Няня для вредной кнопки

Вера была красивой. Я заметил это ещё в гостиной, когда она стояла рядом с дочерью и спокойно отвечала на мои вопросы. Теперь, сидя напротив, я мог рассмотреть её лицо как следует: сосредоточенный взгляд, чуть нахмуренные брови, нижнюю губу, которую она прикусила, перечитывая строчку договора. Мне хотелось, чтобы она подняла глаза. И одновременно я надеялся, что не поднимет, пока я не научусь смотреть на неё как на будущую няню Алисы.

– Здесь написано, что график может меняться, – сказала Вера и коснулась пальцем нужной строки. – За сколько вы будете меня предупреждать?

Я с трудом отвёл взгляд от её лица к документу. Она ждала рабочего ответа, а я думал о том, что утром она пришла в мой дом впервые и уже заставила меня ждать её взгляда через письменный стол.

Глава 5. Вера

– Я сегодня не пойду в садик, – объявила Алиса вместо приветствия.

Она стояла посреди прихожей в жёлтом платье, белых колготках и с плюшевой таксой под мышкой.

– Заболела? – спросила я, снимая пальто.

– Нет. Я хочу с тобой познакомиться.

– А в пятницу мы что делали?

– Это не считается.

Сегодня был мой первый рабочий понедельник. Мне нужно было приехать к восемнадцати часам, когда Алиса приедет домой из детского сада, но я хотела изучить комнату и привычки девочки спокойно, пока её нет дома, поэтому я приехала к восьми утра. Рассчитывала застать Матвея до его отъезда, обсудить расписание Алисы и уточнить несколько пунктов договора. Заодно убедиться, что в прошлый раз он действительно смотрел на меня чуть дольше необходимого, а не я придумала это, пока сидела напротив и подписывала документы.

Его дома не оказалось.

Адиса протянула мне записку. Она была составлена в манере человека, который экономит не только время, но и чернила: «Алиса остаётся дома. Тамара в курсе. Если понадобится звоните».

Ни приветствия, ни подписи. В конце стояла точка, суровая и окончательная.

– Папа разрешил тебе не ходить в сад? – спросила я.

– Сначала не разрешил. Потом я объяснила, что должна проверить, подходишь ли ты нам.

– На собеседовании проверяла недостаточно тщательно?

– В тот день ты была гостем. Теперь ты няня.

Разница для неё была очевидной. Для меня тоже. Гость мог уйти после чая, а няня должна была провести с ребёнком весь день, пережить обед, капризы, скуку и хотя бы одно столкновение с запретом. Наверняка Алиса всё это уже запланировала.

– Хорошо, – сказала я. – С чего начнём проверку?

Она просияла и побежала на кухню. Я пошла за ней, успев подхватить таксу, выпавшую из-под её руки.

На столе были разложены яблоки, яйца, мука, сахар и новый лист из нашего альбома. В верхней части страницы Алиса нарисовала круглый пирог с пятью свечами, хотя ни у кого сегодня не было дня рождения. Под рисунком крупными неровными буквами значилось: «ЗАДАНИЕ 1».

– Испечь пирог, – прочитала я.

– И честно сказать, вкусный он или нет, – добавила Алиса. – Это главное.

– Почему?

– Потому что взрослые всегда говорят: «Очень вкусно», даже если невкусно. А потом незаметно выбрасывают.

За спиной звякнула посуда. Тамара поставила на стол форму для выпечки.

– Договорились, – сказала я. – Готовим вместе и не хвалим из вежливости.

Алиса надела фартук с вишнями, взобралась на табурет и потянулась к пакету муки.

– Только кухня должна остаться на месте, – предупредила Тамара. – И ребёнок тоже.

– Мы постараемся сохранить всё как есть, – пообещала я.

Первое яйцо Алиса разбила о край миски слишком сильно. Скорлупа провалилась внутрь, желток растёкся по столу, а девочка замерла с пустыми половинками в руках.

– Его теперь выбрасывать? – спросила она.

– Необязательно. Сначала выловим скорлупу.

– Там много.

– Значит, потренируемся. Макни пальчик в воду, тогда скорлупа легче выловится.

Она ожидала, что я заберу миску и всё исправлю сама. Я протянула ей чашку с водой. Через несколько минут скорлупу мы победили, стол вытерли, а второе яйцо Алиса разбивала уже над отдельной чашкой, чтобы не портить всё тесто сразу.

