Девятая Соль

— Кира сломает ему шею, он соберётся заново через сутки и станет осторожнее.

— Именно поэтому я звоню тебе, а не ей.

Вот так это работало. Он не приказывал ни разу за девять лет. Он просто раскладывал передо мной факты в правильном порядке, и я собирала из них решение, которое он держал в голове с самого начала.

— Мне нужен образец пепла, — сказала я. — Иначе состав не сработает.

— В ячейке на крыше твоего дома. Взяли из архива.

Я на секунду задержала дыхание.

Архив Ордена хранит пепел бойцов и крупных фигур двора. Мелкие посредники в архив не попадают. Их даже в отчётах называют по номерам, а не по именам.

— С каких пор мы держим в архиве посредников?

— С тех пор, как начали держать всех. — Ответ пришёл без паузы, гладкий, как отшлифованное стекло. — Работай аккуратно. И, Ника... если состав опять поведёт себя не так, ты прекращаешь и уходишь. Договорились?

— Договорились.

Я обманула его на первом же слове и не почувствовала ничего особенного.

* * *

До Иглы я добиралась сорок минут поверху, включая крышу моего дома ни разу не спустившись на тротуар.

Сан-Эстель — самый удобный город в мире, чтобы быть невидимой. Здесь никто не смотрит вверх, потому что всё интересное происходит на уровне глаз, а если и посмотрит, то придумает объяснение раньше, чем успеет испугаться. Вуаль правдоподобия работает не как невидимость. Она просто подсовывает человеку самую привычную версию.

Я проверила это на двадцать девятом этаже.

Мужчина в халате вышел на балкон покурить ровно в тот момент, когда я шла по карнизу в трёх метрах над ним. Он поднял голову, увидел человека в чёрном, висящего на фасаде без страховки, и я отчётливо услышала, как он сказал в темноту:

— Опять снимают.

И вернулся к сигарете.

Технические этажи начались после тридцатого. Там пахло горячей пылью и работали вентиляционные машины такого размера, что рядом с ними невозможно услышать собственные шаги. Я прошла по кабельному коробу и вскрыла люк обслуживания. Галерея под самой крышей оказалась такой узкой, что по ней приходилось идти боком.

Пентхаус подо мной был стеклянным насквозь.

Я легла на решётку и посмотрела вниз.

Он сидел за низким столом спиной к стеклу и перебирал ампулы. Не мои. Короткие, с синеватым дымом внутри, который двигался медленно, как если бы у дыма была собственная воля. Он выкладывал их в ряд и тут же сбивал порядок, чтобы начать заново. Мужчина за пятьдесят в сером костюме. Если бы я встретила его в очереди за кофе, я бы решила, что он преподаёт что-нибудь тихое.

Дар включился сразу, и картинка изменилась.

Вокруг него не было ни одного активного договора — ни единой нити, уходящей к живому человеку. Только он сам и повторяющийся узор внутри контура — истинное имя, свёрнутое плотно, как кристаллическая решётка.

Сорок договоров. Ни одной нити.

Я отметила это и убрала в сторону, потому что у меня был приказ, а не вопрос.

Ампулу с белым составом я достала последней. На боку моей рукой было написано время и температура: 03:40, минус восемнадцать. Ни названия, ни цели. Мама так делала, и я так делала, хотя мама умерла до того, как успела объяснить, зачем.

В ней была моя кровь. В любой девятой соли моя кровь.

Я сняла решётку люка и спрыгнула с четырёх метров, погасив удар перекатом.

Он не обернулся.

— Двенадцать минут, — сказал Орин Ашкель. — Я думал, вы дольше будете идти по фасаду. Значит, вы не боитесь высоты, и это плохо. Люди, которые не боятся высоты, редко боятся вовремя.

Я выпрямилась. Два клинка в руках, ампула прижата к ладони большим пальцем.

— Встань.

— Не встану. — Он повернул голову, и я увидела глаза цвета ртути, без белка и зрачка, целиком залитые подвижным металлом. — Если я встану, вы решите, что я нападаю, и всё закончится за секунду. Вы уже держите состав. Я его чувствую, госпожа Веласко. Он холодный.

Он знал моё имя.

— Ты знал, что я приду.

