Любовь колдуна

Саша Кристиансен

Любовь колдуна

Глава 1

1. Окна маленькой спальни были приотворены в сад, и за этими окнами виднелись кусты цветущих мирт, лимонные деревья с длинными и острыми шипами, но без лимонов, заросли фиговых деревьев с их прекрасными листьями, напоминавшими кленовые. А в саду, прямо на траве, сидел большой ястреб. Он клевал что-то красное, мертвое, большое.

«Может быть, это кролик… или молодой птенец, только что выпавший из гнезда?» – бесцельно гадала та женщина, что лежала на кровати в маленькой спальне и смотрела на ястреба, клюющего свою добычу.

Если бы у нее было больше сил, она наверняка бы вышла в сад, прогнала ястреба, забрала бы у хищной птицы его кровавую добычу. Но сил не было. И поэтому женщина так и лежала на кровати, и все глядела на этого ястреба, и почему-то вспоминала совсем другие времена, как впрочем и бывает со всеми теми людьми, к которым приближается смерть. Перед смертью, почему-то жизнь проскальзывает в памяти быстро, подобно кинохронике. И это самое сейчас происходило с женщиной, которая лежала на кровати в маленькой спальне. Она знала, что умирает, но это совершенно не тревожило, не пугало ее. Она уже отдала последние распоряжения мужу и сыну, сказала им, где надо развеять ее прах… Муж и сын восприняли ее пожелания абсолютно серьезно, они и сами понимали, что состояние больной ухудшается, что ей осталось недолго.

Муж был старше Сони на пятнадцать лет, и поэтому всегда предполагалось, что он уйдет первым. А сама Соня останется богатой, но веселой вдовой, и, скорее всего, выйдет замуж опять за какого-нибудь Альфонса, чтобы вместе прожигать тот солидный годовой доход, что был оставлен для Софьи ее мужем Борисом. Да только на деле, все вышло не совсем так. Вернее, совсем не так. Соня всегда была хрупкого здоровья, хотя врачи, к которым она обращалась время от времени, не верили в Сонину хрупкость. На вид, Соня была очень здоровая: у нее были румяные щеки, широкие плечи пловчихи, белозубая улыбка, длинные, слегка волнистые рыжеватые волосы…

И только Сонина мать знала, что Соню пришлось вытаскивать с того света несколько раз еще тогда, когда Соня была ребенком. И только Борис знал, сколько стоит белозубая улыбка Сони, потому что это был его друг, Григорий, который постоянно ставил коронки на Сонины зубы… И только Соня знала, сколько у нее золотых коронок по обе стороны от ее по-прежнему белозубой улыбки.

2. Мать Сони, Татьяна Николаевна, умерла в той же самой спальне, где теперь лежала и сама Соня. Это была тяжелая, но быстрая, почти внезапная смерть: смерть от быстро развившейся деменции. Соня знала, что ей придется хоронить мать, но не подозревала даже, как быстро это все случится. Казалось, еще вчера матушка ходила сама по комнатам, внятно отвечала на вопросы, выходила погулять… Соня водила ее к подругам, таким же старушкам, что жили неподалеку. Соня водила матушку к озеру, и они сидели в озера на лавочке, иногда кормили уток, или просто разговаривали, и разговаривали, как и всегда, о старых временах… И никто из этих двух женщин еще не знал тогда, не догадывался даже, что через несколько месяцев, тоскливой холодной осенью, Борис привезет Соню именно сюда, на это самое озеро. И сама Соня, находясь в несколько полуобморочном состоянии, тихо и медленно подойдет к этому озеру, но только Сонина мама уже не будет идти с Соней под руку. Она уже будет находиться в урне, она уже будет прахом, который Соня и Борис развеют над тем самым озером, что так любила Сонина мама.

После маминой смерти, в бывшей спальне Татьяны Николаевны долго был беспорядок. Старый матрас, на котором умирала мама, по-прежнему лежал на полу. Вещи мамы в двух платяных шкафах по-прежнему были не разобраны, и неудивительно: Соня вдруг стала чувствовать себя все хуже и хуже после маминой смерти, у нее стали отказывать ноги, и вот поэтому уже через два месяца Соня и сама лежала в той же самой спаленке, где умерла ее мать. Впрочем, теперь эта спаленка преобразилась: Соня убрала мамин портрет в кладовку, чтобы не лить слезы понапрасну, глядя в глаза своей матушки. Теперь, на стене напротив кровати Сони был большой портрет молодого человека в военной форме. Это был ее единственный сын, Анатолий, молодой офицер штаба, о работе которого нельзя было говорить вслух.