Муку она отмеряла под моим присмотром, зато с сахаром решила действовать самостоятельно. Пока я резала яблоки, за спиной подозрительно зашуршал пакет.

– Сколько положила?

– Две ложки.

Я посмотрела на сахарную горку, возвышавшуюся над краем миски.

– Чем мерила?

Алиса показала половник.

– Это тоже ложка.

Возразить было трудно. Пришлось добавить муки, ещё одно яйцо и предупредить, что наш маленький пирог только что начал расти. Алису перспектива большого пирога устроила, а Тамара достала форму пошире.

Мы возились почти час. Алиса успела испачкать нос мукой, потерять под столом кусок яблока и накормить им плюшевую таксу. Когда пирог наконец отправился в духовку, девочка села за стол и принялась счищать засохшее тесто с пальцев.

– Прошлая няня делала всё за меня, – сказала она. – Быстрее получалось.

– Круто.

– Ты специально дала мне яйцо со скорлупой вылавливать?

– Ты его разбила, ты и вылавливала. Если бы разбила я, пришлось бы мне.

Она покрутила ложку между пальцами.

– А если бы я сказала, что не буду?

– Тогда мы остались бы без пирога.

– Папа купил бы другой. Готовый.

– Покупной пирог не выполнил бы твоё задание.

Алиса признала справедливость ответа и несколько секунд молчала. Затем пододвинула к себе альбом.

– Ты правда не обидишься, если я скажу, что невкусно?

– Не обижусь.

– Даже если я специально скажу?

– Тогда попрошу объяснить, что именно тебе не понравилось.

– А если всё понравилось, но я совру?

– Зачем?

Она пожала плечами и уткнулась носом в рисунок. За этим пожатием явно прятался правильный ответ, которого она от меня ждала, однако угадывать я не собиралась.

– Ты не такая, как Света, – сказала Алиса.

– Это прошлая няня?

Она кивнула.

– Она в первый день сказала, что мы станем лучшими подругами. А ты не говоришь.

– Мы знакомы всего несколько дней, – ответила я. – Нельзя назначить человека лучшей подругой просто так.

– Няней можно, а подругой нельзя?

– Няней меня нанял твой папа. Для этого у меня есть опыт, обязанности и договор. А дружба в договоре не записывается.

– Потому что за неё не платят?

– Потому что она появляется не сразу.

Алиса нахмурилась ещё сильнее. Ей не понравилось, что я не дала простого ответа.

– Значит, ты со мной не дружишь?

– Пока я твоя няня. Мне интересно с тобой разговаривать, я хочу проводить с тобой время и завтра снова приеду. Но если сейчас пообещаю, что мы лучшие подруги, я буду притворяться.

– А Света притворялась?

– Не знаю. Может, она хотела тебе понравиться.

– Потом я ей перестала нравиться.

Слова прозвучали буднично, но ложка в руках Алисы перестала крутиться. Я могла бы сказать, что дело не в ней, хотя не знала, почему ушла Света. Могла пообещать, что сама никогда не уйду, но это тоже было бы неправдой. Через месяц закончится испытательный срок, обстоятельства изменятся, Матвей решит найти другого человека или я пойму, что эта работа мне не подходит.

– Взрослые иногда уходят не потому, что ребёнок им разонравился, – сказала я. – У Светы могли быть свои причины.

– Она сказала папе, что я неуправляемая.

Я вспомнила пятно от синего фломастера, плюшевую собаку, охранявшую ковёр, и десяток вопросов, на которые Алиса требовала честных ответов. С ней было непросто. Но «неуправляемая» обычно означало, что ребёнок не стал удобным за срок, который взрослый отвёл ему в своей голове.

– Ты не обязана всем нравиться, – ответила я. – Только нарочно портить диван всё равно нельзя.

Алиса неожиданно улыбнулась.

– Я больше не буду. Синий плохо отмывается.

– Полезный вывод.

– Жёлтый легче.

– Даже не думай.

Глава 6. Вера

Она рассмеялась и спрыгнула с табурета, потому что из духовки потянуло яблоками. Мы вместе посмотрели через стекло. Пирог поднялся почти до края формы и покрылся румяной корочкой.

Когда я достала его, вид у нашего творения был роскошный. Тамара заварила чай, Алиса поставила три тарелки, хотя сама запретила пробовать пирог до полного остывания. Она ходила вокруг стола, нюхала его и каждые две минуты проверяла пальцем форму.