— Я знал, что кто-то придёт. Я не знал, что придёте вы. — Он снова посмотрел на ампулы. — Хотя, если подумать, это очевидно. Пепел ведь у вас уже был. Иначе вы бы сюда не поднялись с готовой дозой.

Пол под ногами перестал быть надёжным.

— Где ты взял мой отчёт?

— Нигде. Я знаю, как работает ваш состав, потому что купил формулу за одиннадцать лет собственного существования. — Он произнёс это без выражения, как цену в накладной. — Дом Сибил всегда платит за знание тем, что у него есть. У меня были годы. Я их отдал.

— Ты берёшь годы у людей.

— Я беру годы у тех, кто сам предлагает. — Он поднял на меня ртутный взгляд. — Проверьте. Вы ведь видите нити. Сколько активных договоров вы на мне насчитали?

Я не ответила.

— Ноль, — сказал он за меня. — Я расторг все за три недели и вернул то, что мог вернуть. Догадываетесь, почему человек в моём положении вдруг избавляется от всех своих якорей?

— Потому что готовится бежать.

— Потому что готовится умереть и не хочет утащить за собой чужие годы.

Он очень медленно поднял со стола одну ампулу — не синюю, а тёмную, почти чёрную, с осадком на дне — и протянул её мне на раскрытой ладони.

— Здесь запись памяти. Не моей. Возьмите её, уходите с крыши и посмотрите сами, где-нибудь, где вас не слышат. Дальше решайте. Я не прошу меня отпускать.

В наушнике зашуршало.

— Тень-девять, — сказал Гидеон. — Он тянет время.

Я смотрела на ампулу. Осадок в ней лежал ровным слоем и не двигался.

Демоны всегда говорят, что произошла ошибка. Меня учили этому на первом году. Они не дерутся до последнего, они торгуются, потому что слова — последнее, что у них остаётся, и единственное, что не стоит им ничего. Тобиас повторял это, пока я не начала повторять сама, лёжа на матах и глотая кровь.

А ещё существо, которое я собиралась убить, только что назвало точное количество лет, отданных за формулу моей матери.

— Кому ты продал формулу? — спросила я.

— Я её не продавал. Я её купил. Это разные операции, и вам придётся понять разницу, иначе... — Он замолчал и посмотрел мимо меня, на стекло.

Я успела подумать, что он смотрит на своё отражение.

Потом он сказал:

— Он уже здесь.

И встал.

Я не стала выяснять, что это значит.

Первая ампула ушла у него из-под ног — Четвёртая, железная, она не убивает, но заставляет оболочку тяжелеть. Он всё-таки не был бойцом. Он попытался уйти вбок, как уходит человек, который читал о поединках, но не участвовал в них, и я поймала его на этом полушаге.

Клинок вошёл под ребро.

Синий дым рванулся из раны сплошным столбом и разошёлся по потолку. Орин не закричал. Он схватил меня за запястье, и хватка оказалась сильнее, чем я рассчитывала.

— Не надо, — сказал он.

Я вдавила белую ампулу в рану и разломила стекло пальцами.

* * *

Дальше было тихо.

Я много раз убивала демонов и знала, как это выглядит: оболочка распадается, а пепел уходит в ближайшую тень, чтобы через сутки или через месяц собраться заново где-то в Ноктисе. Мы называли это уборкой. Уборка не бывает окончательной.

Сейчас всё было иначе.

Узор внутри его контура — тот самый повторяющийся рисунок, истинное имя, свёрнутое в решётку, — начал расходиться. Не рваться, а именно расходиться, как расходится кристалл в растворе, когда меняешь температуру слишком быстро. Связи гасли одна за другой. Ртуть в его глазах потемнела и стала обыкновенной серой мутью.

Во рту у меня появился металлический вкус, знакомый до тошноты, и на этот раз он был таким сильным, что заломило зубы.

Орин смотрел на меня и держал моё запястье.

— Сработало, — сказал он почти удивлённо. — Надо же.

— Молчи.

— Нет. У меня осталось мало.

Его пальцы разжались и легли мне на раскрытую ладонь.

— Он почувствовал тебя, — произнёс Орин Ашкель. — Теперь Деверейн придёт.

Я хотела спросить, кто такой Деверейн.

Я не успела.

