Девятая Соль

Я открыл верхнюю папку. На первой странице лежало заключение инженера: западное крыло нуждалось в укреплении, зелёная медная кровля протекала над костюмерными. Ниже шёл список невыплаченных счетов. Люди часто считали, что древние здания погибают от войн и пожаров. Обычно им хватало нескольких сезонов плохого бюджета.

Телефон завибрировал в половине четвёртого.

— Деверейн, — ответил я.

Доминик Хейл не стал тратить время на приветствие.

— Совет подписал. Не представляю, как ваши юристы собрали голоса среди ночи, и предпочту пока не знать. Вы получили контрольный пакет и все обеспеченные долги театра.

Его голос звучал устало, но речь оставалась чёткой. В папке передо мной было его личное согласие на сделку, подписанное последним.

— Благодарю.

— Не благодарите. Я выбрал владельца, который обещал не сносить здание. Это невысокая нравственная планка.

— Я не собираюсь его сносить.

— Все говорят это до первого расчёта доходности.

— В таком случае вам придётся дождаться первого расчёта.

На другом конце линии зашелестела бумага.

— Что сообщить труппе утром?

— Что театр продолжит работу. Сезон остаётся в прежнем расписании, увольнений не будет.

Доминик выдержал паузу.

— Обычно после покупки начинают с аудита.

— Аудит шёл восемнадцать лет.

Он не спросил, шутка ли это. За годы управления «Аурелианом» Хейл привык не отбрасывать странное объяснение только потому, что оно ему не нравилось.

— Утренний класс в десять, — сказал он. — Елена Орлова потребует увидеть вас до того, как вы войдёте к артистам.

— Я буду в студии к десяти.

— Это не означает, что она позволит вам войти.

— Тогда наш первый разговор состоится у двери.

Бастиан встал у окна и посмотрел на океан. Ночь отступала от воды, оставляя над горизонтом серую полосу.

— Есть ещё одно распоряжение, — сказал я. — Поднимите архивные материалы по «Девятой двери»: партитуру со сценическими планами и все сохранившиеся записи хореографии.

Доминик ответил не сразу.

— Этот балет не ставили больше века.

— Мне известно.

— После единственного закрытого показа балет запретили. Поздние попытки восстановить фрагменты заканчивались травмами. Часть материалов уничтожили, остальное запечатано по распоряжению прежних владельцев.

— Теперь распоряжение изменилось.

— Орлова вас возненавидит.

— Это не входит в список расходов театра.

— Уже входит, — сухо сказал Доминик. — Я распоряжусь открыть архив.

— Подготовьте объявление о новой постановке.

— Вы собираетесь вернуть «Девятую дверь» на сцену?

— Да.

— При всём уважении, вы купили театр меньше часа назад.

— Я ждал восемнадцать лет.

Доминик снова зашелестел бумагами, на этот раз заметно громче.

— Кто получит главную партию?

— Ника Веласко.

— Она первая солистка, а в труппе есть действующая прима. Орлова не назначает на такие роли без прослушивания.

— Завтра она сможет объяснить мне это лично.

— Боюсь, её объяснение займёт всё утро.

— Тогда начнём вовремя.

Связь завершилась.

Я отложил телефон и подошёл к столу у дальней стены. Там лежали две театральные программы. Одну оставили сегодня в Императорской ложе: плотная синяя бумага, на развороте Селеста Ким рядом с «Жизелью». Второй программе было сто девятнадцать лет. На выцветшей обложке сохранился рисунок открытой двери и название балета, после которого Девятый Порог впервые удалось сделать частью сценической печати.

В старой партитуре не хватало последнего решения. Я знал цену восьмого движения и то, что оно потребует от носителя Короны. До сегодняшней ночи у меня не было способа провести эту цену через смертную форму.

Теперь он существовал.

За восемь движений балет выстраивал границу заново, но завершал её смертью. Когда-то создатели спектакля нашли другое решение; иначе печать не продержалась бы больше века. Последнее движение исчезло вместе с частью записей, и сколько я ни искал его в архивах Домов, там сохранялись только следы вырезанного такта.

Если восстановить утраченное не удастся, восьмому движению всё равно придётся назначить цену. Я давно решил, чья жизнь будет предложена Порогу. Сегодня Ника доказала, что способна сделать предложение действительным.

Ника Веласко могла лишить демона бессмертия. Её тело уже отвечало сцене, а годы работы сделали то, чего не обеспечил бы никакой осколок: она умела удерживать рисунок, когда боль пыталась распоряжаться ею вместо музыки.

Оставалось выяснить, согласится ли она войти в балет, который однажды должен будет закончить.

Я закрыл старую программу.

— К утру у театра будет новая охрана, — сказал Бастиан. — Как объяснить людям, что именно мы защищаем?

— Пока никак. Проверьте подземные входы и не мешайте работе труппы.

— А госпожа Веласко?

Солнечный свет стёр комнаты Предела из отражений. Днём дом снова казался человеческим.

Я взял со стола сегодняшнюю программу.

— Подготовьте театр, — сказал я. — Я приехал только ради неё.