Наконец мы отрезали первый кусок. В середине тесто оказалось влажным, а сахара было столько, что яблоки потеряли вкус.

Алиса жевала медленно, следя за мной.

– Ну? – спросила она.

Я попробовала ещё раз, чтобы не ошибиться.

– Слишком сладко. И середина не пропеклась.

– Значит, невкусно?

– Мне не нравится. Край можно съесть, а середину лучше вернуть в духовку.

Алиса посмотрела на свой кусок.

– Мне тоже невкусно.

– Обидно?

– Немножко. Мы долго его делали.

– Зато теперь знаем, что половник для сахара не подходит.

Она ковырнула вилкой тесто, затем спросила:

– А если второй будет вкусный, ты скажешь?

– Обязательно.

– Тогда завтра испечём ещё один.

– Хорошая идея. Я не против. Мне понравилось стряпать с тобой.

Испытание я, кажется, прошла. По крайней мере, до обеда.

После пирога Алиса показала мне свою комнату, тайник за книжным шкафом и коробку с рисунками, которые Матвей ещё не видел. Один лист она быстро спрятала под остальные. Я заметила только большой чёрный стол и троих людей возле него.

Это было не моё дело и к работе никак не относилось, но мне было любопытно, куда делась мама Алисы. Спрашивать о таком у девочки я, конечно же, не стала, да и у Матвея было неудобно, поэтому дождалась, когда Алиса уснёт после обеда, и помогла Тамаре разобрать посуду.

– Можно задать вам личный вопрос? – спросила я.

Тамара сразу посмотрела на меня внимательнее.

– Про Матвея Андреевича?

– Про маму Алисы. Никто о ней не говорит.

Тамара перестала вытирать чашку. Несколько секунд разглядывала её, хотя фарфор давно был сухим, затем поставила на полку.

– Кристиной её звали. Она умерла, когда Алису рожала.

Я не нашлась с ответом. Для меня это было трагедией.

– Во время родов возникли осложнения, – продолжила Тамара. – Девочку спасли, а Кристину не смогли. Матвей Андреевич тогда почти двое суток из больницы не выходил.

– Алиса знает?

– Знает, что мама умерла, когда она родилась. Больше ей пока не рассказывали. Матвей Андреевич боится, что она решит, будто виновата.

Я вспомнила, как Алиса спрятала рисунок с тремя фигурами у большого чёрного стола.

– А родственники Кристины общаются с ней?

Тамара поджала губы.

– Её мать не общается. Нина Павловна после похорон обвинила Матвея Андреевича в смерти дочери. Беременность у Кристины была тяжёлая, врачи предупреждали, что могут возникнуть осложнения. Нина Павловна уговаривала её не рисковать, а Кристина решила рожать.

– И при чём здесь Матвей?

– Нина Павловна уверена, что он настоял. Хотя я Кристину знала: если она что-то решила, сам Господь мог спуститься и отговаривать, она бы налила ему чай и сделала по-своему.

Тамара убрала полотенце на крючок и понизила голос:

– Матвей Андреевич себя и без неё винил. За каждый разговор с женой, за каждое «всё будет хорошо», за то, что не заставил её послушать врачей. А тут ещё мать Кристины сказала, что он хотел наследника и погубил её дочь. После этого они больше не виделись.

– Даже с Алисой?

– Ни разу. Сначала Матвей сам звонил, предлагал приехать. Она отказывалась. Потом он перестал звать. Оба упрямые, а между ними ребёнок растёт и даже не знает, что у неё есть бабушка.

На втором этаже стукнула дверь, и Тамара замолчала.

Матвей вернулся около семи. Я услышала его голос в прихожей и слишком поспешно поправила на себе одежду, за что немедленно на себя разозлилась.

Он был без пиджака, в чёрной рубашке, которую я уже запомнила лучше, чем следовало няне. Взгляд сначала остановился на дочери, потом переместился ко мне.

– Как прошёл день?

– Мы испекли пирог, – сообщила Алиса. – Он получился невкусным.

– У вас осталось доказательство?

Алиса проводила отца на кухню и показала на блюдо с остатками пирога.

– Самый большой кусок твой.

Он сел за стол, попробовал и почти сразу отложил кусок обратно на блюдо.

– Тебе вкусно? – спросила Алиса, хитро прищурившись.

