Взрослые удовольствия. Сборник эротических рассказов с разницей в возрасте

Совсем скоро, освоив внешнюю часть влагалища, я скользнул между разведенных половых губ и нашел языком клитор. Стоны Натальи тут же приняли более хаотичный и бурлящий характер – как будто кто-то невидимый душил ее, иногда все же давая глотнуть свежего воздуха.

Я где-то читал, что клитор – как раз та часть женского тела, чувствительность которой не снижается никогда, а в некоторых случаях, за счет истончения кожи, даже становится более восприимчивой к прикосновениям. Теперь это подтверждалось практикой. Мой, круживший в безумном хороводе язык, выписывал самые разнообразные фигуры непосредственно на самом бугорке или рядом с ним, и каждое такое движение, словно электрический ток, прошибало Наталью. Ее ноги, я чувствовал это даже не глядя, тряслись, как осенние листья на ветру, готовые вот-вот сорваться под натиском природы. Ее руки то трогали собственную грудь, то хватались за мой затылок, то вытягивали или скручивали простыню.

Я и сам порядком разошелся и больше не чувствовал ни усталости, ни жалости. Даже собственное возбуждение ушло на второй план. Мои желания свелись к единственному – отдать себя полностью, стать предметом упоения для почти незнакомой и в то же время такой близкой женщины. Поддаваясь такому чувству, я засунул два пальца внутрь Натальи и заработал ими. И в этот момент глотка Натальи разразилась звуками, не похожими ни на что другое в нашем мире. Похоже, что это была молитва, но известная только ей одной. Она молила о скорейшем снисхождении, об избавлении.

И вот, когда эмоций стало слишком много и они не уместились внутри, Наталья кончила. Она сделала это ярко и громко, изгибаясь и выворачиваясь во все стороны. Я вытащил из нее пальцы, чтобы двумя руками постараться удержать на месте, и сразу после этого ее вагина выдала обильную струю прозрачной жидкости прямо в меня. Она была без вкуса и цвета, однако я с удовольствием выпил несколько капель.

Наталья все еще билась в судорогах, а я резко вскочил на колени и одним движением вставил в нее свой окаменевший член. Она что-то кричала, протестуя против такого наглого вторжения в столь чувствительное после недавнего оргазма место, но мне было уже все равно. Да и к тому же, я не собирался трахаться долго и примерно после десятка фрикций эякулировал сам. Наши жидкости смешались, как на поверхности наших тел и внутри них. После такой долгожданной разрядки я, на этот раз уже точно, обессиленный, упал рядом с Натальей.

Мы лежали, обнимались, разговаривали, пили воду и чай, да и в целом проживали одну из лучших ночей в жизни. Конечно, все это перемежалось с весьма качественным сексом. Наталья оказалась очень выносливой и любвеобильной любовницей. Она даже разбудила меня посреди ночи с просьбой о еще одном разе. Конечно же, такая просьба не могла оказаться не выполненной.

Уходя под утро в состоянии выжатой губки, я взглянул на едва прикрытую одеялом женщину, свою леди, подарившую мне несколько прекрасных часов. Мне не хотелось говорить с ней о будущем, слишком неопределенным оно казалось. Зато здесь, в настоящем, мы принадлежали только друг другу и никому больше. И эти воспоминания не то, что можно увезти в чемодане домой, но в памяти они останутся с нами надолго, если не навсегда. Мы ничего не обещали друг другу, а просто тихо попрощались. И в этом коротком прощании было больше тепла и благодарности, чем сожаления. Потом я ушел.

Что же, теперь и для меня этот субтропический город стал особенным. Значит, обязательно вернусь сюда еще.

Жена папеньки

Автомобиль двигался по узкой полоске дороги, разделяющей надвое огромную ширь зелёного луга, поросшего клевером и ромашками. Несмотря на раннее утро, нестерпимая жара, недавно установившаяся во всей Воронежской губернии, почти полностью исключала даже малейшую возможность пошевелиться, чтобы не вспотеть. Благо, скорость езды была достаточной, чтобы лёгкий ветер хоть как-то облегчал погодные условия, приятно обдувая лица пассажиров самоходного экипажа.

– Так что, Платон, значит это правда? – вопрошал водитель, пожилой усатый мужчина в шлеме, мотоочках и перчатках.