Поначалу, Соня была в ужасе, что ее сын захотел служить в армии. Но потом она вдруг поняла, что это и был лучший выбор для ее мальчика. Толик был широкоплечий высокий юноша, его военная выправка, строгий взгляд карих глаз и резкость суждений не были частью армейского образа жизни, Толик просто был таким сам по себе, вероятно, унаследовав те самые черты своих предков-мужчин, солдат и офицеров русской армии, участников многих войн, героев многих сражений. И вот поэтому и сам Толик вдруг решил пойти по военной стезе, и поэтому его портрет в военной форме теперь был единственным украшением спальни его матери Софьи.

Глава 2

Она помнила Толика другим. Она помнила своего Толика совсем маленьким рыжеволосым мальчиком, которого обижала его младшая сестренка Ксюша. Ксюша всегда была боевого нрава, и поэтому ей нравилось играть с Толиком, отнимая у него игрушки, пиная его ногами, щипая его совершенно немилосердно, доводя его до слез каждый день. Поначалу, Толик воспринимал забавы своей младшей сестренки болезненно, и даже плакал, но потом научился давать ей отпор, и тогда уже Соне приходилось бегать за своими хулиганистыми отпрысками, разнимая их драки, крича им «нет!!», и вообще откровенно возражая против того, чтоб ее дети поубивали друг друга. Такое поведение детей не стало большим сюрпризом для самой Сони, отнюдь нет. Она и сама в детстве дралась со своей кузиной, притчей во языцех в семье были сражения Сониной мамы и ее младшего брата, сыновья Сониной сестры тоже были драчунами. В общем-то, в семье участников и героев многих войн и сражений дети сразу появлялись на свет с воинственным нравом, и в этом никто никогда ничего удивительного не видел. Вырастая, бывшие драчуны постепенно становились друзьями, и только сама Соня со своей кузиной Никой остались в плохих отношениях, и это было исключительно виной самой Сонечки. Соня была достаточно злопамятной девочкой и не желала поддерживать дружеских отношений с ненавистниц кузиной Никой, даже когда сама Ника уже переросла свою былую ненависть к Соне и захотела дружить. Но Соня не поверила в новую дружелюбность Ники, и поэтому за те два года, что девочки провели в одном классе, Соня не сказала Нике ни одного слова и даже ни разу не поздоровалась с ней.

Немногие в классе знали о том, что Соня и Ника – кузины, Соня предпочитала об этом молчать, и на то были свои причины. Ника считалась тупицей, и Соне просто не хотелось портить себе репутацию родством с такой особой, как Ника. И вот поэтому, девочки не дружили. Ника была тупица, Соня была злопамятна, и даже школьные каникулы, что они проводили вместе на даче у дедушки с бабушкой, отнюдь не способствовали их дружбе, скорее наоборот. Проведенные вместе каникулы способствовали их вражде, и именно в доме в дедушки с бабушкой Ника и Соня часто ссорились и даже дрались, будучи еще дошколятами. И поэтому позже, уже и в старших классах школы, Ника и Соня вели себя так, будто никакого родства между ними не было в принципе. Они не были похожи друг на дружку, и поэтому никто даже и заподозрить не мог, что голубоглазая блондинка, веселая и глуповатая пышка Ника могла быть двоюродной сестрой темноглазой худышке Соньке, девочке серьезной, молчаливой и чрезвычайно себе на уме.

Впрочем теперь, много лет спустя, уже лежа в своей спальне у окна, Соня никогда особенно не задумывалась о Нике. Ника жила теперь далеко, Ника была замужем и уже вырастила дочь. Нике, как и самой Соне, было теперь пятьдесят лет. И это не о ней думала теперь Соня, лежа с своей спальне, глядя на ястреба, что продолжал клевать свою кровавую добычу напротив Сониных окон, на лужайке.