– Очень сладко.

– А внутри?

– Внутри тоже очень сладко.

– Невкусно?

Матвей ещё раз посмотрел на кусок, затем на дочь.

– Невкусно.

Алиса довольно повернулась ко мне:

– Видишь? Папа тоже умеет говорить правду.

– Я не сомневалась.

– Сомневалась, – возразила она. – Все сомневаются, потому что папа главный.

Матвей приподнял бровь, но Алиса уже убежала за альбомом. Я взяла сумку, решив, что пора заканчивать рабочий день.

– Вы не останетесь на ужин? – спросил он.

Вопрос прозвучал спокойно, однако его взгляд задержался на мне. Я почувствовала знакомое тепло под кожей и напомнила себе, что он всего лишь проявляет вежливость к няне дочери.

– Не хочу мешать.

– Ты не мешаешь! – Алиса вернулась с альбомом и положила его на стол. – Я приготовила тебе место.

Она указала на стул между собой и Матвеем. Возле тарелки уже лежала жёлтая салфетка, сложенная треугольником, а рядом стоял стакан.

Жёлтый цвет был определённо любимым цветом девочки, но я пока не выяснила почему.

– Это семейный ужин, – сказала я осторожно.

– Теперь ты тоже здесь работаешь. Тамара всегда ужинает с нами, если хочет.

Я посмотрела на Матвея. Он мог легко освободить меня от неловкости, объяснив дочери, что работники не становятся членами семьи после одного пирога. Вместо этого отодвинул стул.

– Садитесь, Вера. Иначе Алиса решит, что вы пытаетесь от нас убежать.

Я села. Он подвинул ко мне хлебницу, и наши пальцы на мгновение встретились на деревянном краю. Матвей сразу убрал руку, а я сделала вид, что меня очень интересует узор на салфетке.

Уткнувшись в тарелку я старалась не смотреть на то, как мужчина ест, как напрягаются мышцы на его широких плечах, когда он просто тянется за солью, как он облизывает капельку соуса с пухлых, чувственных губ, как улыбается когда Алиса рассказывает что-то смешное. Даже пахло от Матвея притягательно.

Прежде моими клиентами были одинокие мамочки или семейные пары, но отец-одиночка никогда.

Я не понимала что со мной, и почему так остро реагирую на мужчину, поэтому быстро поужинав буквально сбежала домой. Я бы сама не отказалась от няни, котоая следила бы за тем, чтобы я даже не смотрела в сторону Матвея Андреевича.

Глава 7. Матвей

Вера проработала у нас почти две недели, и за это время они с Алисой ни разу не поссорились. По крайней мере, мне ни об одной ссоре не доложили, а дочь обычно считала своим долгом сообщать о чужих преступлениях ещё до того, как виновный успевал придумать оправдание.

Няня работала полный день только по выходным, а в будни приезжала к пяти, когда Алиса возвращалась из сада. Потом они рисовали, гуляли, строили дома из коробок или затевали что-нибудь на кухне. После неудачного яблочного пирога испекли второй, съедобный, затем добрались до печенья и кексов.

Девушка оставалась у нас на ужин. Сначала её удерживала Алиса, потом приглашала Тамара, а через несколько дней никто уже не спрашивал. На столе просто стояла четвёртая тарелка.

Это стало привычным.

Непривычным оказалось другое: к шести вечера я начинал смотреть на часы.

Раньше мог спокойно задержаться в офисе до девяти, приехать домой, заглянуть к Алисе и продолжить работать в кабинете. Теперь совещания почему-то стали заканчиваться вовремя, документы я забирал с собой, а Роман уже дважды интересовался, не случилось ли у меня переоценки жизненных ценностей.

Никакой переоценки не происходило, я просто хотел ужинать дома.

С дочерью и с её няней.

Последнюю часть объяснения я старательно отрицал, тем не менее сегодня я закончил разговор с поставщиком на двадцать минут раньше и сразу же выехал из офиса. Через сорок минут был уже дома. Повесил пальто в прихожей и сразу услышал голос Алисы из гостиной:

– Не подглядывай!

– Я не подглядываю, я проверяю, не испачкала ли ты ковёр.

– Это называется подглядывать.

– Это называется помнить про синий диван.

Я остановился в дверях.

