Слюнтяйка

И теперь я не знала, куда идти. Хотя какая разница? С окончания школы я продолжала, как идиотка, мотаться между работами, не способная взять себя в руки и сфокусироваться на чём-то одном. Но что могла вообще найти такая неумёха, как я? Какая у меня была цель, когда училась в школе?

Пустота. Я ничего об этом не помнила. Жизнь на автопилоте.

Иногда я всерьёз думала купить поддельный аттестат и поступить в платный колледж. Только я не знаю ради чего и кем хочу стать. Все понимали, что город уже обо всём позаботился: приготовил формочки, и если постараешься — займёшь в одной из них место получше. За тебя придумали цели, желания и потребности, те же люди их тебе продают, аккуратно упакованные. Только почему-то я не нашла себе подходящую формочку.

Есть и другая проблема: мне ничего не было интересно. В обилии городских шумов и красок, в этом цифровом океане твои интересы растворяются. Мишура сваливалась в одну кучу — и казалось, что у тебя самой украли цвет и замешали его в этот мусор. На выходе получалось какое-то серо-коричневое месиво.

Я дефектная девочка без интересов, которая ничто не доводила до конца, упускала возможности. Плыла куда её заведут сточные воды и терпит.

Самым надёжным местом для меня была подработка у мамы. На самом деле, я уже могла бы брать заказы. Оставалось только получить права и купить дрона, который помогал бы выносить мебель, пропитанную трупной жидкостью.

Я не спешила перенимать мамину фирму, но куда бы я ни пошла — всё возвращалось к уборке за трупами. По ощущениям, я уже вечность билась, как рыба об раскалённый асфальт, в поисках чего-то нового, стоящего. Чего-то, где не сгорела.

Иногда я глядела на неубранные гильзы и думала: пуле достаточно восьмисот метров в секунду — и тишина. Но совесть не давала бросить мать.

Убираясь в тёмном чулане, на который служители закона, по всей видимости махнули рукой, я нашла её. Сгнившую голову одной из жертв. Нам нередко попадались целые куски. Нащупав под хламом что-то мягкое и липкое, я вытащила этот главный кусок мяса, что-то когда-то было лицом. Челюсть, вывернутая под неестественным углом, норовила отклеиться от малейшего прикосновения. В побелевших, выпученных глазах я, во всей красе, увидела искажённую себя.

Где я теперь опять? Снова мою полы, дверные проёмы, кафель — и срезаю чёртов ковролин, одеревеневший от литров крови.

Кто вообще кладёт ковролин в таком районе? Только мазохист. Или идиот. А я срезаю это дерьмо за ними.

Теперь это, видимо, единственная для меня карьера до конца жизни — вымывание склепов0 У меня больше не было никаких путей и открытых дверей. Только зловонная, кроваво-коричневая дорожка, оставленная другим. Вот что я себе говорила этими душными днями, когда мне было двадцать лет, когда комбинезон лип к потной спине, и я чувствовала жуткое отчаяние, что все свои деньки я проведу на таком дне, наполненном тягучей и склизкой бытовухой, а если и идти дальше, то только вниз.

Мама вошла. Увидела моё лицо.

— Что такое?

Я показала.

— Не забрали.

— Вот тебе и их сканеры, — буркнула мама. — Опять лишь бы галочку поставить. Бери ящик, — кивнула она.

Я молча положила голову в пластиковый контейнер и закрыла крышку.

— Мне предлагали одну работу, где якобы много возможностей... но я совсем для неё не гожусь, — внезапно сказала я.

— Зазывают в какую-то компанию?

— Не совсем... но наверное, почти.

— И что ты решила?

— Пока ничего.

— Если тебя позвали — значит, в тебе что-то увидели.

Я не знала, как сказать матери, куда меня на самом деле позвали. Со стороны это вообще звучало несерьёзно.

— Я встретила девочку из своей школы. На прошлой работе.

Мама заметно посветлела от этой новости.

— Может, тебе стоит завтра с ней куда-нибудь сходить? Завтра работа несложная — сама управлюсью

— Она... какая-то тёмная.

— Предлагала тебе наркотики?

Я их никогда не пробовала. Мне, конечно, предлагали, но местные дилеры всегда выглядели отталкивающе. Явно торговали палёнкой, от которой слепнешь.

