Любовь колдуна

Соня покорно слушала все эти истории, и уже к годам пятнадцати знала их все наизусть. Сама Соня не была так хороша, как ее мать. Не было у ней тех ярких голубых глаз, того точеного профиля, что были у ее матери. Да и вообще, Соня как-то не была особенно похожа ни на свою мать, ни на своего отца. Она всегда чувствовала себя так, будто принадлежит клану Горбуновых больше, чем своим родителям. Может быть, это было из-за бесконечных рассказов мамы об этом семействе, или может быть, потому, что Соня много времени проводила у дедушки с бабушкой, а бабушка и была той самой последней, одиннадцатой дочерью в семействе Горбуновых… Или всему виной был старый семейный альбом.

В старом семейном альбоме были лица детей семьи Горбуновых, и многие из детей этого семейства были так похожи на Соню, будто они и были ее родными сестрами и братьями. Это же подтверждала мамина кузина, которая вдруг узнавала в Сонечке черты своей мамы, Веры Горбуновой, той, что погибла во время войны. Соня воспринимала свою принадлежность к истории бумажных королей как данность, и мало кому рассказывала о себе. Слишком тяжела и печальна была история семьи, больше ста лет занимавшейся книгопечатанием и производством бумаги… И Соня чувствовала себя так, будто является каким-то ископаемым существом среди тех, кто с трудом мог вспомнить имена своих прабабушек и прадедушек. Соня знала, что подобные ей уже давно сгинули, погибли в революцию и в годы террора, или же давно уехали за границу и жили там, с ужасом вспоминая о своем побеге от большевиков… Да. Таких, как Соня, было мало. И, может быть, именно поэтому Соня чувствовала себя так странно среди нормальных подростков своего возраста. Она просто не принадлежала к этому поколению так, как она принадлежала Горбуновым. Эту свою принадлежность к вражескому, белогвардейскому, буржуйскому прошлому надо было скрывать. Все вокруг Сони почему-то думали, что это было прекрасно, когда заводы и фабрики перешли из рук своих законных владельцев в руки рабочих и крестьян. И только одна Соня знала, как это было ужасно, на самом деле, когда руководство их фабрикой было доверено слесарю, и фабрика под руководством этого слесаря чуть не обанкротилась в первые же пять лет, так что потом братьям Горбуновым приходилось возвращаться на фабрику и обучать неграмотного слесаря, как быть хорошим инженером-химиком.

В общем, Соня знала слишком много разной информации, которая была тяжела для ее подросткового возраста. И может быть, поэтому она чувствовала этот барьер, эту стену. Стену между собой и окружавшими ее тинейджерами конца девяностых. Их бабушки и дедушки приехали из деревень, они не принадлежали к тому буржуйскому сословию, частью которого была Соня.

Глава 7

Соня давно заметила их. Она заметила их еще в самом начале урока математики, и теперь сидела, мало внимания обращая на математический анализ, но зато краем своего глаза производя самый неприкрытый шпионаж за соседями по классу. Это были двое самых, самых симпатичных парней, каких Сонечка когда-либо видела. И вот, теперь Соня сидела на матеше, и у нее буквально разбегались глаза. Один из парней был блондин, а другой – брюнет. Соня, своими глазами молодой художницы, привыкшей рисовать портреты, сразу поняла, что они оба могли бы быть натурщиками. Даже одного такого красавца нечасто удается встретить, а тут сразу два! Соня была в художественном восторге и тайком бросала взоры то на одного молодого человека, то на другого…

Оба красавчика флиртовали с какой-то девочкой в соседнем ряду, и Соня сразу поняла, что она сама этой девочке отнюдь не соперница. Девчонка была просто красавица, и почти без макияжа. Черты ее лица, острые скулы, лучистые глаза, натуральные светло-русые волосы так понравились Соне, что ей захотелось сделать набросок, нарисовать эту необыкновенную девчонку-русалку на последней странице своей тетрадки по матеше. Соня часто так делала: когда урок был скучен, она открывала последнюю страницу своей тетрадки и начинала рисовать портреты разных необыкновенных красоток: сирен, русалок, наяд и фей. Но обычно, Соне приходилось делать наброски для портретов без натурщицы или натурщика, а просто сообразно собственным фантазиям. Но тут, на уроке математики, ей вдруг необычайно повезло. Она увидела подходящие лица для своих портретов, и таких лиц было сразу три! Одна девушка-русалка и два молодых греческих полубога. Соня была в восторге, и продолжала разглядывать своих новых знакомых студентов, уже понимая, что они на зря оказались в одном классе, и что она и в будущем сможет разглядывать эти интересные, понравившиеся ей лица, и потом рисовать, рисовать, рисовать…