– Так точно, Сергей Порфирьевич, правда, – отозвался молодой пассажир в военной форме. На его алых погонах красовалась блестящая эмблема в виде скрещенных пушечных стволов, выдававшая принадлежность к артиллерии. Такой же отличительный знак был и на пряжке чёрного кожаного поясного ремня, характерного для офицерского состава.

– Эх, а мы-то думали тринадцатый год выдался плохим! – негодовал Сергей Порфирьевич. – А оно вон как обернулось.

– Угу.

– А вообще, я сразу говорил, ничего хорошего от этих швабов не жди!

– Угу, – задумчиво повторил Платон, глядя по сторонам

По мере приближения к отцовской усадьбе пейзажи вокруг становились для него всё более узнаваемыми. Вот волнистые холмы, покрытые травой и чертополохом; по другую сторону был небольшой подлесок, богатый жимолостью, шиповником и бузиной; за ним скрывался неглубокий овраг с ручьём, заросший снытью, купальницей и таволгой. И конечно поля, поля, поля.

Не так уж давно, юный Платон, влечённый славой первооткрывателя, бродил по этим местам один или с крестьянскими ребятишками, в поисках чего-то нового и неизведанного. Сколько вёрст тогда было пройдено, сколько подошв изорвано в клочья! И как сильно ругался отец за позднее возвращение сына!

Наверное, он будет ругаться и сейчас, думал Платон. Ведь то, что ему предстоит, намного опаснее всех детских игр вместе взятых и помноженных на мильон. Впрочем, на этот раз выбора нет ни у кого, даже у Государя Императора, вынужденного пойти на столь крайние меры.

Автомобиль свернул в небольшую берёзовую рощу, посаженную много лет назад перед главными воротами семейного поместья прапрадедом Платона, помещиком Фёдором Брагиным. Приятные воспоминания продолжали всплывать из глубин памяти. Молодой офицер вспомнил часы, проведенные в этом парке за игрой в жмурки или казаки-разбойники, зачастую в той же компании, с которой изучал окрестности.

Показался забор дома, Сергей Порфирьевич сделал вираж и притормозил свой Руссо-Балт у больших железных ворот, после чего дал два громких гудка, оповещая о прибывшем госте.

– Ну, бывай, подпоручик, – он протянул руку своему попутчику. – Давай-ка, чтоб до Берлина и обратно, а я тебя опять тут встречу, по-соседски!

– Спасибо, что подвезли, – улыбнулся Платон. И уже выйдя из транспортного средства добавил: – Вы тут, это, за отцом-то в случае чего присмотрите.

– Сам за ним присмотришь, как вернёшься, – уверенно ответил автомобилист и уехал.

Платон стоял лицом к железным прутьям забора и смотрел на своё родовое гнездо: довольно большой деревянный дом с мезонином и фасадом, украшенным портиками и лепниной. Уже во времена его отца, Николая Егоровича Брагина, к основному строению пристроили широкое крыльцо-террасу. Вокруг был раскинут красивейший парк с прямыми аллеями, цветниками, несколькими беседками и теплицей, а по всей территории разбросаны подсобные постройки: каретник, ледник, амбар и птичник.

К воротам ковылял один из работников усадьбы, Платон сразу же узнал Ефима – камердинера отца, служащего ему почти всю свою жизнь.

– Барин, барин приехали! – без пауз тараторил он, поспешно открывая ворота.

– Приехал, приехал, – вторил ему молодой человек, обнимая старого слугу. – Папеньку хочу повидать, уезжаю завтра. Скорее всего, надолго.

– Как завтра? Как надолго? – сквозь слёзы повторил Ефим. – Дык, Николай Егорыч изволит отсутствовать.

– Что значит отсутствовать? Где он? В деревне?

– Нет, в Берёзовской волости в командировке-с.

Теперь уже и Платон готов был заплакать. Выбить себе два дня отсрочки прибытия на сборный пункт только для того, чтобы попрощаться с дорогим родителем, и тут на тебе. Конечно, отцовская должность губернского земского начальника иногда предполагала проведение инспекций школ и больниц в провинциях, однако не в это время года и не так далеко.

– Я думал, вы сначала телефонируете, – справедливо заметил Ефим.

– Не смог, какая-то авария на линии.

– Ах, напасть, напасть!

– Давно он уехал? – спросил Платон.

– Вчера.

