Когда ты меня забудешь

Артем Савенков

Когда ты меня забудешь

Когда ты меня забудешь

Артем Савенков

Роман

Пролог Чай для чужой

Вера поняла, что мать её не узнаёт, когда та убрала со стула газеты.

Газеты лежали там с понедельника. Вера трижды перекладывала их на подоконник, и трижды Нина Андреевна возвращала стопку обратно: на подоконнике бумага сыреет, на тумбочке мешает, а стул всё равно свободный. Вера ела стоя у плиты. Ничего страшного в этом не было. Она и дома иногда ела стоя.

Теперь мать придерживала газеты локтем и смотрела на неё с вежливым беспокойством.

— Садитесь. Что ж вы с сумками.

Вера не сразу выпустила ручки пакета.

— Я хлеб принесла.

— Очень хорошо. Спасибо вам.

Мать сказала это так, как говорила с женщиной из расчётного отдела, когда та помогла восстановить потерянную квитанцию. Благодарно, без продолжения. Вера подождала. Обычно за благодарностью следовало уточнение: можно было купить вчера, можно было взять другой, можно было сначала спросить.

— А хлеб-то…

Она сама начала эту фразу и замолчала.

— Что хлеб?

— Ничего.

Утром шёл мокрый снег. На тёмном рукаве осталось несколько светлых крупинок, которые успели растаять в прихожей. Вера расстегнула куртку. Мать заметила воду.

— Промокли? Снимайте, на спинку повесим. Тут тепло.

Вера послушно сняла куртку и осталась в свитере, который Нине Андреевне не нравился. Свитер был широкий, серый, со спущенным плечом. В среду мать спросила, не отдали ли его из чужих вещей. Сейчас она поправила на стуле кухонную подушку.

— Тут мягче. Я сама на нём сижу.

Вера села.

Из окна была видна кирпичная стена соседнего дома. Под козырьком подъезда мужчина стряхивал с собачьей лапы грязь, собака терпела. На старых часах над дверью минутная стрелка опережала настоящую жизнь на семь минут. Исправлять часы мать не позволяла: они так стояли много лет, и все уже знали.

— Чаю будете?

— Буду.

— Только крепкого нет.

— Можно некрепкий.

Мать открыла шкафчик, некоторое время смотрела внутрь. Вера поднялась помочь, но остановилась. На нижней полке стояли чашки. Нина Андреевна нашла их сама и обрадовалась без всякого стеснения, как радуются вещи, которую перестали искать.

Чайник был уже тёплый. С утра его вскипятила Вера. Она придвинула его ближе и придержала чашку, пока мать наливала.

— Спасибо, — снова сказала та. — Руки стали нехорошие.

На правой руке матери была выступающая косточка у основания большого пальца. Когда Вера была маленькой, ей нравилось нажимать на эту косточку. Мать говорила: не трогай, у меня руки рабочие. И Вера знала, что есть люди с красивыми руками и люди с рабочими. Почему-то одни могли себе позволить обижаться, а другим полагалось только работать.

— Вас как зовут?

Вера посмотрела на сахарницу. Белая, с синей птицей, крышка давно от другой.

— Вера.

— Очень приятно. А меня Нина Андреевна.

— Я знаю.

Мать кивнула: ну конечно, если человек приходит, значит, знает, к кому.

— Сахар кладите. Я сама почти не кладу.

Она подвинула сахарницу.

Вера положила ложку, хотя обычно пила без сахара. Ей показалось невежливым отказываться от всего сразу: от стула, от чая, от сахара, от этой женщины, которая так старалась её принять.

— Вы работаете?

— Да.

— Здесь?

— По компьютеру.

— Сейчас всё по компьютеру. Я смотрю, даже к врачу без него не попадёшь. А вы усталая.

Вера обхватила чашку обеими ладонями.

— Плохо спала.

— Бывает. Вы посидите, не торопитесь.

Со двора донёсся металлический стук. Мужчина вытряхивал коврик у подъезда, собака уже сидела в машине. Вера увидела, как от коврика отлетела крошечная чёрная льдинка, ударилась о бордюр. Ей очень хотелось продолжать смотреть именно туда.

— У вас дети есть?

— Дочь.

— Большая?

— Девятнадцать.

— О, взрослая. Хотя они всё равно дети. Сама-то живёт?

— Сейчас сама.

Нина Андреевна вздохнула, но не сказала ни про неблагодарность, ни про нынешнюю молодёжь. Подвинула к Вере блюдце с печеньем.