— Нет. Хотя, думаю, у неё увлечения нездоровые.

— Так это твоя новая подруга предлагает тебе какое-то тёмное дело? — переспросила мама.

— Она хочет со мной организовать банду. Но там пока никого, кроме неё. Я ей сказала, что не подхожу для такого... но она всё равно просила обдумать предложение.

— Как твоя мать, я должна была бы сказать, что против того, чтобы ты связывалась с плохой компанией. Но проблема в том, что других в Городе и нет. Мне правда не хотелось бы в один день убирать твои останки. Но с другой стороны — мы этим каждый день рискуем. Уже два года живём по соседству с наркоманами. Кто знает, когда они вломятся и что будет.

Мама выжимала кровь в ведро.

— А если ничего не получится с этой бандой, может, у тебя хотя бы останется подруга.

Он помолчала, потом добавила:

— Но ты сама понимаешь... Ты уже взрослая.

Порой я думала, что у мамы депрессия. Мне не хотелось говорить ей, что я хочу чего-то большего, чем уборка за трупами, и что меня затягивает вниз. Может, она это понимала. Мне вообще повезло с матерь: она никогда не требовала от меня большего, не ругала, не била. Давала кров и еду. Слушая приглушённые крики соседей сверху, я понимаю, что живу не в самых ужасных обстоятельствах.

Но работа уборщицей мест преступлений будто сделала маму равнодушнее к жизни. Порой она смотрит на меня как на мебель. Любимую мебель. Может, будь я кем-то больше, я могла бы ей помочь — хотя бы дать отдохнуть. Под её улыбкой ясно проглядывалась маска смерти.

Иногда я размышляла: может, она так легко меня отпускает только затем, чтобы остаться одной и исчезнуть?

Ужасные мысли от ужасной дочери.

Мы закончили уборку ближе к вечеру. Перед уходом я осмотрела квартиру на наличии чего-нибудь полезного и ненужного другим. С тех пор как я стала иногда выходить с мамой на вызовы, во мне завелась тихая страсть шарить взглядом по чужим остаткам. Мама однажды мягко намекнула, что если после описи и вывозки что-то валяется и уже никому не нужно — можно взять по мелочи. Так у нас дома всегда находились полные бутылки шампуня, зубная паста, хорошие щётки, иногда полотенце получше. Редко — безделица «для души». Однажды я позволила себе роскошь: фарфоровую коровку. Она вся в жире и пыли стояла на кухонном столе. Я аккуратно отмыла её до блеска и поставила у кровати. Каждое утро она глядит на меня своими телячьими глазками. С ней моя комната будто преобразилась и приобрела щепотку уюта.

Мы загрузили почти всю мебель в фургон и молча поехали вывозить всё на Свалку под Барьером. Фургон изнутри стал вонять, как разлагающееся тело. Мама открыла окошко и закурила. Сигаретный пепел летел на меня, но я ничего не сказала.

Город на границе становился всё более запустелым. Офицер на блокпосту спокойно нас пропустил, даже не посмотрев в нашу сторону. Там, где кончался город, начинался пейзаж и сваленных в холмы груды пластика, стекла, резины и металла. Между ними — черные лужи. Сюда свозили стиральные машины, гниющие матрасы, не подлежащие ремонту и возврату холодильники. Свалка огибала Серую и Рыжую зоны с внешней стороны, по ширине она тянулась не меньше трёх километров. Свалку в свою очередь ограждала от внешнего мира Барьер — массивное и толстое ограждение из тёмного бетона высотой около двадцати метров.

Мама вышла первая. Открыла задние двери и взялась за край шкафа.

— Возьмёшь за низ?

Я кивнула и вышла. Обувь немного скользила по влажному бетону. Шкаф был тяжелющий. Один из ящиков хлюпал — внутри, должно быть, стекло в крови. Но мне было как-то всё равно.

Мы выбросили всё.

Мама уселась в водительское кресло и закурила вторую. Я сказала, что хочу пройтись. Она махнула рукой:

— Только далеко не уходи.