В своей художественной школе, Соня была троечницей. Ей не давались портреты, поначалу, но Соня была упорна, трудолюбива, и постепенно портреты стали удаваться ей также хорошо, как удавались ей натюрморты: акварели или графика. Один из мальчиков, голубоглазый брюнет, вдруг рассмеялся, и Соня забыла об осторожности, посмотрела на него в упор. Молодой греческий полубог улыбался, так что и Соня улыбнулась ему тоже, не смогла сдержать улыбку при виде этого смеющегося, прекрасного лица. И тут вдруг произошло незапланированное. Красавчик-брюнет совершенно внезапно бросил флиртовать со своей соседкой-русалкой и подсел к Соне. Соня сидела одна, так что тот, кого она планировала рисовать, теперь уже сидел рядом с ней за партой и улыбался не своей русалке, а ей, обычной среднестатистической Соньке, которая никогда не была русалкой, даже и в своем воображении. Соня просто обалдела. Офигела. Офонарела. Если не сказать больше.

Она почувствовала себя так, будто она была той самой художницей, к которой с небес вдруг спустился бог Аполлон, и, подмигнув, предложил ей: «Сонечка! В жизни есть вещи, поинтереснее акварелей, натюрмортов, бутафорских яблок и груш… хватит уже рисовать светотени, займемся делом, Сонечка!»

И вот теперь Соня сидела на матеше рядом с тем самым красавчиком, который ей так понравился… и самое ужасное, что Соня понятия не имела, что бы такое ему сказать… Соня уже понимала, что нельзя сказать ему: «Молодой человек, сядьте там, где вы сидели раньше… с такой близкой дистанции мне совершенно неудобно вас разглядывать, и я могу неправильно изобразить контур вашего греческого носа, и для меня это будет трагедия, и мне опять влепят трояк за портреты!»

Нет. Сказать так, это было бы как-то грубо и пошло. Ну, ведь нельзя послать подальше бога любви Аполлона, кто вдруг решил снизойти до одной начинающей художницы Сонечки Чеботаревой? Нет, посылать Аполлона обратно, к его русалке, было нельзя. Тогда вставал другой насущный вопрос: что он, этот полугреческий полубог, хотел от Сонечки? И подходящий ли сейчас был момент, чтобы договориться с ним о том, чтобы он ей немножко попозировал? В общем, вопросов к греческому полубогу было много, но все они были какие-то немного… неприличные. От всех этих мыслей Сонечке стало жарко, и она расстегнула свою красную куртку. Полубог посмотрел на Сонечкин новый свитер из «Детского Мира» и чуть не упал в обморок. Он побледнел, потом покраснел и глаза его расширились. Вот так, с расширенными глазами и изумленным выражением на лице, он еще больше понравился Сонечке. Она потянула ворот своего свитера чуть ниже, Аполлон закачался на стуле и чуть не лишился чувств. Чтобы немного подбодрить застенчивого Аполлона, полугреческого полубога, Сонечка сняла свою красную курточку и шепнула полубога на ухо:

-Я – Соня, а вас как звать?

-Сергей… – представился полугреческий полубог, и вид у него был такой, будто он сейчас упадет в обморок. Он смотрел на Сонечкин свитер с ажурной вязкой с таким восторгом, что Сонечка даже немного приревновала Сергея к своему новому свитеру.

Глава 8

У Сергея Ястржембского была тайна. Страстное влечение, мучившее его уже года три, или даже три с половиной. Этой тайной Сергея были длинноволосые темноглазые брюнетки. Иногда Сергею казалось, что он влюблен в них всех, оптом. Когда поблизости от Сергея возникала одна из таких, Сергей Ястржембский просто терял голову. Он начинал смотреть на предмет своей страсти неотрывно, он заигрывал неумело и неловко, в основном так, что длинноволосые брюнетки просто разбегались от него, опасаясь за свою жизнь и сохранность. Но даже то, что брюнетки разбегались, не останавливало Сережу. Он все равно продолжал стремиться к своим брюнеткам, будто они были сделаны из золота.