Глава 3

Ястреб все еще клевал свою добычу, а между тем вокруг него уже собрались негодующие птицы. В сад к Соне слетелись сороки и сойки, они расселись на кустах, что росли в саду, и теперь безжалостно бранили хищного ястреба, что по-прежнему клевал свою кровавую пищу. Возможно, жертвой ястреба в тот день стала молодая зазевавшаяся сорока или сойка, и вот поэтому теперь подруги и товарки съеденной птахи так возмущались, так бранили ястреба на своем птичьем языке. Сам же ястреб продолжал клевать свой обед, глядя на негодующих птиц немного виновато. Как бы желая сказать, желая объяснить им:

-Ничего не поделаешь, птички вы мои хорошие… я – ястреб, и мне чем-то надо питаться не необходимо съесть кого-то из вас на обед, иначе я с голоду помру, понимаете, в чем дело?

Но сойки и сороки не делали ничего понимать, они продолжали галдеть и возмущаться, глядя на хищного ястреба, и поэтому Соня, лежа в своей постели, невольно задумалась о птицах. У нее и у Сергея Ястржембского по кличке Ястреб были птичьи фамилии. Вернее, птичья фамилия была у Сониной мамы: в девичестве Татьяна Николаевна была Соколовой. И, поскольку сама Соня не слишком любила своего отца, она тоже считала себя частью клана Соколовых, тех самых Соколовых, что делили в середине девяностых наследство своего отца, Николая Петровича Соколова.

Наследством Соколовых была дача в Малаховке, на улице, ближайшей к той трассе, что вела на Москву. Непонятно, как бы решился вопрос с наследством, если бы однажды сама Соня не познакомилась на подмосковной платформе с одним московским риэлтором, который был специалистом по продаже подмосковных дач. Благодаря этому скороспелому знакомству, дача Соколовых была продана в течение двух недель, а это был крепкий кирпичный домик с печным и газовым отоплением, с горячей водой и яблоневым садом. И так, благодаря Соне, этот домик вдруг приобрел себе нового хозяина, а самой Соне досталась от этой сделки кирпичная двушка-хрущовка в ближнем Подмосковье и горькие сожаления о том, что она продала дом дедушки с бабушкой. Эти сожаления так и остались с Соней, они никуда не ушли и постоянно сопутствовали ей, так и жили с нею бок-о-бок всю ее жизнь. И даже теперь, лежа в постели и глядя из окон своей спальни на хищного ястреба, Соня по-прежнему думала и гадала о том, как бы сложилась ее жизнь, если бы она тогда не познакомилась с мальчиком-риэлтором, и не сказала бы ему, что у нее есть дом на продажу в поселке Малаховка…

Что было бы тогда? Да… Что было бы тогда… И теперь, Соне очень бы хотелось повернуть часы времени вспять, и не знакомиться с тем риэлтором, и не продавать дедушкину дачу, с просто сбежать от своих родителей, сбежать из постылого технического вуза, укрыться на даче у дедушки с бабушкой, и просто жить там, вдалеке от города, вдалеке от всех своих бед и забот и вдалеке от Сергея по кличке Ястреб. Конечно, знакомясь с Сергеем Ястржембским, Сонечка даже и не подозревала о том, что знакомится с тем человеком, который сыграет в ее судьбе такую значимую роль. Она не подозревала даже, что Ястржембский никогда уже не оставит ее в покое, что он и будет тем самым ястребом, который будет охотиться за нею, никогда не выпуская ее из виду, никогда не забывая о ее, Сонином, существовании. Кто бы знал, кто бы мог предполагать тогда, что Сергей Ястржембский станет одним из самых мощных колдунов Европы, и самой Сонечке придется однажды сразиться с ним, вовсе не обладая никакими колдовскими знаниями и навыками?

Сражение Ястржембского и Сонечки всегда напоминало самой Соне битву Давида и Голиафа. Казалось бы, у Голиафа было все: и лучшая экипировка, и боевой опыт, более высокий рост и более крепкие мускулы… С у Давида не было, казалось бы, ничего, кроме опыта работы пастухом и умения сочинять и петь псалмы. Однако, именно Давид должен был победить Голиафа, а вовсе не наоборот. Так и Сонечка в какой-то момент своей жизни поняла, что ей придется сражаться с магом Ястржембским, и сражаться так, чтобы победить. Ведь на кону стояла жизнь Сони и она, сама Соня, прекрасно понимала, что будет с ней, если она проиграет Ястржембскому. Она прекрасно понимала, что он съест ее. Съест так же безжалостно, как одинокий ястреб съел сегодня свой кровавый обед на Сонином газоне.