Я прошла мимо перевёрнутой ванной, расплавленного пластикового кресла, чьих-то ботинок. Стала подниматься по ступенчатой металлической лестнице, прилегавшей к стене. С неё был хорошо виден орбитальный лифт, выраставший из центра города. Массивный столб, пронзавший смог, строили с того момента, как я пошла в школу. Его всё никак не могли закончить, но каждый метр вверх встречали с фанфарами. См раздували ажиотаж, будто это было спасение.

Я вспомнила недавние новогодние листовки: «Вместе — к вершинам!»

Иногда я всерьёз думала записаться в строительную бригаду. Дело опасное, но платить обещали достойно. К тому же брали даже тех, у кого нет пропуска в Серую зону, где располагался лифтовой узел. Но больше всего будоражила мысль, что можно оказаться по ту сторону смога и облаков. Впервые в жизни увидеть чистое звёздное небо

На вершине стены я подошла к решётчатому забору. Здесь не было дронов или высоток. Только чёрное небо и ровная, уходящая в горизонт пустошь. Ни зданий, ни фонарей. Серое поле. Из него, как шрам тянулось шоссе.

Со стороны пустоши воздух казался чище. Я до пояса расстегнула комбинезон, чтобы оголить вспотевшие руки. Тёплая мягкая пыль легла на кожу. Я стояла так, пока городской гул не растворился в тишине.

Здесь ничто не имело значения.

Оттого и ощущалась свобода.

Домой мы вернулись, когда не проспекте уже кипела жизнь.

Приняв быстрый душ, я улеглась на кровать с ноющим телом. Несмотря на тяжёлый день, глаза не спешили закрываться.

Я просто разглядывала текстуру потолка.

Не заметила, как уставилась в экран смартфона. Несколько непрочитанных сообщений — все, конечно, от Зетты. У меня в списке никого, кроме матери и неё, нет. Рабочие контакты я всегда удаляю после увольнения.

Я подумала:

«А вдруг там — билет к тому, что прячется за горизонтом?»

Три

По моей идее мы решили собраться в аркадном зале «Синяя Бездна». Моё любимое место с детства. Впервые я пришла сюда вместе с мамой на свой пятый день рождения. Я регулярно ходила сюда после школы. Оно стало моим тайным местом — не все дети знали об этом закутке в квартале от проспекта Красных Фонарей. За комиссионным магазином электротехники, на цокольном этаже небольшого здания, устроился уютный зал аркадных автоматов. За пятнадцать лет здесь сменились пара владельцев, десяток машин, и один раз был обновлён интерьер — с целью заманить больше народу. К счастью, этого не произошло. Прежний владелец умер от передоза: труп нашли в туалете, зажатый между унитазом и стеной. Несколько суток никто не решался проверить, жив он или нет — сотрудники боялись, что он просто дрыхнет. Заведение закрылось на пару месяцев. Но для меня это всё равно лучшее место на земле. Даже если оно пахнет смертью и пóтом.

Я поймала своё отражение в стекле витрины: зелёный худи, шнурки протянуты вдоль рукавов и завязаны узлами, чтобы не цеплялись за поручни. Под горлом болтался респиратор, отпечатавший на коже тонкую белую дугу. Джинсы с вытянутыми коленями, кроссовки, уставшие по краям — весь мой «дресс-код» Города: то, в чем можно и стоять в дыму у проспекта, и сидеть полвечера на холодном полу аркадного зала.

А у прохожих всё вперемешку: тонкие плащёвки с нашитыми светоотражателями, сетчатые кроссы; бейсболки, под которые прячут мокрые волосы; синтетическая одежда и рабочие комбинезоны с нескладными карманами. У всех одни и те же жесты: подтянуть маску, поправить шнурки, прикрыть рукой лицо, когда пролетающий дрон опускает квадрат света.

Зетта вышла ко мне из комиссионного магазина, что-то крикнула его владельцу. Как потом она сказала, эта лавка принадлежит её семье. Несмотря на завидное соседство с залом, Зетта туда редко наведывалась. Если отец видел её за автоматами, то не упускал возможности занять дочь работой в магазине.

Зетта выглядела взбудораженной и была в домашней одежде: клетчатые лёгкие штаны, футболка с кроваво-шипастым принтом, шлёпки.

— Знала, что предложишь это место. После школы я тебя здесь часто видела, — сказала Зетта, гордо выпятив грудь и идя на встречу с руками в карманах.

Я кивнула.