Обычно ревизионные дела занимали в лучшем случае один день, а значит, самый ранний срок возвращения отца – завтра вечером, размышлял подпоручик, понимая, что увидеться уже никак не получится. По крайней мере, в ближайшее время.

– Что же мы у ворот стоим, пошли в дом, – лепетал Ефим, вырывая дорожный вещмешок у Платона. – Барыня-то дома, примет, накормит.

Они зашагали в сторону главного здания. Конечно, несмотря на обстоятельства, разворачиваться и уезжать назад Платону не имело никакого смысла. Как минимум, нужно было поесть, помыться, оставить письмо отцу, да и просто насладиться пребыванием в столь родных местах. Возможно, что в последний раз.

– Барин, так это правда? – спросил Ефим уже на крыльце дома. – Государь подписал указ?

– Да, мой друг, правда.

– Храни вас господь, барин, храни господь!

– Спасибо, Ефим. Всё будет хорошо.

– Да, да, конечно. Вы проходите, а я занесу ваши вещи в комнату и пойду за барыней.

Попав из вестибюля в гостиную, Платон огляделся. Тут почти ничего не поменялось. Всё так же чисто, уютно и ухоженно, хотя мебель немного отличалась от той, что он видел в жилищах состоятельных петербуржцев и москвичей. Вместо столов, стульев, секретеров и шкафов с изящными асимметричными формами, естественными или причудливыми изгибами и обтекаемым контуром, выполненных с сочетанием нескольких пород дерева и украшенных позолотой, здесь царил модернистский стиль. Это был простой и практичный гарнитур с преобладанием прямых линий, плоских фасадов и минимумом резьбы. Одним словом, двадцатый век.

– Платоша, это ты? – услышал он мягкий голос.

Вопрос прозвучал из уст Лилии Михайловны, мачехи молодого офицера, только что вошедшей в комнату.

Мать Платона и первая жена Николая Брагина, скончалась родами, и бедному сыну так и не суждено было хоть один раз обнять выносившую его женщину. Молодому отцу, очень любившему супругу, пришлось очень несладко. Однако много лет тьмы сменились для него ярким солнцем в лице Лилии Михайловны Лещинской – талантливого врача-гинеколога, с которой он познакомился на одном из приёмов у столичного генерал-губернатора. Оказалось, что она получила высшее медицинское образование в Петербурге, благодаря хорошим родственным связям продолжила учиться в Лондоне и стажировалась в Стокгольме.

Казалось бы, её биография не предполагала даже намёка на брак, однако или обаяние Николая Егоровича, или всё нарастающее давление традиционного общества возымели нужный эффект, и барышня согласилась выйти замуж за этого почтенного, на тот момент почти сорокалетнего крупного чиновника из известного дворянского рода. Кстати, даже состоявшего в дальнем родстве с императорской фамилией.

Платону в то время было пятнадцать лет, и принять новую супружницу отца в качестве замены матери он никак не смог. Называл её Лилия Михайловна или просто по имени, хотя иногда, чаще всего по указанию Николая Егоровича, употреблял слова «матушка» или «маменька».

Сначала молодые и Платон жили в Санкт-Петербурге, мачеха работала в Калинкинской больнице, а папенька служил в Министерстве народного просвещения. Так продолжалось некоторое время, пока в 1908 году глава семьи не получил назначение в свою родную губернию, после чего муж и жена переехали в фамильную усадьбу Брагиных недалеко от Воронежа.

Платону на тот момент исполнилось девятнадцать лет, и он только что стал юнкером Михайловского артиллерийского училища, чем исполнил давнюю мечту Николая Егоровича. Само собой, он остался в Петербурге, а по окончании обучения и присвоении офицерского звания был направлен на службу в Москву.

– Платоша, – повторила она. – Здравствуй. Я подозревала, что ты приедешь, и даже сказала об этом Коленьке. Все эти новости… Ужас.

Мачеха крепко прижала пасынка, и нежно поцеловала в щёку.

– Доброе утро, – он обнял в ответ.

– Уж не знаю, доброе ли оно. Скоро нас ждет война, а Государь подписал указ о мобилизации. Тебя, верно, отправят на фронт?

– Да.

– Какой кошмар. Война в наше-то время цивилизованных обществ!

– Это неизбежно. Германия тоже собирает солдат.

– Всё можно исправить. Конечно, кроме… – не закончила Лилия Михайловна. – Ладно, не будем об этом. Дай хоть разгляжу тебя. Какой ты стал взрослый!