Да. Уже много лет Сергей Ястржембский хотел Соню, но он хотел ее так, как черный маг мог хотеть свою жертву. К сожалению, именно так хотел Ястржембский Соню, и именно Соня была виною тому, что в Европе был теперь колдун такой силы и мощи, как Ястржембский. Вряд ли Европа получила бы такого колдуна, если бы в свое время, много лет назад, девочка по имени Соня не встретила мальчика по имени Сергей на первом курсе одного большого технического вуза. Европа была бы в большей безопасности теперь, если бы этой встречи не произошло. Но время было упущено, Сергей и Соня познакомились. И вот теперь Соня, сама того не желая и сама к этому не стремясь, подарила старушке-Европе такого колдуна и мага, каким был теперь Ястржембский. Да. Стремясь схватить Сонечку, запустить в нее свои острые когти, Сергей Ястржембский и стал колдуном. И сама Соня, поступая на первый курс сложного технического вуза, на подозревала еще тогда, что вскоре станет целью Сергея Ястржембского, и что он, маг и колдун Ястреб Ястржембский, всю жизнь будет преследовать тихую скромную Сонечку, желая запустить в нее свои когти и сделать ее своим кровавым завтраком.

Глава 4

На матеше, Сергей сидел на второй парте, рядом со своим лучшим другом Антоном. Вуз был сложный, вуз был технический, и красивых девчонок здесь практически не было. Однако, Сергею вдруг повезло: позади него, на третьей парте, сидели две девочки. Одна из них была похожа на молодую Бабу-Ягу, но вот зато другая, ее подружка, была красотка. Высокая, хрупкая, русоволосая и голубоглазая Наташа, она была хороша той самой таинственной русалочьей красотой, какой бывают хороши только семнадцатилетние ундины. Их красота быстро проходит, она увядает сразу же после первых родов. Их красота ускользающая, порхающая, парящая, как бабочка в начале июня, которой мы любуемся, уже зная, что в сентябре этой бабочки не будет с нами. Такова была и Наташа, эта хрупкая высокая ундина, и она смеялась шуткам Сергея, она уже хотела быть с ним, она уже была почти что его… Но тут, совершенно внезапно, взгляд другой девчонки привлек внимание Сергея. Она сидела одна, сидела в среднем ряду, и Сергей заметил ее еще гораздо раньше, еще на прошлой неделе.

Тогда, на первой лекции первого семестра, он и заметил ее. Она была не такая высокая, как Наташа, но и не маленькая. Просто еще одна зеленоглазая брюнетка, с длинными, чуть волнистыми волосами, полными слегка подкрашенными губами, с яркими тенями на веках. Сочетание ее теней было совершенно не сочетаемым. Синие тени на веках, фиолетовые ближе к вискам… это смотрелось бы жутко, это смотрелось бы странно… если бы это не смотрелось так, как будто все это было сделано нарочно. Это выглядело так, будто яркие мазки были нанесены намеренно, были нанесены рукой художника, и существовали на лице этой девушки именно затем, чтобы ее глаза вдруг сразили Сергея своей зеленой палитрой. У девушки из соседнего ряда были очень странные глаза. Они одновременно были и зелеными, и желтыми, и серыми. В общем, они были того самого оттенка, который можно увидеть, заблудившись в джунглях и столкнувшись с дикой кошкой, вышедшей на охоту, и теперь разглядывающей тебя заинтересованно, думающей о тебе с дальним прицелом на количество твоих калорий и скорость твоего бега. Да. Это были именно такие глаза. Те глаза, с которыми вдруг встречаешься, заблудившись в джунглях. Они смотрят на тебя с высокой ветки и ты сразу понимаешь, что хозяин этих глаз голоден и что разглядывает он тебя с чисто плотоядным интересом.

И Сергей сразу понял, что ему не уйти от этой кошки, ему не уйти от этих глаз… Он сразу понял, что он хочет достаться этой кошке на обед. Он понял, что он достанется этой тигрице с третьей парты, и поэтому он безмолвно оставил свою голубоглазую ундину, и сел на свободное место рядом с этой самой тигрицей, что по-прежнему оценивала его взглядом своих веселых и несколько диких глаз. На тигрице была блестящая красная куртка и голубые вельветовые брюки. Когда Сергей подсел к тигрице, она расстегнула свою красную курточку, и Сергей так и обалдел. Свитер, что у тигрицы был под курткой, оказался совершенно полупрозрачным, и ему сразу стало видно, какого цвета у тигрицы лифчик. И этот лифчик был белым, с небольшими розовыми цветочками. Сергей совершенно обалдел от таких подробностей тигриного гардероба. Он еще не знал в ту пору, что тигрицы всех цветов и мастей обычно выходят на охоту в джунгли в симпатичных белых лифчиках в цветочек, которые можно запросто разглядеть через полупрозрачные кофточки вышеупомянутых тигриц.