Он рассыпался у меня в руках сразу весь, без остатка. Серый пепел не полетел ни в одну тень, потому что лететь ему было уже некуда. Он лёг на пол ровным пятном и остался лежать. Тёмная ампула выпала из его ладони и разбилась о ножку стола. Осадок вытек и высох за две секунды.

Я осталась стоять на коленях посреди пентхауса, полного синего дыма, который больше никуда не двигался.

Потом посмотрела на свою ладонь.

На коже, там, где лежали его пальцы, остался знак. Тонкий, серый, будто вдавленный изнутри. Он не был похож на ожог. Он выглядел как незаконченный чертёж: линия шла к замыканию и обрывалась на середине, потому что тот, кто её вёл, не успел довести руку.

Я потёрла ладонь о бедро. Знак не стёрся.

— Тень-девять, доложи, — сказал Гидеон в наушнике.

Сердце ударило дважды подряд.

Потом не ударило совсем.

Пауза была длинной. Достаточно длинной, чтобы я успела опустить руку на пол, потому что стеклянная стена вдруг качнулась вправо, а вместе с ней качнулся весь город. Зрение погасло по краям, оставив узкий серый коридор. В ушах стало горячо.

На четвёртой секунде сердце пошло снова, торопливо и неровно, будто извинялось.

— Ника. Доложи.

— Цель уничтожена, — сказала я. — Окончательно.

— Повтори.

— Пепел не уходит. Он лежит на полу и не уходит. — Мой голос звучал спокойно, и я мысленно поблагодарила девять лет тренировок, потому что руки у меня тряслись так, что я не смогла бы вдеть нитку в иголку. — Соль работает.

В наушнике стало тихо.

Я знала эту тишину. Так молчат не от растерянности, а когда записывают.

— Возвращайся, — сказал Гидеон наконец, и в его голосе было то, чего я ждала девять лет и получала так редко, что каждый раз запоминала дату. — Ты сделала невозможное, девочка моя.

Я должна была почувствовать триумф.

Три месяца работы и две ночи в больнице после того, как я неправильно рассчитала концентрацию собственной крови. Первое в истории вещество, которое отделяет имя от пепла и делает бессмертное существо смертным. Мамина формула, доведённая до конца её дочерью.

Я сунула руку в карман и достала кислый леденец, потому что металлический вкус во рту не проходил, а есть я всё равно ничего бы не смогла. Сахар обжёг язык. Мир стал чуть более настоящим.

Триумфа не было.

Было пятно серого пепла на белом полу и незаконченный знак на моей ладони. И ноль договоров на существе, которое, по отчёту, забрало у людей четыреста лет чужой жизни.

* * *

Я вышла на террасу, потому что в пентхаусе стало нечем дышать.

Игла стояла над центром, и город лежал внизу целиком. Отсюда были видны бульвары и медная крыша «Аурелиана», зеленоватая даже в темноте. Ветер с океана шёл ровно и снова принёс соль на губы.

Я перегнулась через перила, чтобы найти безопасный путь вниз.

У главного входа отеля, под козырьком, стоял чёрный автомобиль.

Длинный и матовый, без единого блика на кузове — я потому и заметила его, что он не отражал неон, хотя всё остальное на этой улице отражало. Швейцар держался от него на расстоянии двух шагов, как держатся от собаки, которую не знают.

Я видела эту машину сегодня.

Она стояла у служебного входа «Аурелиана», когда я поднималась на крышу. Я отметила её и не придала значения, потому что перед спектаклем к театру подъезжает половина города.

Ветер стих на секунду.

Заднее стекло опустилось на ладонь — ровно настолько, чтобы кто-то внутри мог посмотреть вверх, — и поднялось обратно.

Осколок под грудиной стал горячим.

Глава 2

ДЕВЯТАЯ СОЛЬ

ГЛАВА 2

Тот, кто пришёл

Орин Ашкель умер окончательно в ту минуту, когда автомобиль остановился у «Гран-Солареса».

Обычная гибель демона ощущалась иначе. Разрушенная оболочка переставала удерживать имя, и оно отступало в Ноктис, где рано или поздно снова обрастало пеплом. Если знать, кого зовёшь, ответ можно было получить даже через закрытую границу.

Теперь на зов не отвечал никто.