Платон, в свою очередь, тоже оглядел мачеху. Высокая, почти как он сам, с копной густых светло-коричневых волос, едва тронутых сединой. Живые зелёные глаза излучали природную любознательность, благодаря которой она достигла таких успехов в учёбе и после. Из полуоткрытого рта виднелись ровные белые зубы. Пожалуй, единственным признаком зрелого возраста Лилии Михайловны были очки. Хотя это являлось не столько прямым следствием старения, сколько результатом огромной любви к чтению. Причём её предпочтения не ограничивались газетами и романами, но также распространялись на специальную медицинскую литературу и женские журналы, доставляемые ей прямиком из Британской Империи.

Одежда хозяйки дома также отличалась от того, в чём ходили её ровесницы в столице или Москве. На ней великолепно сидело батистовое летнее платье кремового цвета, полностью обнажающее руки и щиколотки ног. Корсета, судя по всему, на ней не было, потому что во время их приветственных объятий Платон почувствовал, как соприкоснулся с большой мягкой грудью, спрятанной только за легкую ткань.

– Ну что мы стоим, – сказала она. – Сейчас скажу Ефросинье, чтобы накрывала завтрак.

Перед тем, как приступить к трапезе, Платон зашёл в свою комнату и, наконец-то, снял свою военную форму. Взамен была надета свободная светлая рубашка на выпуск и тонкие льняные брюки.

Сегодня в имении Брагиных подавали калачи с солеными бубликами, блины, варенье, хлеб и чай со сливками. Отвыкший от домашней еды Платон с аппетитом поглощал предложенные блюда, отдавая должное каждому из них в равной степени.

Лилия Михайловна просидела с задумчивым видом почти весь завтрак, а после него предложила Платону пойти отдохнуть. Сама же она незаметно растворилась где-то в многочисленных коридорах дома.

Долгая ночная дорога и обильная еда возымели свой эффект, и подпоручик, не успев оказаться у себя в спальне, переместил свой разум из этого мира в царство Морфея.

Проснувшись, Платон взял у служанки письменные принадлежности и принялся за, возможно, прощальное послание отцу:

Дорогой папа!

Как вы, наверняка, знаете, в ближайшее время начнется война. Нашу бригаду перебрасывают на западную границу Империи, и я, как офицер, обязан следовать приказам и до конца сражаться за свою страну. Мне очень жаль, что перед тем, как уехать на фронт, мы не встретились. Однако не вздумайте винить в этом себя. У вас тоже есть служба, и в такое непростое время она не менее важна, чем моя или чья-то ещё. Как вы знаете, я не фаталист, но тем не менее не могу не думать о самом страшном, что может произойти со мной. В таком случае знайте, что я просто исполнял свой долг.

Честь имею, подпоручик П.Н. Брагин, 22 июля 1914 года.

P.S. Необходимо указать кайзеру его место на Европейском континенте!

P.P.S. Лилия Михайловна прекрасно меня принимает, она очень внимательная и чуткая хозяйка.

Дневная жара была в самом разгаре, и Платон решил укрыться от неё, гуляя в тени садовых деревьев, заботливо высаженных по всей территории поместья.

Он не спеша шагал по этой родной земле, погружённый в свои тревожные мысли о предстоящих днях и месяцах, пока не наткнулся на оранжерею. Такое нетипичное для Воронежской губернии сооружение появилось здесь исключительно по воле Лилии Михайловны, обожавшей цветы. Платон решил зайти внутрь. Как только он затворил за собой дверь, нос наполнился невероятной смесью ароматов, от которых закружилась голова и стали подкашиваться ноги. Ещё внутри было прохладно и, без сомнения, хотелось остаться тут подольше.

Идя вдоль бесконечных рядов цветочных клумб, Платон услышал какой-то шум, доносящийся из дальнего конца оранжереи, огороженного живой изгородью из нескольких пальм и высоких кустарников с неизвестными названиями. Он направился туда.

По мере приближения молодой человек понял, что там определённо находилась женщина, он слышал её вздохи. Видимо, она плакала. Вопрос только в том, была ли это Лилия Михайловна или служанка. По-хорошему, сейчас нужно развернуться и уйти, но становившийся всё громче шум словно обладал какой-то неведомой силой, которая, как песнь сирен, притягивала к себе любого слушателя. Я только посмотрю одним глазом, решил Платон, неслышно топая в сторону закутка.