— Ешьте. Оно свежее.

Вера знала. Она купила это печенье вчера.

Мать сидела напротив, маленькая в своём коричневом кардигане. Один рукав был закатан выше другого. Седые волосы, вымытые накануне, мягко выбивались за ушами. Вера могла сейчас сказать: мама. Могла объяснить, откуда знает, в каком шкафчике чашки. Показать на фотографию возле холодильника, где они стояли рядом в чужом саду: Нина Андреевна с пакетом яблок, Вера с пятилетней Дашей на руках.

Она ничего не сказала.

— Вам не холодно? — спросила мать. — От окна тянет. Я могу закрыть дверь.

Вера почувствовала, как меняется лицо, и опустила голову к чашке.

— Нет. Мне хорошо.

— Ну и славно.

Она впервые спросила, не холодно ли мне, подумала Вера. Мне было сорок два.

Четыре дня назад она ещё покупала обратный билет.

Часть первая Дом в который вернулась дочь

Глава 1 На три дня

Павел позвонил, когда Вера проверяла объёмы кладки. В строке стояло сто сорок кубов, на чертеже получалось девяносто шесть. Кто-то до неё честно перемножил всё, что видел, включая пустоту лестничной клетки.

— Только не пугайся, — сказал брат.

Вера отодвинула мышку.

— Что?

— Всё нормально. Нашли.

— Кого нашли, Паш?

— Мать. Она вышла в магазин. Ну, заблудилась немного.

За стеной Даша сушила волосы. Фен включался короткими приступами: у него отходил провод. Вера давно собиралась купить новый.

— Насколько немного?

— Минут сорок. Может, час. Там женщина позвонила, у неё мой номер был в сумке. Я же карточку сделал.

Последнее он произнёс с нажимом. Будто Вера уже спросила, почему он не сделал карточку.

— Она сейчас дома?

— Дома. Сидит. Чай пьёт. Ругается, что я поднял шум.

— А ты?

— Я с ней.

Вера посмотрела на лестничную клетку в чертеже. Белый прямоугольник, который нельзя было включать в кладку, оказался самым важным местом на экране.

— Я приеду.

Брат выдохнул.

— Дня на три. Просто вместе посмотрим, что делать. Мне сейчас совсем не вырваться.

Она хотела спросить, а ей вырваться можно? Но он ещё был с матерью, и этот вопрос прозвучал бы слишком хорошо подготовленным.

Вера открыла сайт с билетами. Нижняя полка стоила дороже, чем она рассчитывала. Верхняя казалась сейчас несправедливостью. Она купила нижнюю и через минуту пожалела о разнице в цене.

— Надолго? — спросила Даша из дверей.

Волосы у неё были сухие только с одной стороны. На щеке отпечаталась резинка, которой она прижимала к лицу руку, пока читала.

— На три дня.

— Бабушка совсем плохая?

— Она потерялась. Паша нашёл.

— Мне поехать?

Вера резко подняла голову.

— Нет. У тебя учёба.

— У меня не только учёба.

— Я знаю. Но пока не надо.

Даша кивнула и пошла на кухню. Вернулась с хлебом и сыром.

— Ты же опять ничего в поезд не возьмёшь.

— Там есть вагон-ресторан.

— И ты опять будешь смотреть на цены в вагоне-ресторане.

Вера засмеялась. Даша не улыбнулась в ответ: она уже резала хлеб.

Перед отъездом Вера долго собирала сумку и каждый раз находила ещё одну вещь, которую будто бы необходимо взять. Даша стояла в дверях, наблюдала, как мать кладёт запасную кофту, вынимает её и складывает снова.

— Ты на три дня или насовсем?

— Там погода разная.

— У нас тоже.

Вера улыбнулась и оставила кофту. Потом стала писать дочери, что есть в холодильнике и когда платить за квартиру. Даша посмотрела на список.

— Я знаю, где у нас продукты.

— На всякий случай.

— Мам, я тут живу.

Вера остановилась с ручкой в руке. Ей было проще уехать, если все инструкции останутся на бумаге. Тогда казалось, что она продолжает держать дом в руках, даже находясь в другом городе.

Даша взяла лист, не стала спорить дальше. Села рядом и спросила, страшно ли матери ехать. Вера хотела ответить, что незачем бояться знакомого дома. Вместо этого пожала плечами.

— Я не знаю, что там сейчас.