Конечно, у мамы Сергея были свои стандарты. Она не хотела для своего любимого сынули абы какую длинноволосую брюнетку. По мнению Сережиной мамы, Лоры Михайловны, брюнетка должна была быть дочерью состоятельных родителей. Гуляя с Сергеем по подмосковному поселку Кратово, Лора Михайловна часто говорила Сергею: «Вот, Серый, посмотри, как люди живут…» Она говорила так, имея в виду приозерные старые дачи с высокими соснами на участках. Там, на тенистых участках, засыпанных сосновыми иголками, могли резвиться только избранные: красивые дети там играли в бадминтон, их красивые мамочки сидели в шезлонгах под сенью сосен и читали журнал «Семья и Школа» или «Здоровье», их красивые бабушки собирали с красивых грядок прекрасную спелую клубнику, красивые отцы семейства вечером красиво приходили с работы и тогда все красивое семейство садилось пить чай за круглым столом, на красивой веранде, а красивые сосны красиво шумели у них над головой, и все вокруг было или казалось таким красивым, что было непонятно даже, откуда в этом красивом мире могли браться коммунальные квартиры, ссоры и кухонные скандалы с соседями, пьяные драки у пивного отдела, подвыпившие мужья, совершенно некрасиво лупцующие своих некрасивых жен после получки…

В общем, маме Сергея очень хотелось, чтобы ее Сережа избегал всех этих некрасивостей по жизни и поэтому настаивала, чтобы ее сын тоже стремился к красоте, как и она сама: чтобы он общался с красивыми, состоятельными девушками, чьи папы и дедушки были бы владельцами красивых подмосковных дач, больших квартир в центре города, красивых Жигулей и Волг, а еще даже лучше – красивых иномарок… Да. Ко всему этому устремляла своего сына Лора Михайловна, но только вот Сергей, упрямо, продолжал устремляться к длинноволосым девушкам-брюнеткам. Что было такого именно именно в них, в этих брюнетках? Почему не блондинки, почему не шатенки и не рыжие? Тут была своя семейная тайна, свой небольшой семейный секретик, который Сергей Ястржембский не мог рассказать никому. Все дело было в том, что на большом семейном обеде, три года назад, он уже познакомился с одной такой брюнеткой, после знакомства с которой он буквально потерял голову. Танечка Полянская как раз и была той самой, первоначальной брюнеткой с длинными волосами и темными глазами, после знакомства с которой Сергею резко поплохело. Эта девочка была дочерью его дяди, папиного кузена, дяди Левы Полянского. Дядя Лева был большим боссом одного большого столичного предприятия, и поэтому у его дочери Танечки Полянской, казалось, было все: элитная спецшкола, дорогие заграничные шмотки, большая квартира с окнами, выходящими на Патриаршие Пруды… И казалось, чего еще может желать девочка Танечка, у которой было все или почти все? Вы будете теряться в догадках. Вы даже не поймете метаний души юной Танюши. Нет, вы не поймете. Юная девочка Танечка, эта длинноволосая нимфа с тонкими щиколотками и нежными тонкими пальчиками, хотела Сергея Ястржембского. Официально, она не могла его иметь: он приходился ей кузеном, и никто бы никогда не одобрил, разумеется…

И поэтому Танечка хотела Ястржембского по секрету. Втайне от своего влиятельного папы и от своей красавицы-мамы. Да. Танечке, выезжавшей за границу два раза в год, Танечке, которую подвозила в школу шикарная новая Волга ее папы, больше всего хотелось не заграничных шмоточек, и не поездок за границу, и не вида Патриарших из окон своей спальни. Нет. Больше всего на свете ей хотелось Сергея Ястржембского. Один, один только раз она видела его на семейном обеде, и этот ее родственник совершенно сразил молодую нимфу, нимфетку Танечку, которой в тв пору было почти четырнадцать. Сергей был немного старше ее, но уже ростом выше ее папы, Сергей был настолько голубоглаз, что в его глазах можно было просто утонуть… И поэтому Танечка, на задумываясь даже, утонула в глазах Сергея Ястржембского. Прямо там, на семейном обеде в столовой с видом на Патриаршие Пруды. Да. Она утонула в глазах Сергея именно там. Иногда, впрочем, ей приходилось выныривать из глаз Сергея, но только для того, чтобы снова поехать в свою элитную школу, чтобы снова отправиться с папой в загранкомандировку и на шоппинг в Лондон, в общем, иногда Танечке хотелось увидеть свет и развлечься. Чтобы потом, вернувшись домой из Лондона, снова занырнуть в глаза влюбленного по уши Сергея.