Я сидел на заднем сиденье и смотрел на тёмный фасад Иглы. Где-то наверху оборвалась последняя связь Орина с Пределом, а следом в Короне отозвался утраченный осколок. За десять лет я привык к его далёкому присутствию. В спокойные месяцы оно почти не мешало; при колебаниях Предела напоминало о себе так же настойчиво, как неправильно сросшаяся кость. Сейчас связь раскрылась во всю силу.

Её сердце не билось четыре секунды.

Я успел досчитать до конца, прежде чем связь вернулась. Ритм был быстрым и неровным, но человеческое тело снова работало. Только тогда я заметил, что держусь за ручку двери.

Бастиан обернулся с переднего сиденья.

— Это она?

— Да.

Водитель ждал распоряжения, не снимая рук с руля. Швейцар под козырьком старательно смотрел на соседний автомобиль. Вуаль помогала людям не замечать то, за что им не платили, а персоналу дорогих гостиниц редко требовалась даже она.

— Поднимемся? — спросил Бастиан.

Я почувствовал, как носительница осколка вышла на террасу верхнего этажа. От улицы её отделял тридцать один этаж, однако Корона определяла положение Ники точнее любого прибора.

— Поздно.

Я опустил заднее стекло. В узком просвете между краем козырька и стеной была видна верхняя терраса. У перил стояла женщина в чёрном. С такого расстояния лицо различить было невозможно, но мне оно и не требовалось. От неё к Пределу уходила линия, принадлежавшая когда-то мне.

Она наклонилась и посмотрела вниз.

Осколок ответил на моё присутствие; этого было достаточно, и я поднял окно.

— В театр, — сказал я водителю.

Бастиан не стал спрашивать, почему мы не перехватим её на выходе. За четыре века службы он научился отличать решение от начала разговора. Я ценил это качество, хотя оно никогда не удерживало его от возражений позже.

Машина выехала с подъездной полосы. В зеркале на мгновение осталась Игла, а затем её закрыл поворот.

Три дня назад я приехал в Сан-Эстель, потому что связь с осколком изменилась. До этого она пробуждалась ненадолго — резким приступом боли или несколькими тактами музыки. Иногда во сне я видел Императорскую ложу с высоты сцены. Я не искал большего. Ливия попросила держаться подальше, пока дар её дочери не проявится окончательно, и десять лет это обещание оставалось единственным разумным правилом во всей истории.

Три дня назад правило перестало действовать.

Сегодня женщина, носившая часть Короны возле сердца, уничтожила демона так, что от его имени не осталось даже следа. Я не знал состава, но знал работу Ливии. Она искала способ отделять незаконную связь от живого существа. Кто-то взял её расчёты и довёл освобождение до оружия.

Ника Веласко заставила оружие работать.

И едва не умерла вместе с первой дозой.

К рассвету Дом Сибил узнает, что один из его старших посредников исчез окончательно. Марцелла купит подробности раньше, чем Совет успеет решить, следует ли ими торговать. Белое Стекло уже располагало составом и женщиной, чья кровь заставляла его работать.

После этой ночи Ника станет целью и для Двора, и для людей, которых считает союзниками.

* * *

К моменту нашего возвращения зрители разъехались, служебные входы закрыли, но в окнах репетиционного крыла ещё горел свет. Театр никогда не пустовал полностью. Ночью оставалась смена технических цехов, а перед утренним классом приходили уборщики. За сто двадцать шесть лет здание привыкло к человеческому присутствию и удерживало его в себе даже тогда, когда коридоры казались пустыми.

Дверь Императорской ложи открывалась обычным ключом. Новый замок поставили шесть лет назад, старый оставили под деревянной панелью, не понимая, что именно он замыкал. Я повернул оба.

Внутри пахло пылью и нагретым бархатом. Перед спектаклем сотрудники протёрли кресло и барьер, но не стали трогать стены. Это было правильно: под тканью сохранились знаки первой печати, нанесённые ещё при Аврелии.

Я не включил верхний свет. На сцене работала дежурная лампа, и пустое пространство было видно достаточно хорошо. Декорации кладбища уже разобрали. У задника стояли тележки с крестами, в проходе лежал свёрнутый тюль; без исполнителей романтическая смерть быстро превращалась в имущество цехов.

На внутреннем мониторе сохранилась запись спектакля. Я вернул её к выходу Мирты.

Ника появилась из левой кулисы на первых звуках арфы.