— Ну чего ты? — опешила Зетта. — Я не кусаюсь Давай, пошли!

Мы спустились по ступенькам вниз. В зале на полу было ковровое покрытие с узором в виде неоновых кругов. Холодное освещение текло со стен. Аппараты урчали, мерцали экраны. Из динамиков гремели знакомые сердцу, хрипловатые саундтреки, и искажённые, громогласные голоса объявляли начало и конец игры, победу и поражение. За кассой стоял мужчина с козлиной бородкой и кучерявыми волосами. Мы взяли несколько десятков жетонов. Цены здесь были небольшие — че больше берёшь, тем меньше платишь в сумме. Двадцать жетонов за двести песо-долларов — стоимость банки ядрёного энергетика. Некоторые автоматы выдавали купоны, которые можно было обменять на скидки или закуски.

Отойдя от кассы, мы в растерянности оглядывали зал. Она не особо знала, что тут и как. А я впервые пришла сюда с кем-то — в голове не было идей, что ей можно было такого предложить.

Мы прошли вдоль одного ряда, в полумраке топая по обёрткам от батончиков и пиная пустые стаканы из-под газировки, а потом уставилсь, как парень с пивным пузом гоняет в «Ghouls’n’Gremlins». Он явно не понимал, что делает. Его персонаж, тяжело дыша, бил по воздуху мечом и умирал от собственных снарядов.

Зетта в задумчивости закинула голову к потолку, потом взглянула на автомат «King of Streets VI». Классика файтингов. Компьютерный противник здесь просто бешеный — специально создан, чтобы вытянуть из тебя последние жетоны. Но если понять принципы и механику игры — ты сам, считай, уже зверь.

— Давай так: если я тебя обыграю — ты вступаешь в банду.

Всё закончилось быстро — со значительным перевесом в мою сторону. Зетта перепробовала весь набор персонажей. Я использовала привычного мне борца — он лучше всего себя показывал через захваты противника и контратаки.

— Ну даёшь... — вздохнула Зетта.

— ЯЯ здесь всё детство провела. Чего уж.

— Одна?

— Угу.

— Понимаю, — кивнула она и запустила ещё один жетон. — Я тоже. Ну, как бы... у меня были группки своих ребят, но как-то всё надолго не держалось. Домой не пускали — родители развлекались, так что оставалось улицу топтать.

Зетта быстро забыла про своё пари и стала искать автоматы, где могла бы меня уделать. Преимущество у неё было только в играх вроде аэрохоккея. Зато если дело касалось шутеров, гоночных симуляторов, ритм-игр — возможно, это единственное, в чём я была уверена насчёт своих способностей. Жаль только, из этого карьеру в Городе не построишь. За последние годы популярны стали турниры по командным соревновательным онлайн=играм, но все знают: место в профессиональной команде можно только купить. Да и в таких играх я не блистала — у меня даже нормального железа не было. Нынешние корпорации не сильно интересуются индустрией развлечений. Главные ресурсы идут на восстановление мира и строительство орбитального лифта. Но я не перестала играть. С аркад я перешла на коллекционирование. Хотя в комнате держала всего пару консолей и коробка из под обуви для хранения картриджей и дисков. У меня даже не было нормального монитора чтобы куда-то это подключить. Оно просто занимало место в комнате и радовало глаз.

Я рассказала это Зетте — и она сразу предложила показать мне кое-что из магазина своего отца. Это предложение зажгло во мне интерес, и я без раздумий пошла за ней.

Чуть позже мне даже показалось, что я сама устроила себе ловушку.

Мы покинули игровую обитель и зашли в соседний ломбард. Помещение оказалось тесным: стеллажи были уставлены десятками коробок разного размера, а на стенах висели микросхемы в качестве декора.

За прилавком сидел упитанный мужчина с длинными патлами и кустистыми усами. Он буравил монитор красными глазами, пока не отвлёкся на нас.

— Кого ты привела? Я думал, ты уже наигралась в своих бандиток.

— Моя подруга, — сказала Зетта.

— Неужели? — он обернулся ко мне. — Приятно. Зови меня просто Грин. Крепких тебе нервов, дорогуша. А то остальных приятелей она давно распугала. — Он ухмыльнулся и добавил, обращаясь к Зетте: — Ну, наконец-то, у тебя хоть одна подруга твоего возраста.