Глава 5

Соня по- прежнему лежала в своей маленькой спаленке, свернувшись клубочком. Ястреб, пообедав, улетел. И теперь газон был пуст, и на нем больше не было ни единого следа развернувшейся здесь ранее птичьей трагедии. С кухни доносились голоса дочерей, которые что-то готовили себе на ужин. Девочки уже были совсем большие, и не нуждались в Сониной помощи, чтобы приготовить себе обед. Ноги слегка ныли, сердце немного побаливало и билось неровно. Соня положила под язык таблетку валидола, закрыла глаза и уплыла в те стародавние времена, когда ей было не пятьдесят, а семнадцать, когда родители ее еще были живы и были вместе, когда даже и бабушка с дедушкой были живы, а дача в Малаховке на улице Яблоневая не была еще продана.

Времена были странные, времена были новые, перестройка неслась вперед самыми ускоренными темпами, на улицах появлялись джипы, похожие на зубастых ящеров-тиранозавров, длинные обтекаемые мерседесы смотрели своими фарами так, будто были диплодоками, под ногами носилась незначительная мелочь: велоцирапторы-запорожцы, нелепые и странные жигули и волги из породы вымирающих трасератопсов…

В общем, эра была новая, эра была странная, и почти никто не понимал, с какой стати она на нас наступила. Год был 1990-й от Рождества Христова, осень. Соня поступила в технический вуз. Она оказалась здесь не по своей воле, а с легкой руки своей матушки. Матушка у Сони была странная, матушка у Сони была не совсем понятная. Голубоглазая блондинка, не понятая и не оцененная никем вокруг. Красоты она была такой запредельной, что Сонечка в детстве на полном серьезе думала, что мама у нее – сказочная фея. Да, это была женщина в красивом лиловом пальто и лиловой шляпке в тон, с огромными голубыми глазами, задумчивым взглядом, белой голливудской улыбкой, носиком с легкой горбинкой… Далеко не все женщины-артистки бывают такими красивыми, о, нет! Сонина матушка давала сто очков вперед Мэрилин Монро, оставляла далеко позади весь женский коллектив фильма «В джазе только девушки», и лишь два раза Соня видела на экранах таких же красоток, какой была ее маман. Это были Ким Бессинджер и Клаудиа Шиффер. Впрочем, мамина красота была совершенно не случайна, а нормальна и предсказуема. Мама была из той семьи, что называют еще «старые деньги».

Эти был клан старше в два раза, чем кланы Кэннеди и Хилтон, это были промышленники девятнадцатого века, бумажные короли России, чью продукцию поставляли к царскому двору, кто ссуживал деньги Достоевскому, спорил во время семейного обеда с Лениным, а Сонечкина прабабушка, мать одиннадцати детей, наивно интересовалась у товарища Крупской, почему у них с супругом не было деточек. Да. Это были те люди, знавшие Рерихов в Алма-Ате, чью фамилию теперь знали как ДК Горбушка, но никто не знал, что Николай Петрович Горбунов был для Сонечки просто дядей Колей, старшим братом ее бабушки. Эта информация была под грифом «Секретно», и бабушка, помешивая свой жиденький чай серебряной ложечкой со старинными семейными вензелями, говорила всем: «Вы этого не слышали, я вам этого не говорила, и чтобы никому…»

И так, люди Сониной семьи и сама Соня привыкли хранить свои фамильные тайны, имея при этом в своем распоряжении и многие другие секреты, такие, как дизайн новых моделей самолетов, космические исследования и их применение в тех областях, о которых говорить просто было нельзя. Так что появление Сони в техническом вузе было неслучайно, было предсказуемо, поскольку не только ее родители были инженерами, но инженерами были также ее дедушка с бабушкой, и еще несколько поколений до этого. Впрочем, когда семейная мануфактура была национализирована, Сонины родственники быстро потеряли интерес к химической промышленности, и как-то плавно переключились на самолетостроение. Но случилось это так давно, еще до Второй Мировой, и поэтому теперь сама Соня не очень даже и сопротивлялась, когда матушка запихивала Соню в технический вуз. Во-первых, матушка была такая красавица, что говорить ей «нет» Соня не решалась. Попробуйте сказать решительное НЕТ, когда сама Ким Бессинджер смотрит на вас своими большими голубыми глазами и говорит вам: «Деточка, ты же никем не станешь, если не будешь инженером… понимаешь? Никем!!»