— Паша же говорит.

— Говорит. По телефону всё как-то проще.

Дочь подала ей зарядку, которую Вера забыла на тумбочке. Потом некоторое время они сидели без дела. На столе лежал недоделанный макет, возле него — чашка с засохшим следом кофе. Вера приготовилась сделать замечание и не сделала. Ей хотелось запомнить эту комнату обычной, не исправленной перед отъездом до состояния, в котором в ней никто не живёт.

— Ты можешь мне звонить, — сказала Даша.

— Я и буду.

— Я не про отчёты. Если просто.

Вера посмотрела на дочь. В девятнадцать та уже знала, что взрослые иногда звонят не за решением, а чтобы услышать знакомого человека. Вера в её возрасте старалась никому не показывать, когда не справляется.

Они обнялись возле раскрытой сумки. Потом Даша убрала готовые бутерброды в пакет, а Вера наконец застегнула молнию. Дом не перестал быть её домом из-за того, что в нём оставался кто-то, кто мог обойтись без подробной инструкции.

Начальнику Вера написала, что на несколько дней уедет по семейным обстоятельствам и останется на связи. Андрей ответил почти сразу: «Понял. По школе кто закроет расчёт?» Она посмотрела на сообщение с неожиданной злостью. Потом ответила: «Я».

В поезде нижняя полка оказалась возле туалета. Женщина напротив всю дорогу звонила мужу и объясняла, где лежат продукты. Вера сначала раздражалась, потом заслушалась. Мужчина спрашивал, можно ли есть котлеты из синего контейнера. Женщина сказала: «А зачем бы я их иначе туда положила, для красоты?» — и оба рассмеялись.

Вера открыла переписку с матерью. Последнее сообщение отправила три недели назад: фотографию Дашиного макета. В ответ пришло «понятно». До этого — поздравление с Новым годом, до того — вопрос о квитанции. Она набрала: «Мам, завтра приеду». Подумала и добавила: «Не волнуйся». Убрала. Мать могла спросить, с чего ей волноваться.

Сообщение осталось без ответа.

Утром за окном потянулись знакомые низкие дома. На окраине Зареченска стоял недостроенный торговый центр, который Вера помнила ещё обтянутым ярким баннером. Баннер выцвел, обещанное открытие так и осталось датой в прошлом. Вера поймала себя на том, что ищет перемены, которые не придётся оплакивать.

Павел встретил её на вокзале. Обнял одной рукой, другой забрал чемодан.

— Похудела?

— Нет.

— Кажется.

— Ты-то как?

— Да ничего. Пойдём, машина там.

В машине пахло детскими сухариками и стеклоомывающей жидкостью. На заднем сиденье лежала Мишина спортивная сумка. Павел долго сдавал назад, пропуская такси, и рассказывал, что мать вела себя совершенно нормально: пошла в тот же магазин, вернулась не с той стороны, дальше что-то перепутала. Вера слышала: совершенно нормально. И не понимала, зачем тогда она едет.

Дверь Нина Андреевна открыла сама.

— Ну наконец-то. Я уже думала, вы до вечера будете добираться.

Мать была ниже, чем Вера её помнила. Или Вера в поезде успела выпрямиться.

Они обнялись. Кардиган пах хозяйственным мылом и жареным луком. Вера закрыла глаза на лишнюю секунду.

— Что за сумка тяжёлая? Ты кирпичи везёшь?

— Гостинцы.

— Зачем? У нас тут ничего нет, что ли?

— Даша печенье положила.

— Ей самой надо есть нормально, а не печенье.

Павел занёс чемодан в комнату, глянул на часы.

— Я на работу. Вечером заскочу.

— Ты же говорил, отпросился, — сказала Вера.

— Так до обеда. Уже почти обед.

Он не смотрел ей в глаза и всё ещё держал ключи, хотя машина осталась внизу.

Когда за ним закрылась дверь, стало слышно, как в ванной капает кран. Нина Андреевна взяла из пакета коробку конфет, посмотрела цену на наклейке.

— Деньги девать некуда.

— Мам, я ещё куртку не сняла.

— Так снимай. Кто тебе мешает.

Вера повесила куртку на крючок, который был её крючком в школе. У него отломился шарик, и острый конец цеплял подкладку. Мать посмотрела на чемодан.

— На сколько ты?

— Пока на три дня.

Нина Андреевна перевела взгляд на закрытую дверь.

— Ты сразу-то не уезжай.

