Няня для вредной кнопки

– Мне партнёры не нужны. И инвесторы тоже. Особенно если они являются моими работодателями в данный момент.

Мне стало радостно на душе оттого, что Вера делится мечтами с моей дочерью, и горько оттого, что она меня так резко отбрила.

Хорошо. Пусть этот её дядя Женя спонсирует её хотелки, – психанул я.

Не зная, о чём ещё разговаривать, я включил радио погромче и просто довёз Веру до дома.

Дождь закончился. Я открыл ей дверь и подал руку, но она её проигнорировала и выбралась из машины без моей помощи. Это заело тоже.

Вера сухо поблагодарила меня и ушла в подъезд, а я поехал домой, проклиная самого себя за то, что вообще навязался подвезти эту долбаную няню.

На самом деле я злился потому, что всё пошло не по моему сценарию. Ни Вера, ни дядя Женя, не попадали в зону моего влияния. Я мог приказывать девушке на работе, но не мог заставить её делать то, что мне хочется в жизни.

А может, я просто разучился ухаживать за девушками?

Глава 8 Вера

Пончик встретил меня у двери с таким возмущением, словно я ушла утром за кормом и две недели пыталась выращивать его самостоятельно.

– Да, я бессовестная женщина, – согласилась я, снимая пальто. – Бросила тебя голодать в квартире, где стоят три миски.

Кот мяукнул ещё громче, отступил на кухню и сел возле холодильника. При его размерах это выглядело не как просьба, а как попытка вооружённого захвата.

Я насыпала ему корм, переоделась в домашние штаны и старую футболку, после чего поставила чайник. Обычно возвращение домой успокаивало. Здесь всё было моим: маленькая кухня, купленный в рассрочку диван, книжный шкаф, который папа собирал три часа и дважды грозился выбросить с балкона, детские рисунки на стене над столом.

Рисунки остались с прежней работы. Я не могла хранить все подарки, поэтому выбирала самые забавные. Розовый крокодил с шестью ногами, воспитательница на ракете и моя собственная копия с зелёными волосами. По мнению пятилетней Маши, именно так выглядели настоящие принцессы.

Теперь к ним добавился рисунок Алисы. Она сунула его мне в сумку перед ужином и велела не показывать отцу, потому что у него уже есть один вариант.

На этом я стояла в зелёном платье рядом с Матвеем, а наши руки были соединены красной линией.

Я сняла лист со стены и засунула в ящик.

Не помогло.

Перед глазами сразу возник Матвей возле машины. Высокий, хмурый, в расстёгнутом пальто. Он открыл мне дверь и подал руку, а я вылезла самостоятельно, хотя удобнее было принять помощь.

Зачем я так себя повела?

Он не сделал ничего плохого. Предложил подвезти, поинтересовался моей мечтой, даже спросил, сколько денег потребуется на студию. Другой человек решил бы, что Матвей просто пытался поддержать разговор. Я же сразу выставила защиту, как только он заговорил о деньгах.

«Особенно если они являются моими работодателями».

Очень вежливо. Ещё немного, и можно было добавить, чтобы он не совал свой богатый нос в мои бедные дела.

Я налила чай и села за стол. Пончик закончил ужин, запрыгнул на соседний стул и посмотрел на меня круглыми жёлтыми глазами.

– Не осуждай. Ты орёшь на всех, кто к тебе приближается, и прекрасно живёшь.

Кот лизнул лапу.

– Вот и всё!

Я всего лишь хотела сохранить субординацию. Матвей нанял меня присматривать за дочерью, а не обсуждать, почему я до сих пор не открыла студию и кто привозит меня домой. Моё раздражение было вполне объяснимым.

Если не учитывать одну неприятную подробность – меня к нему тянуло.

К мужчине, который был мрачнее, богаче, который привык принимать решения за других и умел одним взглядом заставить меня забыть заранее подготовленный ответ. К отцу девочки, уже успевшей привязаться ко мне. К работодателю, который мог завтра решить, что няня слишком много себе позволяет, и найти другую.