Вера сидела на полу возле журнального столика, поджав под себя одну ногу. На ней были тёмные джинсы и мягкий зелёный свитер, рукава которого она закатала до локтей. Светлые волосы сегодня не были собраны в строгий хвост и рассыпались по плечам крупными волнами. Несколько прядей падали на лицо, и она время от времени убирала их тыльной стороной ладони, потому что пальцы были испачканы краской.

Красивой я счёл её ещё на собеседовании, хотя тогда старался оценивать опыт, рекомендации и способность выдержать знакомство с Алисой. У Веры были серо-зелёные глаза, прямой нос, мягко очерченные губы и светлая кожа, на которой проступали веснушки, если она смущалась или сердилась. Она не пользовалась яркой косметикой, не носила вещей, привлекающих внимание, и, похоже, совершенно не понимала, какое впечатление производит.

Или, наоборот, прекрасно понимала, но не пыталась этим пользоваться.

Вера повернула голову и заметила меня.

– Добрый вечер.

Её улыбка появилась сразу, открытая, без натянутой вежливости, и у меня возникло нелепое ощущение, что домой я торопился именно за ней.

– Папа! – Алиса закрыла собой лист. – Ты рано.

В голосе дочери прозвучало искреннее удивление. Хорошо, что не подозрение.

– У меня закончились дела.

– У тебя дела никогда не заканчиваются.

– А сегодня закончились.

Я прошёл к столу и посмотрел на рисунок, который Алиса пыталась спрятать. На листе были изображены четверо: Тамара в переднике, Алиса в жёлтых огромных сапогах, я в чёрном костюме и Вера в зелёном платье. Нас с Верой дочь поставила рядом, причём мои пальцы доходили до её ладони.

– Почему я такой мрачный?

– Потому что ты директор.

– Директор похоронного бюро?

Вера опустила голову, но я заметил, как дрогнули её губы.

– Вам смешно? – спросил я.

– Немного.

– В таком случае объясните, почему вас изобразили в платье принцессы, а я выгляжу так, как будто меня самого сейчас положат в гроб?

– Видимо, Алиса рисует людей такими, какими их видит.

– Угу, – подтвердила дочь.

Неужели я выгляжу таким угрюмым со стороны?

Вера рассмеялась, и я поймал себя на том, что рассматриваю её дольше, чем позволял обычный разговор. Мне нравилось, как у неё менялось лицо от смеха: глаза чуть прищуривались, на щеках появлялись ямочки. Нравился её голос, иногда спокойный, иногда насмешливый. Нравилось, что она не заискивала передо мной, не притворялась, что я ей нравлюсь или что Алиса ей нравится.

Даже её упрямство мне было по душе. Это уже становилось проблемой.

Из резюме я знал, что Вере двадцать семь, она не замужем, окончила педагогический университет и последние три года работала в частном детском центре. В графе о детях стоял прочерк. Адрес, номер телефона, прежние места работы – набор сведений, который ничего не говорил о ней самой.

Я не знал, где она выросла, с кем проводит выходные, почему ушла из центра и кто звонит ей вечерами. Не знал, любит ли она кино, бывает ли у неё ужасное настроение, умеет ли ругаться.

Мне хотелось знать.

Каждый раз, когда желание становилось слишком настойчивым, я напоминал себе, что Вера – няня моей дочери. Я не имел права превращать её личную жизнь в дополнительный пункт отчётности.

Поэтому за ужином я молча наблюдал, как она снимает с салата лук и складывает на край тарелки.

– Вы не любите лук? – сегодня я набрался смелости и всё-таки спросил.

– Не люблю.

– Почему раньше не говорили?

– Потому что могу его убрать.

– Тамара могла бы не добавлять.

– Она готовит на всех, а не только для меня.

Я хотел спросить, что ещё она не любит. Какой кофе пьёт, куда ездит отдыхать, какие цветы предпочитает? Вместо этого взял хлеб и передал Алисе.

– Вера любит мармелад, – сообщила дочь.

– Спасибо, – сказала Вера. – Теперь Матвей Андреевич располагает исчерпывающей информацией обо мне.

– Ещё ты не любишь изюм, голубей и когда люди чавкают.

– Я не говорила, что не люблю голубей.

– Ты сказала, что они наглые.

– Это немного другое.

– А ещё у Вера хочет открыть детскую творческую студию, но у неё нет для этого денег, зато у неё есть кот, – продолжала Алиса, явно решив выдать мне полное досье. – Его зовут Пончик. Он толстый и спит у неё на голове.