Оказавшись на месте и раздвинув кусты, он понял, что это были никак не рыдания. Она, Лилия, Лилия Михайловна Брагина, настоящая жена отца и его мачеха, лежала на плетённом шезлонге с распахнутым сатиновым платьем, одной рукой она трогала свою пышную грудь, вывалившуюся из белого лифа, а вторая опустилась в район паха и скрылась за поясом кружевных панталонов, под которыми совершала круговые движения, которые, очевидно, и вызывали столь томные стоны, привлекшие внимание молодого человека.

Платон застыл на месте, но от внезапного волнения не смог удержать отогнутую ветвь, и она с шумом откинулась на своё выделенное природой место. Лилия Михайловна мгновенно прервала своё занятие и повернула голову. Несмотря на отсутствие очков, она без труда узнала непрошенного гостя.

– Ты? – только и смогла произнести мачеха. – Платон, ты что тут делаешь?

– Я… Я гулял, – только и смог выдавить из себя он, не отрывая взор от женской груди, по-прежнему не сокрытой тканью нижнего белья.

Опомнившись, женщина поправила панталоны, лиф и запахнула платье.

– Гулял? Я никому не разрешаю входить сюда, даже твоему отцу. Боже, как нелепо! – причитала она. – Так, послушай, проходи сюда и садись, давай поговорим.

– Пожалуй, я пойду…

– Нет! Стой. Я должна объясниться.

Теперь уже ноги Платона были ватные не от запахов, а от полного безумства всей этой ситуации. Однако, кое-как он нашел брешь между кустами и оказался на соседнем с мачехой шезлонге.

– Послушай. Ты уже взрослый. Очень взрослый. Скоро тебе предстоит важное дело, – начала Лилия Михайловна. – И ты должен понимать, что это всё естественно, у человека есть потребности. Я врач и знаю, о чём говорю.

Платон молчал.

– Твой папа… Он… Он редко бывает со мной. Наверное, уже возраст, а может потерял интерес. Может ещё что-то. Такое бывает. Я его не виню.

– Мне жаль, – наконец отозвался Платон.

– Я не могу завести любовника, – продолжала она. – Да и каким образом? Мы в глуши. Поэтому выхожу из ситуации так. Только эти прекрасные цветы знали мой секрет. Сейчас ещё и ты.

Откровения мачехи и правда возымели действие, и Платон начал приходить в себя. В свою бытность юнкером он сам в полной мере почувствовал на себе, что значит не просто отсутствие женщины рядом, а ещё и невозможность уединиться, потому что вокруг постоянно находились такие же курсанты.

– Ваш секрет останется со мной. Слово офицера, – пообещал Платон и направился прочь от этого места.

Когда служанка постучала в комнату Платона, чтобы пригласить к обеду, тот лежал в своей кровати, уставившись в кессонированный потолок. Его сознание уже почти успокоилось, хоть и образ обнаженной Лилии Михайловны прочно засел где-то в голове.

Иногда Платон сам себе боялся в этом признаться, но не так уж и давно, в счастливые подростковые годы, он неоднократно смотрел на мачеху не как на жену отца, а как на объект вожделения. Сама она не позволяла себе ничего лишнего, однако богатой юношеской фантазии хватало открытых рук и щиколоток, чтобы додумать всё остальное. Сейчас эти мечты стали реальностью. Пусть и таким нелепым образом.

Пройдя в столовую, он обнаружил Лилию Михайловну, уже сидящую за столом.

– Садись. Я попросила Ефросинью сделать окрошку. Будешь?

Некоторое время они ели молча. Первой не выдержала мачеха.

– Платон, я всё думаю о том, что произошло.

– Вы же сами сказали, что у женщины… у человека есть естественные потребности. Так что просто забудем.

– То, что ты видел – полбеды. Я наговорила тебе всякого… про твоего отца. Это неправильно.

– Зачем тогда так поступили?

Лилия Михайловна задумалась.

– Потому что мне очень обидно, – она, наконец, подобрала слова. – У меня образование, я знаю языки, я знаю, как работает наш мозг. И я не этого ожидала, когда выходила замуж за Николая.

– Чего же вы ожидали?

– Понимания. Понимания меня как женщины.

– Он вас не понимает?

– Нет! Он толкает меня к разводу! А ещё у меня до сих пор нет детей.