Глава 9

А тем временем где-то далеко, когда-то давно, Петр Михайлович Горбунов спорил за вечерним чаем со своим новым знакомым, Владимиром Ильичом Ульяновым. Они сидели в просторной гостиной семьи Горбуновых, что выходила своими окнами во двор-колодец. Дело было в центре Москвы, по адресу Большая Дмитровка, семь, квартира восемьдесят. И вот теперь, сразу после бисквита и напившись чаю, Петр Михайлович и Владимир Ильич вдруг заспорили. Первый из спорщиков был главным инженером на бумажной фабрике своей супруги, Софьи Васильевны. Второй из спорщиков был человеком гораздо более интересным: он был непрактикующим юристом, автором многих странных статей, будущим лидером всего мирового пролетариата. И вот поэтому именно, эти двое сошлись за столом и заспорили. Владимир Ильич доказывал, что в основе всего промышленного производства стоит рабочий, пролетарий, или даже крестьянин, только что от сохи. Петр Михайлович возражал и доказывал своему оппоненту, объяснял зарвавшемуся юристу, что во главе всего производства на писчебумажной фабрике стоит он сам, являясь главным инженером целлюлозно-писчебумажного производства. Юрист не знал, он просто не мог знать, как Петр Михайлович налаживал в цеху новую автоматизированную линию, которая бы упрощала и ускоряла процессы бумажного производства. Юрист не знал и не мог знать, что Петр Михайлович с братьями его жены Софьи строили крепкие деревянные коттеджи для рабочих своей фабрики и для крестьян, что семьями прибывали из окрестных деревень и нанимались на работу. Главный инженер не мог и не хотел объяснять своему новому знакомому юристу, как были организованы процессы сбыта готовой продукции, и он не сказал этому выскочке о том, что на бумаге Красносельской писчебумажноц мануфактуры ставит свои росчерки Государь Император. Многие из этих вещей были производственными секретами и фабричными тайнами, и поэтому Петр Михайлович не мог объяснить их своему новому знакомому юристу Владимиру Ильичу. Пока Владимир Ильич распинался, убедительно доказывая Петру Михайловичу свою точку зрения, Петр Михайлович только отшучивался, думая совсем о другом. Ему надо было открывать новое фабричное здание в Москве, надо было начинать большую стройку на заранее приобретенном куску земли в Преображенском районе. Этот район нравился Петру Михайловичу и был дорог его сердцу потому, что неподалеку от этого места была община столичных староверов, а Петр Михайлович , хотя и был женат на дочери владельца фабрики, в душе своей так и остался навсегда человеком старой веры. Он был младшим, десятым сыном в семье Донских казаков. Петр Михайлович был из Ростова-на-Дону, и до своего поступления в Технологический Институт он даже никогда и не бывал в Петербурге или в Москве. Петр Михайлович вообще любил узнавать все новое, любил учиться. Он сбежал из дому, чтобы поступить в гимназию, а, закончив гимназический курс, уехал поступать в Технологический Институт, где и подружился с Александром Грабовским, сыном владельцев писчебумажной фабрики. Красивый, статный Донской казак по фамилии Горбунов произвел большое впечатление на еврея Грабовского. Своей еврейской чуйкой Грабовский практически сразу смекнул, что этот голубоглазый красавец-казак будет не только хорошим мастером цеха на фабрике, он будет идеальным женихом для его сестры Софьи. Да. Донской казак подходил писчебумажной фабрике Грабовских-Печаткиных сразу по нескольким причинам: по причине производственной целесообразности и по причине матримониальной необходимости. Выпускнице Смольного Института Сонечке нужен был хороший, толковый жених. А кто еще, как не инженер-химик, годился Сонечке в мужья? Да никто, давайте будем честны. Никого лучше, чем выпускника Технологического Института, синеглазого Донского казака Пети Горбунова, просто не было. По крайней мере, никого лучше Александр Грабовский представить себе не мог.

Глава 10

-Можно, я подержу вашу девочку? – спросила Надежда Константиновна у Софьи Васильевны.