– Рядом с головой, – поправила Вера. – Хотя иногда разница действительно небольшая.

Я представил её дома, в постели, с растрёпанными волосами и толстым котом на подушке. Воображение тут же попыталось добавить к картинке слишком много подробностей.

Пришлось отпить воды.

– А где вы живёте? – спросил я.

Вера назвала район. Далеко. На машине дорога занимала около получаса, а общественным транспортом после восьми – больше часа.

– Почему вы не говорили? Я могу выделять водителя.

– Не нужно, я добираюсь нормально.

– Поздно вечером?

– Матвей Андреевич, мне двадцать семь, а не семь. Я умею пользоваться автобусом.

– А ещё она иногда ездит на машине с дядей Женей, – добавила Алиса.

Вилка в моей руке остановилась над тарелкой.

– Кто такой дядя Женя? – спросил я, стараясь придать голосу обычное любопытство.

Вера посмотрела на меня. В серо-зелёных глазах мелькнула хитринка, которая мне не понравилось.

– Мой знакомый.

– Он забирает вас отсюда?

– Иногда.

– Почему я его не видел?

– Вероятно, потому, что когда я уезжаю, вы не выходите вместе со мной за ворота?

Ответ был безупречно вежливым, но границу Вера обозначила так отчётливо, что я почувствовал себя идиотом.

Какая мне разница, кто её забирает? В резюме указано, что она не замужем, а отсутствие мужа не означает отсутствие мужчины. Жениха. Любовника. Знакомого на машине, который почему-то имеет право ждать её возле моих ворот.

– Дядя Женя подарил Вере цветы, – продолжала Алиса, не замечая, что нам с Верой уже и без того неловко. – Большие. Красные.

– Ты обещала не рассказывать, – напомнила Вера.

– Я обещала не говорить Тамаре. Папе не обещала.

Тамара кашлянула. Судя по её лицу, она прятала смех. Теперь знала и Тамара.

– Отличная трактовка договорённостей, – заметил я.

– Я учусь у тебя.

Ужин продолжился, однако меня уже не интересовали ни салат, ни рассказ дочери о занятиях. Я пытался понять, почему красные цветы от неизвестного дяди Жени раздражают сильнее, чем сорванная сделка. Вера отвечала Алисе, улыбалась, однажды посмотрела на часы, а я заранее злился из-за того, что скоро она уйдёт.

В половине девятого она поднялась из-за стола.

– Мне пора. Завтра приеду, как обычно.

– Тебя дядя Женя заберёт? – спросила Алиса.

– Нет, сегодня я поеду домой на автобусе.

– Я вас отвезу, – произнёс я раньше, чем успел оценить, как это прозвучало и как выглядит.

Вера застегнула сумку.

– Не стоит. У вас наверняка осталась работа.

– Она никуда не денется.

– Как и мой автобус.

– На улице дождь.

– У меня есть зонт.

– Вера, я всё равно собирался ехать...

Она слегка приподняла брови.

– Куда?

Я мог назвать магазин, офис, заправку или любое другое место. Вместо этого посмотрел ей в глаза и ответил:

– Теперь, видимо, к вашему дому.

Через десять минут мы сидели в машине. Вера пристегнулась и назвала адрес, хотя уже говорила его за ужином. Я завёл двигатель, выехал из двора и почти сразу понял, что совершенно не представляю, о чём разговаривать с женщиной, о которой хотел знать всё.

На работе я мог провести переговоры с десятью людьми, заставить владельца помещения снизить цену и за пять минут найти слабое место в договоре. Рядом с Верой все мои навыки свелись к одному нелепому вопросу:

– Значит, дядя Женя дарит вам цветы?

Она повернула голову, и на её губах появилась улыбка.

– Матвей Андреевич, вы сейчас интересуетесь моей личной жизнью?

– Оу! Ни в коем случае. Я просто... Поддерживаю разговор.

– Мне не хочется обсуждать с вами моих знакомых.

– Тогда обсудим творческую студию, о которой упомянула Алиса? Расскажите о ней?

– Да нечего рассказывать, Матвей Андреевич, – устало вздохнула девушка. – На её открытие у меня действительно нет денег. Так что и говорить не о чем. Так... Мечта, не более.

– Сколько же нужно денег? Назовите примерную сумму, – попросил я, как будто собирался немедленно профинансировать проект. Впрочем, почему бы и нет?