Вера хотела сказать, что только что приехала. Вместо этого пошла мыть руки.

Глава 2 Квартира всё помнит

Утром Вера нашла в холодильнике четыре открытых пакета молока. Один был почти полный, два наполовину, в последнем оставалось на донышке. На всех стояли разные даты.

— Это выбросить надо, — сказала она.

Мать сидела у окна и перебирала квитанции.

— Сначала понюхай.

— Я понюхала.

— Ты всё быстро выбрасываешь.

Вера закрыла холодильник. На верхней полке лежали три яблока, каждое в отдельном полиэтиленовом мешочке. Яблоки были хорошие. Под ними — картошка в прозрачной миске, тоже хорошая. От этого было труднее. Если бы всё оказалось испорченным, можно было бы сразу понять, с чем имеешь дело.

Она вымыла молочные полки и составила список продуктов. На столе обнаружилась ещё одна пачка масла, не убранная со вчерашнего вечера. Рядом стояла коробочка для лекарств. В отделении с надписью «среда» лежало то же, что в пятнице, но на одну таблетку меньше.

Вера сфотографировала коробочку и старый лист назначений. Не стала переставлять таблетки сама. Позвонила Павлу.

— Мне нужен последний список от врача.

— Там есть.

— Какой из трёх?

— Сверху должен быть.

— Паш, сверху квитанция за домофон.

— Я вечером приду, покажу.

— Вчера вечером ты не пришёл.

Он помолчал.

— Я замотался.

За её спиной щёлкнула коробка. Мать пыталась закрыть крышку, но угол попал под другой отсек.

— Не трогай, мам. Я сейчас спрошу, как надо.

— Сама знаю, как надо.

Вера взяла руки матери в свои, чтобы освободить крышку. Ладони были сухие, горячие. Нина Андреевна отдёрнула их.

— Чего ты меня хватаешь?

— Я не хватаю.

Пальцы матери оставили на пластике белые следы крема.

Павел пришёл днём. Принёс пакет картошки, хотя картошка уже была, и всё-таки нашёл нужный лист: в серой папке за телевизором. Достал телефон, показал переводы.

— Вот за январь. Вот в декабре. Доставку заказывал. Врач приходил. Не было такого, что я её бросил.

Вера посмотрела на суммы. На фотографии продуктов у входной двери. На короткие сообщения: «Мам, открой, курьер». «Мам, ты поела?» «Мам, возьми трубку».

Она помнила некоторые из этих дней. Павел писал ей «мать капризничает», и она отвечала: «Знаешь её характер». Потом возвращалась к работе. Из Петербурга характер занимал две строки.

— Я не говорю, что ты бросил.

— По лицу вижу.

— У меня обычное лицо.

— Вот именно.

Вера засмеялась раньше, чем успела обидеться. Брат тоже улыбнулся, но быстро перестал.

— Я вечером заходил. Не каждый, конечно. Ира суп приносила. Раиса была.

— Когда стало вот так?

— Как?

Она махнула рукой в сторону коробки, холодильника, квитанций, всего дома.

— В том-то и дело, что никак, — сказал Павел. — Сначала одно. Потом другое. Вчера говоришь — всё помнит. Сегодня я ещё на лестнице, а она уже звонит: ты чего не приходишь. Я только от неё вышел.

Он потёр ладонью лоб. В этом движении Вера узнала отца. Похожесть была неприятной: отец делал так перед тем, как объявить, что женщины сами разберутся.

— Надо было говорить.

— Я говорил.

— Ты говорил «всё нормально».

— А ты спрашивала «всё нормально?»

Она ничего не ответила.

Из кухни донёсся шорох. Мать стояла возле мусорного ведра и вытаскивала оттуда чистые пакеты, которые Вера сложила отдельно после разбора продуктов.

— Ну нельзя же вот так, — сказала она. — Этот крепкий. В нём картошку можно. А этот маленький, под хлеб.

— Мам, у тебя их два ящика.

— Значит, будет два ящика.

Павел взял один пакет, растянул за ручки.

— Этот я помню. В нём у нас ещё видеомагнитофон был.

— Не выдумывай. Видеомагнитофон в коробке был.

Вера прыснула. Мать смотрела серьёзно и оттого тоже начала улыбаться: решила, что Павел опять сказал глупость, и это было привычно.

Они сложили пакеты обратно. Не все: несколько совсем рваных Павел незаметно унёс в кармане куртки. Вера увидела торчащий край и отвернулась к окну.