Зетта перекинулась с отцом парой едких подколок, прежде чем мы перешли к самим консолям. Мужчина достал из задней комнаты несколько экземпляров, большая часть которых была портативной. Грин аккуратно относился к своему барахлу — на этих приставках не было ни пылинки, а пластик не успел обесцветиться и исцарапаться. Так приятно видеть вживую то, что раньше я видела только в сети. И так больно потом смотреть на эти противные ценники. Может, через пару лет я и смогу купить одну из этих карманных приставок.

— Спасибо, что показали, — просипела я.

— Без проблем. Заходи, если что. — он протянул мне визитку, написанную от руки. Затем повернулся к дочери: — А ты не забудь, чтоб была тут как штык с девяти завтра.

— Ты же собирался уехать к Барьеру.

— Вот поэтому мне и нужно, чтобы ты постояла тут за меня.

Мы вернулись в аркадный зал по желанию Зетты. Настроение у неё заметно испортилось. И всё из-за моего любопытства и любви к консолям.

Я потянула её за рукав:

— Всегда хотела сыграть с кем-нибудь в один автомат. Вон там.

Я отвела её в самую глубь зала.

Это был столик, где надо было стучать по выпрыгивающим из дырок хомякам. Они выглядели так прикольно, что их даже жалко было лупить. Может, из-за этого мне и не так хорошо давался этот автомат. Зетта в свою очередь с большим азартом и упоением колошматила по пластиковым головам. Я не удержалась от смеха. Глупая, детская игра. А мы два ребёнка, оказавшиеся в своём тёплом мирке подальше от взрослых правил. Я чувствовала этот уют каждой фиброй своего существа. О исходил от звука, света и чужого присутствия.

Наконец-то со мной кто-то играл бок о бок. Я не про эту игру, а вообще. Бывало очень редко я играла со случайными людьми, чьи лица теперь и не вспомню, но чаще всего — затерявшись в этом лабиринте игровых автоматов я была одна. Для меня это место — уединение. На фоне школьных задир и уборки за трупами у меня было пространство, где не надо вдыхать чужой и опасный смрад. Где не чувствуешь себя заплесневелым, гниющим фруктом внутри свалки, никогда не перестающей разрастаться.

Люди порой говорят о нужде в месте, где они могут чувствовать себя настоящими. Не знаю, могу ли я сказать то же самое об этом зале. Но здесь есть покой. И это всё, что мне нужно. Под ладонями — гладкий, затёртый пластик. Знакомые электронные звуки, насыщающие воздух. Даже на табло очков смотришь спокойно, без страха провалиться на самое дно. На каком бы месте я ни была — автоматы всё равно хранят моё имя до конца дней. Но совру, если скажу, что не мечтала о понимающем друге. О ком-то из плоти и крови.

Сейчас рядом со мной стоит знакомая девочка из моей школы и неистово лупит по мордам хомяков. Не знаю, тот ли этот человек. Но этот день я ещё долго буду прокручивать в голове снова и снова. За этим автоматом мы набрали очков где-то в десять раз больше, чем у меня получается одной. Мы заказали пиццу и завалились на диваны напротив мониторов, крутивших музыкальные клипы. Обновка этому месту, всё же, пошла на пользу — больше не надо сидеть на пуфиках, пропитанных жиром и газировкой.

Обсудили школу и кто чем теперь занимается. Зетту очень впечатлило, что я работаю с матерью уборщицей на местах преступлений. Она одобрительно кивала и засыпала меня вопросами, которые за едой обычно не обсуждают. Но мой желудок уже давно привык.

После школы мы обе пытались найти себе хоть какую-то работу с возможностью пробиться за дальше. Но все они вели только к эмоциональному болоту и высасывали до последнего.

В школе я была из тех, кто прячется. Роль козла отпущения. Если на кого-то можно было свалить проблему — этим кем-то всегда была я.

Зетта училась в параллельном классе и была из тех, кто провоцирует на драку. Она общалась с такими же хулиганами.

Теперь мы вдвоём на пути в никуда.

***

— Так в чём твоя идея? Ну, то что ты предлагала... — спросила я, чтобы разбить затянувшуюся паузу.

Зетта звучно потягивала соду и улыбнулась в ответ:

— Если хотим стать королевами криминального мира, то должны показать свою силу — поставить всех на место.