Повисла гробовая тишина. Платон почувствовал, как его лицо стало красным, а руки задрожали. Впрочем, то же самое состояние наблюдалось и у Лилии Михайловны.

– Зачем вы это говорите мне? – с вызовом спросил подпоручик. – Вы вольны делать, что захотите, и быть с кем хотите, слава богу, мы живём в девятьсот четырнадцатом, а не веком ранее.

Он смотрел на эту всхлипывающую женщину и, несмотря на эти ошеломляющие заявления, жалел её. Ещё он не понимал отца. Рядом с ним была умная, стройная, пусть и не очень молодая, но ещё вполне привлекательная дама.

– Сочувствую. Папенька, безусловно, ведёт себя глупо по отношению к вам, – сказал Платон и тут же пожалел об этом. Лезть не просто не в своё дело, но в сладострастные отношения своего единственного живого родителя – затея более чем неблагодарная.

– Ты… Спасибо тебе.

–Я сказал, что думаю в данный момент. Вы… Вы красивая, – второй раз за минуту Платон сказал то, что не следовало бы.

– Правда? – на лице Лилии Михайловны появились зачаточные признаки радости.

– Это тоже моё мнение.

– Я хочу пойти на речку после обеда, освежиться по такой жаре. Пойдём со мной, – буднично предложила она. Так, словно ничего не произошло.

Платон не ожидал такого и не знал, что ответить. Его тело, конечно же, порадовалось окунанию в прохладную воду, но чувство смущения от всего увиденного и услышанного сегодня было настолько сильным, что самым правильным способом поведения казалось закрыться в своей комнате и не выходить до завтрашнего утра. Хотя, возможно, что уединиться у себя в спальне требовало вовсе не смущение, а какое-то другое чувство.

– Я уже так разоткровенничалась перед тобой во всех смыслах, как будто мой муж ты, – чуть улыбаясь, сказала Лилия Михайловна. – Или даже больше, чем муж. Пойдем, составишь даме мужскую компанию.

– Хорошо, – решился он, отбросив какие-либо сомнения.

Около трёх часов пополудни они вышли из дома. Речной пляж располагался совсем недалеко, поэтому купальные костюмы уже были на них. Платон выбрал старое отцовское хлопчатобумажное трико в полоску, а Лилия Михайловна одела панталоны выше колен и блузку без рукавов. И хоть молодой человек уже видел гораздо больше, при виде мачехи в таком одеянии его сердце забилось быстрее.

Как только они оказались на месте, Лилия Михайловна сразу же зашла в воду и окунулась с головой. Стоящий на берегу Платон смотрел на плескающуюся даму и больше не чувствовал к ней жалости. Он завидовал. Завидовал её детской непосредственности, завидовал её невозмутимости, в конце концов завидовал её мудрости и рассудительности.

Она окатила его брызгами. Вода была холодной.

– Давай, иди сюда, я жду, – позвала мачеха.

Платон с разбегу прыгнул головой вперед, и на этот раз речной фонтан окатил Лилию Михайловну, а когда вынырнул, она вплотную приблизилась к нему, чтобы отомстить. Они забавлялись и дурачились, как юные гимназисты, окатывая друг друга освежающими залпами. В пылу игры молодой человек схватил руки своей соперницы, чтобы обездвижить её, и крепко прижал к себе. Весёлые лица обоих резко переменились.

– Знаете, когда мне было пятнадцать, вы мне очень нравились, – выпалил он.

– А сейчас?

– Сейчас ещё больше.

– Что же, это тоже природа.

Полураздетая Лилия Михайловна и её тихий шёпот запустили в организме Платона череду химических процессов. Он почувствовал, как упирается окрепшей плотью в её мягкий стан и, само собой, она не могла не заметить этого.

– Ого, холодная вода не помогает, – констатировала женщина.

Ответа не последовало, однако некий инстинкт, природу которого ещё предстоит понять учёным, заставил Платона обхватить стоящее рядом женское тело за талию и прижать к себе. Мачеха была не против. Их уста соединились. Направленный куда-то к солнцу половой член, который, как казалось, приобрёл свой максимальный размер, вырос ещё больше. Не сговариваясь, пара прекратила объятия и, держась за руки, вышла на берег.

Там Лилия Михайловна упала на спину и прикрыла глаза, щурясь на солнце.

– Продолжишь? – томно спросила она.