как было уже сказано, все пребывали в восторге, лишь мать-королева неизвестно почему тревожилась. Прежде всего она повелела неусыпно стеречь колыбельку принцессы. Мало того что у дверей неизменно пребывала стража, у колыбели постоянно толклись две няньки и еженощно дежурили еще шесть служанок в детской. Но самым нелепым казалось требование, которого никто не мог понять, – приказ держать каждой няньке на коленях кота и всю ночь его гладить, дабы он не переставая мурлыкал. Вам, милые дети, нипочем не догадаться, для чего мать Пирлипат принимала эти меры предосторожности. Но я об этом знаю и немедля расскажу вам.

Однажды ко двору короля, отца Пирлипат, съехалось множество славных королей и пригожих принцев. По такому случаю устраивали обычно рыцарские турниры, придворные балы, в театре играли комедии. Король, желая показать, что серебра и золота у него не счесть, решил запустить руку в сокровищницу и закатить пир на весь мир. Узнав от главного придворного повара, что королевский звездочет вычислил время, благоприятное для забоя скота, он задумал колбасное пиршество, вскочил в карету и самолично пригласил всех окрестных королей и принцев всего-навсего на ложку супа, мечтая на самом деле поразить их изысканными яствами.

Затем он ласково обратился к своей супруге-королеве:

«Ты же хорошо знаешь, моя милочка, какую колбасу я предпочитаю».

Королева отлично понимала, к чему он клонит: она должна лично заняться изготовлением колбас, от чего, впрочем, никогда не отлынивала.

Главному казначею было приказано доставить из сокровищницы на кухню большой золотой котел и серебряные кастрюли, печь натопили сандаловым деревом, королева повязала камчатный фартук. Вскоре от котла поднялся соблазнительный дух мясного навара. Волнующий колбасный запах проник даже в зал государственного совета, и король, еле сдерживая восторг, воскликнул: «Прошу прощения, господа!» – и помчался на кухню. Там он обнял королеву, немножко помешал золотым скипетром в котле и, успокоенный, вернулся на государственный совет.

Наступил ответственный момент – надо было разрезать на кусочки сало и поджарить его на серебряных сковородках. Придворные дамы отошли, так как королева из любви и благоговения перед своим супругом собиралась проделать это собственными руками.

Как только сало начало поджариваться, раздался вдруг нежный просительный голосок:

«Дай мне кусочек, сестрица! Хочется мне сальца отведать, я ведь тоже королева!»

Королева знала, что к ней обращается госпожа Мышинда. Госпожа Мышинда жила с незапамятных времен в королевском дворце. Она утверждала, что состоит в родстве с королевской семьей, сама правит королевством Мышания и содержит большой двор под печью. Королева была доброй женщиной. Она хотя и не признавала родства с Мышиндой и не почитала ее за особу королевского рода, однако в такой торжественный день от всего сердца решила откликнуться на зов просительницы:

«Вылезайте же, госпожа Мышинда, отведайте моего сала».

Мышинда весело вспрыгнула на плиту и стала хватать изящными маленькими лапками один кусочек сала за другим, которые ей протягивала королева. Мало того, следом набежала вся мышиная родня: дядюшки и тетушки Мышинды, а также семь ее сыновей, известных проказников. Мышиная рать дружно набросилась на сало.

Королева с перепугу не знала, что ей делать. К счастью, ее выручила главная фрейлина. Она-то и прогнала взашей непрошеных гостей. Увы, уцелело совсем немного сала, которое по указанию срочно вызванного придворного математика было тщательно распределено по всем колбасам.

Тем временем запели трубы, зазвенели литавры. Прибыли на колбасный пир, кто на белых конях, кто в хрустальных каретах, важные персоны – короли и принцы в праздничных одеяниях.

Король встречал их с большим почетом и дружелюбием. Затем он, в короне и со скипетром, как и положено государю, занял место во главе стола. Однако, когда подали ливерные колбасы, гости заметили, как начал бледнеть король и возносить взоры к небу. Тихие вздохи вылетали из его груди, а душу снедала невыносимая тоска. Когда же подали кровяные колбасы, он, уже не сдерживаясь, с громким рыданьем и стонами откинулся на спинку кресла и, прикрыв лицо руками, громко стенал.

Гости повскакивали из-за стола, придворный лекарь пытался нащупать пульс у несчастного владыки, которого, казалось, снедала непонятная тоска.

В конце концов после долгих уговоров, принятия сильнодействующих средств вроде жженых птичьих перьев и тому подобного король понемножку стал приходить в себя и чуть слышно пробормотал:

«Слишком мало сала!»

Безутешная королева бросилась ему в ноги и, рыдая, залепетала:

«О мой бедный, несчастный супруг! Какую невыносимую боль вам пришлось пережить! Взгляните: виновница несчастья у ваших ног! Накажите же ее со всею строгостью! Ах, госпожа Мышинда со своими семью сыновьями, тетками и дядьями сожрали почти все сало!»

С этими словами королева без чувств упала навзничь.

Пылая гневом, король вопросил:

«Главная фрейлина, как это произошло?»

Фрейлина подробно рассказала, что знала, и король решил отомстить госпоже Мышинде и ее многочисленной родне, съевшей сало, приготовленное для его колбасы.

Срочно созвали государственный совет. Важные советники порешили возбудить судебный процесс против госпожи Мышинды и отобрать у нее все ее добро и все владения. Но король полагал: пока суд да дело, Мышинда будет по-прежнему пожирать его сало, и потому поручил это дело придворному часовщику и большому искуснику. Мастера звали так же, как и меня, – а именно Христиан Элиас Дроссельмайер. Он торжественно заверил, что с помощью тщательно разработанной, по-государственному умной операции навсегда изгонит из дворца госпожу Мышинду и весь ее род. И в самом деле, мастер изобрел весьма искусные устройства, в которых на ниточке было привязано аппетитно поджаренное сало, и расставил их вокруг жилища госпожи салоежки.