После обеда она дозвонилась до регистратуры, уточнила запись к неврологу, сверила назначения с последней выпиской. На листе появились конкретные дела. Рядом с ними она машинально нарисовала пустые квадраты.

Мать подошла и заглянула через плечо.

— Ты всё пишешь. А просто посидеть нельзя?

— Можно, мам.

Вера положила ручку. Нина Андреевна сразу отошла: ей нужно было проверить, что осталось в холодильнике.

Глава 3 Кто отвечает на вопросы

В поликлинике мать не хотела отдавать пальто.

— Украдут.

— Я буду держать.

— У тебя и так руки заняты.

Вера взяла пальто вместе с шарфом, сумкой, папкой и номерком, который мать тоже не пожелала оставлять у себя. До кабинета они шли медленно. На лестнице Нина Андреевна остановилась возле зеркала и пригладила волосы.

— У тебя расчёска есть?

— Сейчас.

— Не надо. Уже пришли.

В серой папке лежала первая подробная выписка. Ей было полтора года. Вера помнила, как Павел прислал фотографию документа: она тогда стояла в магазине, открыла сообщение между полками и долго пыталась увеличить мелкие буквы одним пальцем.

До этого изменения называли по-разному. Мать уставала, путала квитанции, повторно звонила по одному вопросу. Первые заметные странности появились примерно четыре года назад, но каждый отдельный случай находил удобное объяснение. Возраст, бессонница, чужая невнимательность. Вера тоже объясняла. Она жила далеко и знала, что Нина Андреевна никогда не была лёгким человеком. Старым характером оказалось удобно прикрывать то, что уже менялось.

Когда поставили диагноз, Вера позвонила матери. Та сердито сказала, что врачи любят пугать и что дочь лучше бы спросила, как она добиралась обратно. Вера спросила. Потом поговорили о продуктах, о погоде, о Даше. После звонка слово из выписки снова стало чем-то отдельным от живой женщины на кухне.

Теперь документ лежал перед ней. У бумаги загнулись края. За это время Павел ездил, покупал, водил к врачу, а Вера переводила деньги, звонила, приезжала ненадолго и всякий раз уезжала с мыслью, что пока справляются.

Мать рядом рассматривала ноготь, зацепившийся за подкладку пальто. Вера помогла освободить нитку. Нина Андреевна не поблагодарила: дочь сделала обычное дело. И тут же придержала её сумку, которая съезжала со стула.

Никакая выписка не делила их жизнь на прежнее плохое и нынешнее больное. Унижающие замечания существовали задолго до первых забытых счетов. Но нынешние трудности тоже были настоящими и не сводились к намерению матери снова поставить дочь на место.

Вера положила первый лист под последний, с недавней датой. Сейчас врачу нужно было увидеть, как менялось состояние. Дочери — хотя бы перестать каждый раз начинать с удобного слова «характер».

Татьяна Викторовна читала бумаги в очках, висевших на шнурке. За её спиной стояла маленькая искусственная ёлка. В феврале это выглядело почти вызывающе, и Вера почему-то сразу почувствовала симпатию.

— Нина Андреевна, расскажите, как спите.

— Нормально она… — начала Вера.

Врач подняла ладонь, не глядя на неё.

— Я сначала у мамы спрошу.

Мать выпрямилась.

— Сплю. А что мне ещё ночью делать?

— Просыпаетесь?

— Как все.

— И что делаете, когда проснулись?

Нина Андреевна посмотрела на дочь. Вера хотела помочь, но не поняла, какой именно помощи от неё ждут.

— Воды пью, — сказала мать. — Или в туалет.

Врач кивнула и задала следующий вопрос. Вера слушала, как хорошо у матери всё получается. Она знала фамилию, помнила работу, называла имя сына. Веру назвала не сразу: сначала сказала «ну вот она». После нескольких заданий рассердилась.

— Я вам что, в школу пришла?

— Нет. Можно передохнуть.

Татьяна Викторовна повернулась к Вере, и та наконец заговорила. Быстро, почти не делая пауз. Про магазин, молоко, ночные звонки брату. Про коробку с таблетками. Про то, что иногда мать может целый час обсуждать знакомых, а потом спрашивает, где она находится.

Врач записывала. Нина Андреевна смотрела в окно.

— Получается, когда разговаривает нормально, она всё понимает? — спросила Вера.