Камера не передавала того, что я чувствовал в зале. Она крала скорость и показывала усилие там, где зрителю полагалось видеть бесшовное движение. Даже так было понятно, почему остальные танцовщицы уступали ей дорогу не только по рисунку спектакля.

Она не старалась казаться бесплотной. Мирта в её исполнении знала точный вес собственного тела и распоряжалась им как угрозой. Каждое бурре требовало мелкой, почти жестокой работы стоп; верх корпуса сохранял покой, будто эта работа происходила с кем-то другим. Ника не прятала ярость. Она распределяла её по движению и не позволяла испортить линию.

Я посмотрел запись второй раз, уже не следя за партией.

На двадцать седьмом такте она заметила меня. Внешне Ника не нарушила рисунок, но её внимание изменило направление. Почти сразу осколок открыл ей зрение. На записи этого не было видно. Корона помнила всплеск и теперь повторила его, проведя боль вдоль старого разлома в печати.

Я остановил кадр.

За эти годы мне попадались записи её выступлений. Я смотрел только то, что театр делал публичным, и всё же понимал: обещание Ливии я соблюдал в самой узкой формулировке. Приблизиться к Нике я не пытался, но знал, когда она перешла из кордебалета в солистки и сколько сезонов ей понадобилось, чтобы получить Мирту.

Ни одно из этих достижений не принадлежало осколку. Он не мог отстоять за неё утренний класс или заставить стопы сохранять точность после травмы. Если бы сегодня на сцену вышла неподготовленная носительница той же силы, первый отклик Предела сбил бы ей счёт. Ника заметила меня, увидела структуру под театром и закончила диагональ без опоздания на долю такта.

Именно это заставило меня вернуть запись к началу ещё раз.

Для расчётов двух просмотров хватило. Тем не менее третий я досмотрел до её ухода в левую кулису.

Десять лет назад Ника весила так мало, что я боялся усилить кровотечение, пока нёс её к выходу. Она требовала вернуться за матерью и пыталась ударить меня рукой, которая едва поднималась. В моей памяти остался ребёнок с обожжёнными волосами и металлом под лопаткой.

Ребёнка из моей памяти и женщину на экране соединяли десять прожитых без меня лет. Делать из первого образа объяснение второму было бы удобно и неверно.

Это различие следовало удерживать особенно тщательно. Корона считала осколок утраченной собственностью и настаивала, что носительницу нужно вернуть под власть Дома. Я давно перестал соглашаться с её формулировками. За десять лет человеческая кровь изменила часть печати; теперь осколок принадлежал телу Ники не меньше, чем старый шрам.

Забрать осколок можно было только с её жизнью.

Такого решения не существовало.

Дверь за спиной открылась. Бастиан остановился у порога, как всегда оставив мне свободный путь к выходу. Перчатки он снял, и железные знаки присяги на его руках стали заметны в свете монитора.

— Люди Ордена уже едут к отелю, — сказал он. — Наши вошли первыми; восстанавливаемого пепла Ашкель не оставил.

— А ампула?

— Разбита. На полу есть остаток памяти, но он выгорел. Передачи не произошло.

Значит, Орин успел оставить только знак. Я ощутил его, когда он коснулся Ники: незамкнутая просьба без содержания. Исходный отпечаток погиб вместе с ампулой, поэтому я не мог определить, сколько знак продержится и что попытается передать вместо утраченной памяти.

— Он не должен был погибнуть, — произнёс Бастиан.

— Я знаю.

— Он знал, что за ним придут.

— Поэтому и согласился не сопротивляться первым.

Бастиан посмотрел на остановленный кадр.

— Она всё равно ударила.

— Ей дали отчёт, в котором Орин был убийцей. Он попытался объяснить слишком поздно.

— Вы оправдываете женщину, способную уничтожить ваше имя.

— Я называю последовательность событий.

— Совет назовёт её иначе.

Совет мог позволить себе любые названия. Большинство его членов не входило в Аттеру без цепочки договоров и никогда не оказывалось перед человеком, державшим состав, который отменял бессмертие.

Я включил запись. Когда Ника в конце диагонали подняла руку, кордебалет встал по её приказу. Сцена под ними отозвалась слабым движением Предела. Зрители этого не заметили, сама Ника, судя по всему, тоже. Первый рисунок был старше «Жизели» и повторял часть границы, заложенной в фундамент театра.