Я не хотела этих чувств. Они ничего хорошего мне не обещали.

Когда Матвей сидел рядом за ужином, я слишком хорошо замечала его руки. Когда закатывал рукава рубашки, видела сильные предплечья и забывала, о чём рассказывала Алиса. Когда он смеялся, что случалось редко, хотелось сказать что-нибудь ещё, лишь бы снова убрать с его лица вечную серьёзность.

Сегодня, стоя у машины, он смотрел на меня так внимательно, что я испугалась: ещё секунда – и он всё поймёт.

Телефон завибрировал. Женя прислал фотографию чашки кофе.

«Не спишь?»

Я посмотрела на время. Половина десятого. Даже моя мама ещё не считала этот час поздним.

«Не сплю».

Он появился в моей жизни на первом курсе. Мы сидели за одной партой на лекциях, вместе готовились к экзаменам и однажды два часа искали по городу круглосуточную аптеку, потому что у меня поднялась температура. Женя носил мой рюкзак, списывал конспекты и называл меня Верунчиком, за что несколько раз получал тетрадью по голове.

Романтики между нами не было. Я встречалась с другим, он менял девушек чаще, чем чехлы на телефоне, а на последнем курсе внезапно женился на однокласснице. Мы продолжали иногда созваниваться, поздравляли друг друга с праздниками и раз в несколько месяцев пили кофе.

Полгода назад Женя развёлся.

После этого наши встречи стали происходить чаще, а в сообщениях появились намёки, которые можно было принять за флирт или за испорченное чувство юмора. Он иногда забирал меня с работы, привозил кофе, мог ночью написать, что соскучился, а затем исчезнуть на две недели.

Красные цветы, про которые Алиса рассказала за ужином, Женя тоже не покупал для меня. После корпоратива у него в машине остался огромный букет, и он вручил его со словами:

– Забери, а то завянут.

Очень романтично.

Алиса увидела у меня фотографию этого букета и решила, что его подарил мой поклонник. Я не стала объяснять пятилетнему ребёнку разницу между ухаживанием и утилизацией чужих роз. Теперь Матвей, видимо, представлял Женю мужчиной, который встречает меня с цветами возле его ворот?

Почему-то эта мысль грела сильнее, чем должна была.

Пришло второе сообщение:

«Могу заехать. Покатаемся».

Ни «как ты», ни «не устала», ни предложения сходить куда-нибудь завтра. Приехать почти в десять вечера, покататься по мокрому городу, остановиться у набережной и через полчаса начать целовать меня на заднем сиденье.

Раньше подобная неопределённость могла показаться мне лёгкой и необременительной. Сейчас от неё становилось досадно.

Я хотела не этого.

Мне хотелось, чтобы мужчина звонил не только тогда, когда ему скучно. Чтобы знал, что я не люблю лук, помнил имя моего кота и не исчезал без объяснений. Хотелось строить планы хотя бы на неделю, а не ждать ночного сообщения с предложением «прокатиться».

В двадцать семь лет я уже не мечтала о принце. Мне требовался взрослый человек, который понимал разницу между отношениями и перепихоном в машине.

«Сегодня не получится», – написала я.

Женя прочитал и не ответил. Ничего нового.

Мама позвонила через несколько минут. У неё существовала удивительная способность чувствовать, когда мне хотелось побыть одной, и немедленно это исправлять.

– Ты дома? – спросила она вместо приветствия.

– Дома.

– Поела?

– Ужинала на работе.

– Опять? Вера, нормальные люди ужинают дома.

– Значит, я ненормальная.

Родители жили в небольшом посёлке в сорока километрах от города. Папа работал электриком на заводе, мама преподавала русский язык в школе и считала своим долгом исправлять не только чужую речь, но и жизнь. Они прожили вместе тридцать лет, ругались из-за незакрытых шкафов, дачи и папиной привычки оставлять кружки по всей квартире, однако никогда не исчезали друг у друга на две недели.