Во-вторых, матушка была очень несчастна в браке, и причинять маме дополнительных страданий Сонечке на хотелось. Матушка у Сони была немного… безбашенной, что ли… Вот почему, находясь на пятом курсе технического вуза, она вдруг выскочила замуж за человека, которого дружно ненавидела вся группа будущих инженеров-электриков, и чья кличка в группе была Чингисхан. У Чингисхана было абсолютно желтое, прокуренное лицо с несколько монгольскими чертами, и он действительно походил на поздние портреты Чингисхана, которые мы видим в музеях и школьных учебниках. К тому же, Сонин папа был и по своему характеру похож на Чингисхана: он был нелюдимым, жестким в общении с людьми, и при этом очень маленького роста… Как если бы монгольские орды внезапно решили податься в авиатехнику, сняли с кочевой лошади внука великого Чингисхана и прислали его в авиаград, чтобы он был там инженером-электриком. Да. Вот такой у Сони был опасный папа. Почти цивилизованный инженер-электрик с кочевой кровью и презрением к женщинам в своих жилах. Если ты был не мужик, то в глазах Чингисхана ты был никто. Посмеявшись над потомком кочевников, судьба послала ему двух дочерей, младшей из которых и была Соня. А вот сына у Чингисхана не было. Может быть, поэтому он не ставил ни во что свою прекрасную жену, как две капли похожую на Ким Бессинджер. Кочевник хотел произвести на свет орду кочевников, а двух девочек, знавших нотную грамоту и умевших вязать свитера, он производить на свет на хотел. Наверное, именно поэтому Соня, младшая, лет до пяти считалась в семье мальчиком. Папа хотел воспитывать мальчика, и папа должен был воспитывать мальчика, даже если этого мальчика звали Соня.

Глава 6

Тихой, солнечной осенью девяностого года, правнучка бумажных магнатов Соня покорно посещала лекции в техническом вузе, а не катила напропалую в Ницце или Монте-Карло. Русская революция забрала у семьи Горбуновых-Печаткиных бумажную фабрику, и у Сони осталось совсем немного от некогда процветающего семейного бизнеса. Осталась любовь к книгам, осталась любовь к русской классике девятнадцатого века, осталось стремление перечитывать понравившиеся строки так, что они впитывались в душу Сони и оставались в ее сердце навсегда. Помимо любовного романа с классическими писателями, в Сониной жизни были многочисленные серебряные вилки и ложечки с вензелями ПГ и СГ, тонкий дореволюционный фарфор, бронзовая чернильница Лансере, подаренная прадедушкой Сони своей жене на десятилетие их свадьбы, бронзовые статуэтки подсвечников-русалок, первый выпуск «Мертвых Душ», подписанный Сытиным…

Однако, Соня очень мало задумывалась о своих предках. Да и что о них было думать? Много семейных предприятий было снесено волной красного террора, да что там предприятия? Не вернуть были загубленных, растоптанных судеб многочисленных детей семьи Горбуновых, сгинувших в репрессиях, расстрелянных и тех, кто свели счеты с жизнью. На исходе двадцатого века были только две девочки, старшая – Лена и младшая – Марина, кто спасся и не был перемолот той ужасной мясорубкой двадцатого века, захватившей Евразийский континент. Две девочки из одиннадцати детей, старшая и младшая, Елена и Марина, которые переписывались всю жизнь, и их письма летели из города Алма-Аты в поселок Малаховка и обратно. Что было в тех письмах? Бог весть… Соня этого не знала.

Бабушка была человеком скрытным и никогда не рассказывала Соне никаких подробностей. Все грязные детали и семейные тайны Соня узнавала от мамы, которая была болтушкой и сплетницей. Да вот только сплетничать Сониной маме было не с кем. Не с кем, кроме Сони. И так, устная история и приключения кланов Горбуновых и Печаткиных свободно перетекали из уст Сониной мамы прямо в Сонины уши, и конца и краю этим историям не было. Закончив все свои истории, Татьяна Риколаевна брала небольшой тайм-аут, который она использовала для высадки клубники и кабачков, а потом ее глаза снова приобретали мечтательное выражение, и она принималась рассказывать истории жизни своих предков – бумажных королей заново.