-Конечно-конечно… – с готовностью отвечала мать одиннадцати, передавая своей гостье трехлетнюю Мариночку, зеленоглазую девочку с хитренькой улыбочкой и мальчишеской короткой стрижкой.

-А сами-то что деток не заведете? – удивлялась мама Соня, глядя, как ее младшенькая обнимает шею их гостьи.

-Да знаете… все как-то некогда… то ссылки, то революция… времени просто нет… – пожимала плечами гостья, обнимая Мариночку.

Надежда Константиновна очень хотела иметь своих детей, хотела их иметь, несмотря на ссылки, несмотря на грядущую революцию мирового пролетариата… Но Господь не дал. Так что теперь у четы Горбуновых было одиннадцать человек детей, пять мальчиков и шесть девочек, а вот у четы Ульяновых-Лениных детей не было никогда и не предвиделось в будущем… Они могли бы усыновить себе хоть одного ребеночка, взять себе сиротку из приюта, но нет. Усыновлять сироток Ульяновым было просто некогда. Не с руки. Не до этого. Глава семьи страдал идеями двух немецких деятелей, Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Он страдал этими идеями так давно, так тяжело, что эти его страдания были уже подобны шизофрении. Ульянов-Ленин хотел применять немецкие идеи в России. Если б главный инженер писчебумажной фабрики, Донской казак Петр Горбунов знал об этом, он наверное задушил бы своего нового знакомого юриста сразу же после вечернего чая. Там же и тогда же. Но Петр Михайлович, увлеченный своими собственными планами по открытию новых производственных мощностей на Преображенке, не придал особого значения словам Владимира Ильича.

-Красиво рассуждает… очередной болтун… – подумал Петр Михайлович, – его бы к нам в цех… его бы с переплетную мастерскую… чтоб занимался делом, а не болтал бы попусту…

Петр Михайлович в тот вечер даже и не догадывался, что перед ним сидит тот самый Родион Раскольников, а за пазухой у него топор, уже готовый срубить голову не только старушке-процентщице Алене Ивановне, но и всему Российскому Самодержавию, в целом. И Петр Михайлович, даже в самом страшном сне и представить себе не мог, что производственные мощности в городе Москве никогда не будут введены в строй, что уже отстроенные корпуса из красного кирпича на Преображенке так и замрут на целое столетие, а он сам сбежит от революции в Геленджик, и там, в окрестностях Красной Поляны, он и похоронит своего младшенького, девятнадцатилетнего Андрюшу, который будет убит красными бандами в девятнадцатом году… Если б только знал все это Петр Михайлович, он, скорее всего, опустил бы тяжеленную бронзовую чернильницу Лансере прямо на лысину главы пролетариата, и потом Петр Михайлович со своими сыновьями вынесли бы бездыханное тельце и схоронили его в какой-нибудь придорожной канаве. Да. Если бы только Петр Михайлович взял бы на себя этот труд, многие бы жизни были спасены в последующие сорок лет на просторах Евразии. Но мы должны простить Петра Михайловича. Как главный инженер большой целлюлозно-бумажной мануфактуры, он не привык бить своих новых знакомых чернильницами Лансере. И именно поэтому, Владимир Ульянов и его жена товарищ Крупская вышли в тот вечер из хлебосольного дома Горбуновых и пошли себе восвояси. Куда они пошли? Ну, вы же сами прекрасно знаете, куда… Они пошли устраивать мировую революцию, ясный перец!

-Андрюша, сыграй нам что-нибудь хорошее… Шопена нам сыграй… так устал от этой болтовни… – попросил своего младшего сына Андрюшу Петр Михайлович и Андрей, выпускник консерватории и талантливый молодой музыкант, подсел к роялю.

Глава 11

Сережа и Соня шли домой после матеши, шли по заснеженному городу, шли одни. Разговор у них не клеился. Соня, несмотря на свои плутовские зеленые глаза, не была так уж приятна и легка в общении, как Сережина знакомая, русалка Наташа, или даже как Танечка, с которой он дружил последние года три. С Танечкой, все было как-то проще, понятнее. Она проскользнула в комнату после большого семейного обеда.

—Что ты читаешь? – спросила она.

Сергей в тот момент открыл «Алые паруса» Грина, и он не хотел отвлекаться от романтической истории юной Ассоль. Поэтому он по-родственному хлопнул свою кузину по заднице, обтянутой белыми колготками, и сказал ей:

-Так… ничего особенного… не твоего ума дело…

Но Танечка не уходила, даже и после шлепка по заднице.