Наверное, поэтому я так плохо понимала Женю.

– Как твоя Алиса? – спросила мама.

– Хорошо. Сегодня рисовала нас всех.

– Тебя и отца тоже?

Я чуть не поперхнулась чаем.

– Почему ты спросила именно про отца?

– Потому что ребёнок живёт с отцом. Было бы странно, если бы она нарисовала почтальона.

– Она нарисовала ещё Тамару.

– Кто такая Тамара?

– Домработница.

– Богатые, значит?

– Мам, мы это уже обсуждали.

– Я уточняю. Ты две недели работаешь у человека и постоянно остаёшься у него ужинать.

– Я остаюсь ради Алисы. Она просит.

Это было правдой, просто не всей.

Девочка нравилась мне всё сильнее. Не потому, что была милой и послушной, – как раз послушание не входило в список её достоинств. Алиса спорила, проверяла каждое правило и запоминала обещания лучше взрослого нотариуса. С ней нельзя было притворяться. Если пирог не получился, она хотела услышать правду. Если отец подвёл, требовала признать это без красивых объяснений.

Я начинала ждать наших вечеров не меньше, чем она.

На прежней работе вокруг меня было пятнадцать детей. Я придумывала занятия, вытирала краску со столов, разнимала спорщиков и заполняла отчёты, которыми никто не пользовался. К вечеру от голосов болела голова, а заведующая требовала улыбаться родителям даже тогда, когда они опаздывали на час.

С Алисой всё было иначе. Я могла заметить, что она устала, не захотела говорить или спрятала рисунок, потому что боялась чужой реакции. У меня оставались силы не только присматривать за ней, но и слушать.

Девочка была немного странной, взрослой не по годам, поэтому я считала её особенной.

Работа у Матвея давала хорошие деньги и тёплое чувство, что я действительно кому-то нужна.

Опасное чувство. К хорошему быстро привыкаешь.

– Приезжай в воскресенье, – сказала мама. – Папа полку тебе доделал.

– Я работаю в воскресенье.

– Тогда в понедельник.

– Тоже работаю.

– Когда ты вообще отдыхаешь?

– Между твоими звонками.

Мама возмутилась, но засмеялась. После разговора с ней я открыла общий чат с подругами. Оля прислала фотографию сына, который уснул в тарелке с кашей. Ксюша жаловалась на начальницу и звала в субботу на выставку, забыв, что по выходным я работаю.

Мы дружили со школы, однако наши жизни давно разошлись. Оля вышла замуж и стала мамой. Ксюша строила карьеру в банке и уверяла, что отношения придумали производители успокоительных. Я находилась где-то между ними: хотела семью, но не собиралась создавать её с мужчиной, которому я нужна как собаке пятая лапа.

Я написала, что не смогу прийти, и получила от Ксюши ответ:

«Вредная кнопка взяла тебя в плен?»

«Она не вредная».

Телефон снова завибрировал.

На этот раз написал Матвей.

«Простите, если мои вопросы показались вам бестактными. Я не собирался вмешиваться в вашу личную жизнь».

Я перечитала сообщение трижды. В нём всё было правильно: обращение на «вы», извинение, уважение к границам.

Почему же мне стало обидно?

Наверное, потому, что весь вечер я убеждала себя, что должна соблюдать дистанцию, а когда Матвей согласился её соблюдать, мне это не понравилось.

Я набрала: «И вы простите. Я ответила слишком резко».

Стёрла.

Написала: «Всё нормально. Спасибо, что подвезли».

Слишком сухо.

Наконец, я написала:

«Вы не были бестактны. Я действительно мечтаю о студии, просто не люблю говорить о том, чего пока не могу себе позволить».

Ответ пришёл почти сразу:

«Тогда расскажете, когда сможете».

Я улыбнулась.

