ВОЗВРАЩЕНИЕ В СССР. Книга четвёртая. Московская лакомка

Спустя полчаса одевшись, они вновь оседлали своего железного коня. Не спеша покатили по едва видимым тропинкам, в паутине которых Майкл уже отчаялся разобраться. Полностью положившись на знание Алины, он внимательно слушал её указания — где свернуть налево, а где направо.

Алина, сидя позади, время от времени подавала короткие команды:

— Сейчас направо, за тот дуб… Теперь прямо, вдоль ручья… А теперь осторожно — здесь корни выступают.

Майкл кивал, чутко реагируя на каждый поворот. Мотоцикл мягко покачивался на неровностях тропы, шурша колёсами по опавшей листве. Лес вокруг становился всё светлее — солнечные лучи пробивались сквозь кроны, рисуя на земле причудливые узоры.

— Кажется, мы выбираемся к открытой местности, — заметил Майкл, вглядываясь вперёд.

— Да, — подтвердила Алина. — Через пару километров будет старая лесная дорога. Оттуда уже легко доберёмся до охотничьего домика. Там оставим мотоцикл и пойдём в город.

Она улыбнулась, крепче обхватив Майкла за пояс. Ветер развевал её волосы, а на лице читалось то самое чувство свободы, которое они едва не потеряли сегодня утром.

Вскоре мотоцикл остановился у сторожки лесника. Алина и Майкл спешились, аккуратно спрятали транспорт за постройкой — под навесом, прикрыв ветками для маскировки. Сторожка стояла на возвышенности — так здесь строили издавна, чтобы избежать весенних паводков. Вокруг высились вековые сосны и ели, плотной стеной закрывавшие её от ветра. Рядом слышался лесной ручей с ледяной водой, а в двадцати шагах темнел штабель аккуратно сложенных дров. Вокруг стояла глухая тишина, которую нарушали лишь стрекот кузнечиков, свист рябчика да далёкий крик кукушки.

Майкл с интересом принялся рассматривать сторожку. Сруб из грубых, но тёсаных брёвен потемнел от времени и дождей до серебристо-серого с тёмно-коричневыми прожилками. Меж брёвен кое-где виднелся мох и пакля; снизу стены были густо просмолены. Крыша двускатная, крытая тёсом, с острыми деревянными коньками по углам. Крыльцо небольшое, всего на две ступеньки, с резными столбиками. Рядом с ним виднелся рукомойник и стояла колода для рубки дров. Окна маленькие, квадратные, глубоко посаженные в стену, чтобы сохранять тепло; ставни — глухие, закрываются на деревянный шкворень.

Алина сноровисто справилась с огромным старинным навесным замком и распахнула тяжёлую дубовую дверь. Они вошли внутрь. Внутреннее убранство не поражало богатством — здесь была всего одна комната, пахнущая сухой травой, дымом, старой кожей и кедровыми орехами.

Посредине возвышалась печь — сердце этой избушки. Большая, грубая, наспех побеленная мелом. На печи — лежанка и место для сушки грибов и трав, сбоку — заслонка и ухват. Вся мебель грубой ручной работы. У окна стоял тяжёлый дубовый стол, весь в следах от ножа и горячей посуды. Вдоль стен тянулись широкие лавки — они же служили спальными местами для гостей, а в углу темнела деревянная кровать с панцирной сеткой.

На стене висели шкафчик и открытые полки для посуды: глиняные крынки, чугунок, заварной чайник, жестяные кружки. Над кроватью была прибита лосиная шкура, на вбитых в бревна гвоздях — пучки засушенного зверобоя и мяты. В проеме между окнами старые ходики с гирьками, а в красном углу потемневшая от времени икона.

— И кто тут жил? — спросил Майкл, оглядываясь.

— Лесник, дед Митрич, — усмехнулась Алина. — Большой любитель анисовой настойки. Знал язык зверей и птиц. Мог часами с ними разговаривать. Правда, когда закодировался — язык зверей и птиц тут же забыл.

— То есть пока пил — понимал зверей, а как бросил — всё, досвидули?

— Именно. — Алина кивнула. — Я сама видела, как он с дятлом спорил о «международном положении», — рассмеялась Алёна, прикрыв рот рукой. — Тот сидел напротив него на сосне, а дед ему выговаривал, размахивая корявой палкой,

— Да пойми ты, дятел! — громко вещал дед, хмуро глядя на глупую птицу. — Это политика — мать её в сраку, — Камасутра!

— А «международное положение» может быть только одно, — продолжил он, важно поднимая указательный палец. — Или они нас нагнут, или мы их всех — раком поставим! Так сказать… в невыгодное стратегическое положение. И в каждое дупло — по ракете!

Он сделал паузу, будто ожидая одобрения, и добавил с пафосом:

— Как говориться в каждую сраку — по Хиросиме и Нагасаки!

— Третьего не дано!

— И ракеты должны быть такие, — дед распрямился во весь рост, — чтобы одна страна — одна ракета! Экономия, понимаешь? Ресурсы беречь надо.

Дятел снова застучал — дед воспринял это как возражение и оживился:

— Что, что, что? — переспросил он, наклонив голову. — Что, дальше...?

— Так я тебе отвечу: засеем всё, к херям, кукурузой!

— Представляешь? Вместо Европы — сплошные кукурузные поля! От Бреста до Лиссабона — золотая волна по ветру колышется! Он гордо оглядел воображаемый пейзаж, будто уже видел эту идиллию.

— Ну как, а? — спросил он и с торжеством посмотрел на дятла.

Дятел на мгновение замер, склонил голову набок, будто обдумывал грандиозный план. Затем издал продолжительную трель — что‑то среднее между «ки‑ки‑ки» и «кр‑кр», резко взмахнул крыльями… и, выпустив вонючую струю, полетел прочь, не оглядываясь.

Дед брезгливо сплюнул на землю, проводил птицу тяжёлым, недобрым взглядом и зло проворчал себе под нос:

— Я ж говорю: кишка у вас тонка. Ни стратегии, ни размаха! Вот был бы Сталин — тот бы развернулся!

Алина прыснула, прикрыв рот ладонью, и, поймав взгляд Майкла, продолжила:

— А после кодировки, представляешь, дед только вздыхал. «Раньше, — говорит, — я язык зверей и птиц понимал, а теперь — просто шум, и всё». И так горестно при этом головой качал.

Майкл хмыкнул, прищурившись:

— Может, настойка и была его личным переводчиком? Глотнул — и сразу синхронный включился.

— Может, — улыбнулась Алина. — Но у деда Митрича зависимость была не столько от алкоголя, сколько от желания поговорить с кем-то.