-А хочешь, я покажу тебе мою куклу Барби? – спросила она у Сергея, – Мне папа в Лондоне купил!!

Сергей посмотрел на Танечкину куклу, длинноногую худышку Барби, и вдруг отметил про себя, как Таня похожа на эту же самую Барби, чисто внешне: те же длинные, тонкие ручки и ножки, та же крошечная попка, те же роскошные волосы. Кукла в руках у Тани была блондинка, однако сама Танечка была жгучая брюнетка, и это почему-то больше понравилось Сергею. Конская грива Таниного хвоста хлопнула его по щеке, когда Танюшка уселась к нему на колени.

-Мне родичи говорят: хочешь братика или сестричку? – шептала Сергею Танюшка, – А я им тогда говорю: родите мне старшего брата…

Сергей усмехнулся, остроумный ответ Танюшки родителям пришелся ему по душе, и он поцеловал Танечкину бледную, словно фарфоровую щечку, посмотрел в ее темные плутовские глаза…

И пропал. Так и начался их роман. Их любовь была тайной, секретной, какой-то порочной и странной, совершенно не от мира сего: Сергей играл роль старшего брата Танюшки, он был строг со своей младшей сестричкой, мог и наподдать ей, хлопнуть ее по заднице иногда… Но Танюшка на это не обижалась, ей так хотелось, чтобы у нее был такой старший брат, как Сергей, что для него она была готова на все. Для него, она поднимала свою юбочку, терпела шлепки по попе, и позволяла Сергею еще больше, ничего не пугаясь и никому не жалуясь. Это странное сочетание, любви и строгости Сергея, просто сводило Танечку с ума. Дома, ее никогда не шлепали, она была единственным ребенком, ребенком долгожданным, ребенком балованным. И поэтому строгость Сергея и шлепки по попке так возбуждали Танюшку. Она была очень хорошей девочкой, но на самом деле, ей очень хотелось быть плохой. Шлепки по заднице возбуждали в Танюшке плохую девочку, и ей нравилась эта игра, игра в плохую девчонку Таньку, которую ее старший брат бьет по попе за плохое поведение. В жизни у Танечки все было уж слишком хорошо: были любящие папа и мама, была элитная школа и добрейшие учителя, были дорогие заграничные шмоточки, кожаные леггинсы, белая шубка натурального меха, шапочка в тон, и бесконечные куклы Барби, которых у Танюши была уже целая коллекция…

Однако, душа юной Татьяны стремилась к другому. Она стремилась к опасностям, тайнам, к нарушению запретов, она стремилась к таинственной и секретной любви… И всем этим стал для нее один дальний родственник, Сергей. Да, именно он стал для нашей хорошей девочки Танечки выходом из ее приторно-сладкой прекрасной жизни. Именно он…

Глава 12

И вот теперь Сергей и Соня шли вдвоем по заснеженному городу, и говорить им было решительно не о чем. Каждый из них тонул в своих собственных тайнах, был пленником своих собственных семейных обстоятельств… и были бы странно, делиться этими тайнами и обстоятельствами с первыми встречными-поперечными. И вот поэтому Соня и Сергей молчали. Они молчали о многом: Сергей молчал о том, что его тайные соития с Танюшкой лежат на его душе тяжким бременем, и он уже хотел освободиться от Танюшки, но только не знал, как. Он понимал, что ему хотелось бы встретить точно такую же Танюшку, но чтобы она не была его родственницей, не была бы дочкой папиного кузена Льва…

Соня не была такой длинной и тощей, как Танюшка. Соня была миниатюрной, крошечной статуэткой слоновой кости, и она вышла из-под резца скульптора совсем не такой, как тощенькая Барби. Сонечку сваяли по совсем другим стандартам красоты: у Сони была большая грудь, широкие бедра, тонкая талия, резкий, совсем некукольный и несладкий взгляд, будто пронизывающий насквозь, даже немного пугающий… Нет, Соня не была куклой Барби, как Танюшка. Это была тигрица, дикая кошка диких джунглей со взглядом опасным, взглядом оценивающим, взглядом плотоядным. Таких девочек-кошек не было в кукольных магазинах Лондона и Парижа. Такие кошки поджидали вас в джунглях Амазонки, смотрели на вас с высокой ветки и норовили съесть вас на завтрак…