Матвей не предложил денег, не стал задавать новые вопросы и даже не упомянул дядю Женю. Он просто оставил мне право решить самой.

Именно этого я от него добивалась.

Кажется.

Я уже собиралась отложить телефон, когда появилось ещё одно сообщение:

«И, Вера… Если когда-нибудь захотите обсудить что-нибудь не как моя сотрудница, я с удовольствием вас выслушаю».

Я смотрела на эти слова, а Пончик недовольно бил хвостом по моему колену.

Вот теперь соблюдать субординацию стало намного сложнее.

Глава 9. Вера

Спустя неделю у Алисы случился утренник.

– Телефон отдашь Вере, – объявила Алиса, когда Матвей вошёл на кухню.

Я едва успела поставить чашку на блюдце. Сегодня меня попросили приехать утром: Тамаре нужно было в поликлинику, а Алису предстояло собрать на праздник. Девочка уже сидела за столом в колготках и домашней футболке, охраняя отцовский мобильный.

Матвей остановился возле своего стула.

– Зачем?

– Чтобы ты на утреннике смотрел на меня. Вера его спрячет и не отдаст.

– У Веры есть работа, кроме охраны моего телефона.

– Вот это и будет работа.

Алиса посмотрела на меня, ожидая поддержки. Я чувствовала себя человеком, которому без предупреждения поручили переговоры с захватчиками.

– Телефон можно убрать в карман, – предложила я. – И выключить звук.

– Он жужжит, и папа сразу его достаёт.

Матвей протянул руку, но дочь не отдала мобильный.

– На прошлом празднике ты даже не запомнил, какой у меня был стих.

– Сегодня запомню, обещаю.

– У меня танец.

Он посмотрел на меня, и я опустила глаза к чашке. Подсказывать ему сейчас означало сделать ещё хуже.

– Значит, посмотрю танец, – поправился Матвей.

– Весь? Даже когда я одна выйду?

– Весь.

Только после этого Алиса вернула телефон.

Я знала, что у Матвея важная встреча. Пока помогала девочке застегнуть платье, слышала, как он разговаривал в коридоре: переносил время, кому-то объяснял, что после часа будет недоступен, просил подготовить документы заранее.

Он действительно старался.

Алиса этого не слышала. Она стояла перед зеркалом и проверяла, хорошо ли кружится юбка.

– Папе понравится, – сказала она мне. – Я вчера путалась, а сегодня уже не буду.

Мне очень хотелось, чтобы она оказалась права во всём.

Матвей приехал вовремя. Мы столкнулись с ним возле актового зала. Мне пришлось шагнуть к двери, чтобы не задержать взгляд на его лице. После нашей поездки я особенно тщательно следила за собой: говорила ровно, не искала повода остаться рядом, не позволяла обычной вежливости превращаться в надежду.

Мы сели в первом ряду. Алиса выглянула из-за занавеса, заметила отца и так просияла, что Матвей улыбнулся в ответ. Он весьма забавно выглядел, сидя на детском стульчике.

Первые номера он смотрел внимательно. Засмеялся, когда мальчик в костюме зайца поправил сползающие уши прямо посреди стихотворения, похлопал малышам и наклонился ко мне, чтобы спросить, когда танцует Алиса.

От его шёпота у меня мурашки побежали. Он сидел так близко, что я чувствовала запах его парфюма. Я не могла уйти и отодвинуться тоже. Сидела как на раскалённой сковородке.

– После этой песни.

Телефон завибрировал у него в кармане.

Матвей не стал доставать его, и я даже расслабилась. Через несколько секунд вибрация повторилась. Он поправил пиджак, скрестил руки, продолжая смотреть на сцену.

Алиса вышла вместе с девочками. Нашла отца глазами и выпрямилась так старательно, что я улыбнулась. Ей было важно знать, что он видит каждый шаг.

Телефон снова зажужжал.

Матвей достал его, прочитал сообщение и нахмурился.