Корона предложила единственное объяснение: осколок узнал сосуд.

На слове, предложенном Короной, я задержался и отбросил его. Театр мог служить сосудом. Человек — только если соглашался им стать. Ника не соглашалась ни на что, кроме роли, которую танцевала сегодня.

— Её нужно забрать раньше, чем Белое Стекло поймёт, что создало, — сказал Бастиан. — В Каса-Негра она будет недоступна для Марцеллы. Мы ограничим лабораторию, пока Элара не разберёт состав.

— Нет.

— Леонард.

За пределами закрытой двери он никогда не обращался ко мне по имени. Сейчас в ложе не было свидетелей, и всё же выбор говорил о том, насколько серьёзной он считал угрозу.

— Она убила вашего посланника и остановила собственное сердце, — продолжил Бастиан. — Если оставить её Ордену, следующую дозу они направят на вас.

— Вероятно, если у них остался ещё один образец.

— Тогда почему вы отказываетесь действовать?

— Я отказался от похищения. Это не одно и то же.

Он замолчал, но не отступил от порога.

— Вы больше не предложите мне заточить Нику Веласко, — сказал я. — Любая попытка приблизиться к ней без моего прямого распоряжения будет нарушением присяги.

Бастиан принял предупреждение без видимой реакции. Железные знаки на его руках потемнели, подтверждая, что слова услышаны.

— Сибил потребуют назвать убийцу Орина, — сказал он. — Марцелла купит ответ раньше, чем Совет соберётся на заседание.

— Поэтому до утра никто не должен связать имя Ники с пентхаусом.

— Орден свяжет.

— Орден и так его знает. Мне нужны несколько часов, а не тайна на всю жизнь.

— Что вы намерены делать?

На сцене погасла дежурная лампа. Мы остались перед экраном, где Ника поднимала мёртвых на двадцать восьмом такте.

— Дать ей причину остаться там, где я смогу удерживать Порог.

— Она не примет защиту Дома.

— Я не собираюсь предлагать ей Дом.

Театр был единственным местом, куда Ника наверняка вернётся по собственной воле, независимо от меня. Покупка здания не давала мне права на неё; я повторил это про себя, потому что Корона понимала владение лучше любого другого языка. Но сцена давала пространство для разговора и время, которого у нас почти не осталось.

— Подтвердите готовность сделки, — сказал я. — И вызовите машину к Каса-Негра.

* * *

Особняк встретил нас освещёнными окнами, хотя перед отъездом я распорядился всё погасить.

Каса-Негра стояла на утёсе над океаном, сложенная из чёрного камня и стекла. Днём дом выглядел почти пустым. После полуночи отражения становились глубже, и в них открывались комнаты Предела, для которых в человеческой архитектуре не нашлось бы места.

Я отсутствовал слишком долго, и дом напоминал об этом доступным ему способом.

В холле зажглось ещё одно бра. Бастиан посмотрел на него, затем на меня.

— Не начинайте, — сказал я прежде, чем он успел высказаться.

— Я ничего не сказал.

— Дом сказал за вас.

На этот раз он предпочёл оставить замечание при себе.

В библиотеке я снял пиджак и положил его на спинку кресла. У основания шеи проступила линия Короны. Обычно чёрное золото оставалось под кожей; после отклика осколка оно поднялось к поверхности и медленно продвигалось вдоль печати, пытаясь замкнуть рисунок через отсутствующую часть.

Бастиан проследил за линией.

— Насколько плохо?

— Пока это вопрос времени, а не немедленной угрозы.

— У нас его нет.

— Поэтому я не трачу его на более утешительный ответ.

В библиотеке меня ждали документы по «Аурелиану». Их собирали не последние три дня. Первая папка появилась здесь восемнадцать лет назад, когда Ливия обнаружила алхимический слой сценических традиций. После пожара я продолжил следить за состоянием печати через финансовые отчёты и технические проверки. Я знал сумму театрального долга и видел каждый год, когда Доминик Хейл откладывал ремонт подземных коммуникаций, чтобы не сокращать труппу.

К весне кредиторы решили, что земля в центре Сан-Эстеля стоит дороже учреждения на ней. Deverain Group выкупала их требования по одному, не называя конечного владельца. Оставалась подпись совета попечителей. Сегодняшний отклик Порога сделал ожидание бессмысленным.