— Она может понимать этот разговор. И при этом не справляться с другим делом. Например, не помнить, что уже приняла лекарства. Одно другого не отменяет.

— А старое она помнит?

— Многое из старого может сохраняться дольше.

Вера провела ногтем по краю папки.

— То есть если я спрошу о чём-то, что давно было…

Врач подождала.

— О наших отношениях. Она может ответить осмысленно?

Татьяна Викторовна сняла очки.

— Иногда вы сможете поговорить. Но я не могу по её сегодняшней реплике установить, что она чувствовала двадцать лет назад. И вам бы не советовала пытаться это проверить как тест.

Вера опустила глаза. Вопрос вдруг стал виден целиком, и ей было неловко оттого, как долго она несла его сюда между медицинскими бумагами.

— Мне нужно понимать, как с ней общаться.

— Тогда начните с сегодняшнего. Меньше сложных вопросов сразу. Не торопите. И расскажите брату, что вам потребуется помощь. В выписке я отмечу, какие бытовые задачи сейчас нельзя оставлять без контроля.

Дальше они обсуждали назначения и следующий осмотр. Врач перечеркнула устаревший лист, на актуальном поставила дату. Попросила не собирать лекарства по памяти. Мать слушала со скучающим видом и один раз спросила, скоро ли они пойдут.

Возле кабинета Нина Андреевна остановилась.

— Хорошо ты обо мне доложила.

— Мам, врач должен знать.

— Так я бы и сама сказала.

Вера сжала папку и ничего не ответила. Во дворе поликлиники стоял киоск с выпечкой. Мать первой заметила знакомое печенье.

— Возьми это. Не другое. Другое крошится.

У киоска Вера обнаружила, что кошелёк лежит на самом дне сумки под маминым шарфом. Пока искала, мать негромко сказала продавщице:

— Дочка приехала. Всё за меня теперь решает.

Продавщица улыбнулась Вере с тем готовым одобрением, которое получали дочери, приезжавшие к старым матерям. Вера расплатилась, придержала мать под локоть на скользком месте. Та не отстранилась. Но до самого дома они больше не разговаривали.

Глава 4 Суп который надо доесть

Морковь оказалась слишком крупной.

Вера нарезала её ещё раз. Теперь, по мнению Нины Андреевны, она стала мелкой.

— Разварится.

— Мам, она и должна свариться.

— Вариться и развариться — разные вещи.

Мать стояла возле плиты, мешая проходить. Вера пыталась не оттеснять её плечом. Кастрюля была та самая, эмалированная, с оббитой ручкой. В ней когда-то варили суп сразу на четыре дня. Вера в детстве мечтала есть что-нибудь, что не становится хуже с каждым днём.

— Дай соль.

Нина Андреевна протянула сахарницу.

— Это сахар, мам.

Мать посмотрела на синюю птицу. Постояла, словно Вера предложила ей переосмыслить что-то гораздо большее, чем содержимое посуды. Потом убрала сахарницу и ушла в комнату.

Вера продолжила резать картошку. Нож попал на край ногтя, она отдёрнула палец. Незначительный промах почему-то окончательно испортил утро.

Когда суп был готов, Нина Андреевна пришла сама. Вера подала ей тарелку и села с маленькой пиалой: пока готовила, успела съесть бутерброд.

— Что это у тебя за порция?

— Я не очень голодная.

— Потом будете кусками таскать.

Вера узнала это «будете». Из одного человека легко получалась целая испорченная семья, поколение, страна.

В четырнадцать лет она не доела грибной суп перед школьным вечером. Мать собирала её два часа. Перешивала воротник, расправляла подол, не дала надеть дешёвые серёжки: к этому платью серебристые не подходят. Вера согласилась со всем. Перед выходом попросила не наливать вторую тарелку, потому что опаздывала.

Мать положила половник на стол.

— Значит, как шить тебе до ночи — это мама. А поесть, что приготовлено, — неохота.

Тогда Вера съела. Горячее обжигало рот. На вечер опоздала, а в школе долго стояла у окна в раздевалке, ожидая, когда кто-нибудь заметит платье.

Сейчас мать молча двигала ложкой. На подбородке осталась капля бульона.

Вера подала салфетку.

— Не хочешь, не доедай.

— Я хочу.

— Я просто говорю.

— А я просто ем.

Вера посмотрела на пиалу и неожиданно улыбнулась. Мать тоже на секунду смягчилась, но вскоре отодвинула тарелку: устала.