Я посмотрела на сцену. Девочки уже расходились в стороны, освобождая Алисе место.

– Сейчас её выход, – шепнула я.

– Мне нужно ответить.

– Матвей Андреевич…

– На минуту.

Он поднялся, прикрывая экран ладонью, и пошёл к двери.

Алиса видела всё.

На первом повороте она посмотрела на пустой стул, на втором снова поискала отца. Я подняла телефон, чтобы снять выступление, и улыбнулась ей, хотя хотелось встать и силком притащить Матвея в зал.

Девочка не сбилась. Сделала всё, как учили, даже удержала улыбку до конца музыки. А потом отошла к остальным и перестала смотреть в нашу сторону.

Матвей вернулся через несколько минут.

– Вы сняли? – спросил он, садясь.

Я убрала телефон.

– Да.

Он выдохнул с облегчением, и меня это задело. Запись сохранилась, значит, ущерб можно считать устранённым?

Только Алиса ждала совсем не этого. После праздника она подошла к нам, держа юбку обеими руками.

– Пап, ты видел, как я крутилась одна?

Матвей присел перед ней.

– Я ненадолго вышел. Но Вера всё сняла.

– Ты же обещал.

– Возник срочный вопрос.

Девочка посмотрела на дверь, через которую он уходил.

– Ты мог потом позвонить.

– Не всё можно отложить, Алиса.

Её подбородок задрожал. Она прикусила губу, пытаясь остановить слёзы, и от этого смотреть на неё стало ещё тяжелее. Я часто заморгала и отвернулась, чтобы тоже не зареветь.

– Ты сказал, что будешь смотреть.

– Я почти весь праздник был здесь.

– А когда я танцевала, тебя не было!

Несколько родителей обернулись. Матвей заметил это и потянулся к дочери, но она отступила ко мне.

Я положила ладонь ей на спину.

– Она вправе злиться, – сказала я. – Вы обещали остаться.

Матвей поднял глаза.

– Вера, сейчас не время.

– А когда будет время? Ваша дочь расстроена прямо сейчас.

Он выпрямился, и мне пришлось запрокинуть голову.

– Помогите ей одеться. Мы поговорим дома.

Я хотела возразить, однако Алиса уже рыала, уткнувшись в мою юбку. Спорить над её головой было последним, что ей требовалось.

В раздевалке я промокнула ей щёки платком и помогла надеть куртку. Она молчала, позволяя застёгивать молнию, а потом спросила:

– Я плохо танцевала?

– Хорошо. Ты ведь сама знаешь, что всё получилось.

– Тогда почему он ушёл?

Я не могла придумать ответ, который не оказался бы оправданием или обвинением.

– Ему позвонили по работе.

– Я знаю.

Алиса отвернулась, и я поняла, что сказала ровно то, чего она больше не хотела слышать.

В машине мы с девочка сидели сзади, Матвей предпочёл сесть вперёд вместе с водителем. На светофоре он обернулся и посмотрел на меня.

– Ну, что, Вера, вы довольны?

– Чем?

– Тем, как поддержали мой авторитет.

– Давайте поговорим без Алисы?

– При ней вы уже высказались.

Матвей отпустил водителя и мы зашли в дом. Тамара встретила нас в прихожей. Я попросила её помочь Алисе переодеться и дождалась, пока они поднимутся наверх.

Матвей снял пальто и швырнул на банкетку.

– Вам поручено присматривать за моей дочерью, а не объяснять ей, какой у неё плохой отец.

– Ничего такого я не говорила.

– Вы сказали, что она вправе на меня злиться.

– Потому что вправе.

Он коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего доброго.

– Удобная позиция. Вы на её стороне, а я мешаю вашему взаимопониманию.

Слова ударили больнее, чем я ожидала. Ещё вчера мне нравилось, как он смотрел через стол, как придерживал дверь, как слушал дочь. Сейчас передо мной стоял человек, который решил, что моя работа заключается ещё и в защите его от неприятных чувств.