— Я пока ни на что не соглашалась.

— А что ты собираешься делать? На играх карьеру не сделаешь, — Зетта наклонилась ближе и смахнула рыжие пряди. — Взгляни на людей вокруг. В этом болоте ты задохнёшься от рутины, не оставив после себя ничего. Это — напрасная жизнь. Можешь дальше оставаться зрителем и наблюдать даже с первых рядов, работая с мамой. А можешь выйти на сцену, где течёт вся настоящая жизнь. Где мы сможем открыть любые двери. А если они будут закрыты — вынесем их с ноги. Даже такую жизнь прожить будет лучше, чем оставаться коматозной овечкой в потребительском мире. Спустя двадцать или тридацать лет ты так и будешь подбирать кишки, на которых строят этот лифт?

— Причём тут орбитальный лифт?

— А ты думаешь, корпорации на честны деньги строят эту хрень? Одни курорты её не окупят. Поэтому они обращаются к теневому бизнесу, наживаются на нашем образе жизни. Травят людей, гоняют неудачников по трубопроводам. Но если взойдёшь хотя бы на пару ступеней вверх — сможешь обеспечить себе нормальную старость. Тогда не придётся, будучи прикованной к креслу, смотреть в окно на пьяниц и проституток в последние дни жизни.

Пока она говорила, я рассматривала свои пальцы, убитые от уборки. Изучала грязь под ногтями, от которой разит смертью. Казалось, через пару лет там заведутся трупные мухи и черви.

— Рассказываешь так, будто всё так же просто. как устроиться на новую работу. Не хочу даже думать о том, что с нами могут сделать «конкуренты».

— Ты наслушалась тру-крайм подкастов. Там всегда всё приукрашивают. У меня есть связи, чтобы начать с малого. Для начала заработаем капитал: больше денег — больше манёвра. По ходу дела поймём, в чём сильны. Конечно, в разборки мы не полезем с первого дня. У нас будут и другие возможности поднять бабла — без побоев и насилия.

— А что потом?

— А потом, как я и говорила, поставим на колени всех главных боссов этого города.

— То есть всё равно кончится побоями и насилием.

— Не дрейфь. Руки придётся запачкать когда-нибудь, но это цена. Цена за достойную жизнь. За уважение. Доверься мне — и я обещаю тебе: ты возгордишься собой. А нынешнюю себя посчитаешь унылой слюнтяйкой.

Зетта протянула мне свою ладонь — исцарапанную и такую же грязную, как у меня.

Я немного даже завидую, что у кого-то могут быть такие фантастические амбиции. Нереалистичные и детские. Я не верила, что нам будет доступна некая сцена, но с другой стороны мне не предлагают становиться на колени, как обычно. Может, я и правда смогу вдохнуть свежего воздуха, если попробую вынырнуть из этой клоаки. Смогу стать хоть кем-то и не быть одной.

Я пожала её руку.

Когда мы расходились по домам, уже близилось к одиннадцати вечера. Зетта предложила переночевать у неё, но я любезно соврала, что надо помочь маме. Ну как соврала... Она приедет с работы, так что было бы неплохо ей помочь разгрузить машину. Хотя, думаю, она бы не возражала останься ночевать у Зетты.

Мне просто нужно было всё это переварить одной.

Вечер был промозглым, и аллея была забита под завязку наркоманами. Над горизонтом возвышались жилые муравейники. Здания блестели сотнями огоньков, там же гудели машины. Из двойных дверей выходила тусовка из приезжих туристов с эскортницами.

Я отошла под навес, в тенёк, но даже сквозь сплетённую музыку улавливала их голоса — весёлые, слегка взвинченные: люди из светского общества, из городов-убужеищ, где провели детство и юность, приехали сюда за дешёвыми женщинами и выпивкой.

Я подперла стену какого-то дешёвого бара и ощущала себя потерянной зверушкой.

После того дня мы стали регулярно видеться. Первая неделя не перевернула мою жизнь с ног на голову — и, пожалуй, к лучшему. Я по прежнему приходила в «Синюю Бездну» одна, но уходила уже с подругой. Оказалось, что моим серым дням и даже милому уединению в полумраке аркадного зала не хватало простого второго игрока.