– Я не выбираю сторону, Матвей Андреевич. Я видела, как она искала вас в зале.

– Вы не знаете, что происходило у меня на работе.

– Не знаю и знать не хочу! Вы могли сказать утром, что вам, возможно, придётся выйти. Алиса бы расстроилась, зато вы не обманули бы её.

– Следите за выражениями.

У меня похолодели руки. Я расправила пальцы, чтобы он не заметил.

– Хорошо. Не выполнили обещание.

– Вы настраиваете дочь против меня, Вера?

Он произнёс это отчётливо, без вспышки, и оттого стало ещё обиднее.

– Вам действительно кажется, что она плакала по моей вине? – уточнила я.

– Мне кажется, вы могли прекратить её истерику.

– Это не истерика. Она ждала вас. Репетировала, волновалась, радовалась, когда вы приехали. От вас требовалось просто посмотреть её выступление.

Матвей замолчал. На лестнице послышался шорох, и мы одновременно повернулись. Алиса стояла в домашней кофте, держась за перила.

– Не ругай Веру, – попросила она.

Я едва удержалась, чтобы не закрыть глаза. Вот чего я добилась: ребёнок теперь защищал меня от собственного отца.

– Иди к Тамаре, – сказал Матвей. – Я провожу Веру.

Девочка посмотрела на мою сумку. Пальто я даже не успела снять. Да и зачем?

– Ты завтра придёшь? – взволнованно спросила Алиса.

Я подошла к лестнице.

– Конечно.

– Света тоже говорила.

Теперь сглотнуть пришлось мне.

– Я приеду завтра, Алиса. Мы договорились сделать новый дом, помнишь?

Она кивнула, но с места не ушла.

Мне хотелось уйти немедленно, пока Матвей не заметил, насколько сильно меня задел. Сумка зацепилась за пуговицу, и я никак не могла освободить ремешок.

Он шагнул ближе.

– Давайте помогу?

– Я сама.

Ремешок наконец поддался. Я взялась за дверную ручку.

– Я вас подвезу, – произнёс Матвей.

Я посмотрела на него. Он уже достал ключи от машины, словно дорога до дома могла стать нормальным продолжением нашего разговора.

– Спасибо, не нужно.

– До остановки идти через весь посёлок.

– Я знаю дорогу.

– Вера…

– До завтра, Матвей Андреевич.

Я попрощалась с Алисой и вышла.

На дорожке пришлось замедлить шаг. Щёки горели, глаза щипало, а мне ещё предстояло пройти мимо охраны. Я достала телефон, делая вид, что читаю сообщение, и несколько раз глубоко вдохнула.

Почему так больно?

Из-за обвинения, конечно. Любой человек обиделся бы.

Но я знала: если бы эти слова произнёс другой работодатель, я сейчас думала бы только о договоре и поиске новой работы. С Матвеем всё оказалось сложнее. Мне хотелось, чтобы он понял меня. Чтобы остановил ещё в прихожей, переспросил, признал хотя бы часть моей правоты.

Но он ничерта не понимал. Особенно того, что причиняет боль своему ребёнку.

Калитка закрылась за моей спиной. Я убрала телефон и едва не столкнулась с женщиной, стоявшей возле ограды.

На ней было светлое пальто, в руках – небольшая кожаная сумка. Она смотрела на меня так пристально, что я остановилась.

– Вы Вера? Няня Алисы?

– Да. А вы?..

– Нина Павловна. Я бабушка Алисы, – добавила она. – Мать её мамы.

Я невольно оглянулась на закрытые ворота. Нина Павловна заметила.

– Матвей не знает, что я здесь. И пока не должен узнать.

– Почему вы обращаетесь ко мне?

Она подошла ближе. Только теперь я увидела, что пальцы, сжимавшие ручку сумки, у неё дрожат.

– Потому что хотела бы кое-что обсудить с вами, Вера. Прежде чем вы снова войдёте в этот дом.