скачать книгу бесплатно
Лицо Ричи стало слегка жестким.
– Ты недоволен?
– Надо еще подумать, – ухмыляясь, повторил Гомес.
Снова упершись лбом в стекло, он посмотрел на траву со смесью вожделения и отвращения. До сегодняшнего утра, слава Богу, краски его не волновали; он похоронил воспоминания о том времени, когда бродил по улицам Парижа, завороженный, безумный от гордости перед своей судьбой, сто раз на дню повторяя: «Я – художник». Но Рамон дал денег, Гомес выпил чилийского белого вина, он впервые за три года говорил о Пикассо. Рамон сказал: «После Пикассо я не знаю, что еще может сделать художник», а Гомес улыбнулся и сказал: «Я знаю», и сухое пламя воскресло в его сердце. Выходя из ресторана, он чувствовал себя так, будто его избавили от катаракты: все краски разом зажглись и радостно встретили его, как в двадцать девятом году; это был бал, Карнавал, Фантазия; люди и предметы были воспалены; фиолетовый цвет платья окрашивал все в фиолетовый цвет, красная дверь аптеки превращалась в темно-красную, краски переполняли предметы, как обезумевшие пульсы; это были порывы вибрации, разбухавшие до взрыва; сейчас предметы разорвутся или упадут в апоплексическом ударе, и все это кричало, все диссонировало, все было частью ярмарки. Гомес пожал плечами: ему возвращали краски, когда он перестал верить в свою судьбу; я хорошо знаю, что нужно делать, но это сделает кто-то другой. Он уцепился за руку Ричи; он ускорил шаг и смотрел прямо перед собой, но краски осаждали его сбоку, они вспыхивали у него в глазах, как пузыри крови и желчи. Ричи привел его в музей, теперь он был там, внутри, и был этот зеленый цвет по ту сторону стекла, этот незаконченный, естественный, двусмысленный зеленый цвет, органическая секреция, подобная меду и сырому молоку; этот зеленый цвет нужно было взять; я его привлеку, я его накалю… Но что мне с ним делать: я больше не могу рисовать. Он вздохнул: «Художественному критику платят не за то, что он занимается дикой травой, он думает над мыслью других. Краски других красовались перед ним на полотнах: отрывки, разновидности, мысли. Им удалось принести результаты; их увеличили, надули, толкнули к крайнему пределу их самих, и они исполнили свою судьбу, оставалось только сохранить их в музеях. Краски других: теперь это его жребий».
– Ладно, – сказал он, – пойду зарабатывать сто долларов.
Он обернулся и увидел пятьдесят полотен Мондриана на белых стенах этой клиники: стерилизованная живопись в зале с кондиционированным воздухом; ничего подозрительного; все защищено от микробов и страстей. Он подошел к одной из картин и долго рассматривал ее. Ричи следил за лицом Гомеса и заранее улыбался.
– Мне это ни о чем не говорит, – пробормотал Гомес.
Ричи перестал улыбаться, но понимающе посмотрел на него.
– Конечно, – тактично заметил он. – Это не может вернуться сразу, тебе нужно привыкнуть.
– Привыкнуть? – зло переспросил Гомес. – Но не к этому же.
Ричи повернул голову к картине. Черная вертикаль, перечеркнутая двумя горизонтальными полосами, возвышалась на сером фоне; левый конец верхней полосы венчался голубым диском.
– Я думал, тебе нравится Мондриан.
– Я тоже так думал, – сказал Гомес.
Они остановились перед другим полотном; Гомес смотрел на него и пытался вспомнить.
– Действительно необходимо, чтобы ты об этом написал? – обеспокоенно спросил Ричи.
– Необходимо – нет. Но Рамон хочет, чтобы я посвятил ему свою первую статью. Думаю, он считает, что это будет солидно.
– Будь осторожен, – сказал Ричи. – Не начинай с разноса.
– Почему бы и нет? – ощетинился Гомес.
Ричи улыбнулся со снисходительной иронией:
– Видно, что ты не знаешь американскую публику. Она очень не любит, когда ее пугают. Начни с того, что сделай себе имя: пиши о простом и естественном, и так, чтобы было приятно читать. А если уж непременно хочешь напасть на кого-нибудь, в любом случае не трогай Мондриана: это наш бог.
– Черт возьми, – сказал Гомес, – он совсем не задает вопросов.
Ричи покачал головой и несколько раз цокнул языком в знак неодобрения.
– Он их задает в огромном количестве, – сказал он.
– Да, но не затруднительные вопросы.
– А! – сказал Ричи. – Ты имеешь в виду что-нибудь о сексуальности, или о смысле жизни, или об обнищании народа? Действительно, ты научился в Германии Grundlichkeit[5 - Основательность (нем.).], a? – сказал он, хлопая его по плечу. – Тебе не кажется, что это немного устарело?
Гомес не ответил.
– По-моему, – сказал Ричи, – искусство создано не для того, чтобы задавать затруднительные вопросы. Представь себе, что некто приходит ко мне и спрашивает, не желал ли я свою мать; я его вышвырну вон, если только он не какой-нибудь ученый-исследователь. И я не понимаю, почему художникам позволительно спрашивать меня о моих комплексах. Я как все, – примирительным тоном добавил он, – у меня свои проблемы. Только в тот день, когда они меня беспокоят, я иду не в музей: я звоню психоаналитику. У каждого свое ремесло: психоаналитик внушает мне доверие, потому что он начал с собственного психоанализа. Пока художники не будут поступать так, они будут говорить обо всем кстати и некстати, и я не попрошу их поставить меня перед самим собой.
– А чего ты у них попросишь? – рассеянно спросил Гомес.
Он осматривал полотно с мрачным ожесточением. Он думал:
«Сколько воды!»
– Я у них попрошу чистоты, – сказал Ричи. – Это полотно…
– Что?
– Это ангельское деяние, – восторженно сказал Ричи. – Мы, американцы, хотим живописи для счастливых людей или тех, кто пытается быть счастливым.
– Я не счастливый, – сказал Гомес, – и я был бы негодяем, если бы попытался им быть, когда все мои товарищи или в тюрьме, или расстреляны.
Ричи снова цокнул языком.
– Старина, – сказал он, – я хорошо понимаю все твои человеческие тревоги. Фашизм, поражение союзников, Испания, твоя жена, твой сын: конечно! Но ведь иногда неплохо подняться над всем этим.
– Ни на одно мгновение! – сказал Гомес. – Ни на одно мгновение!
Ричи слегка покраснел.
– Что же ты рисовал? – оскорбленно спросил он. – Стачки? Резню? Капиталистов в цилиндрах? Солдат, стреляющих в народ?
Гомес улыбнулся.
– Знаешь, я всегда не очень-то верил в революционное искусство, а теперь и вовсе перестал в него верить.
– Так что? – сказал Ричи. – Значит, мы согласны друг с другом.
– Может быть, только теперь я думаю: не перестал ли я вообще верить в искусство?
– И вообще в революцию? – продолжил Ричи.
Гомес не ответил. Ричи снова заулыбался.
– Вы, европейские интеллектуалы, меня забавляете: у вас комплекс неполноценности по отношению к любому действию.
Гомес резко отвернулся и схватил Ричи за руку.
– Пошли. Я достаточно насмотрелся. Я знаю Мондриана наизусть и всегда смогу нацарапать статью. Поднимемся.
– Куда?
– На второй этаж. Я хочу увидеть других.
– Каких других?
Они прошли три зала выставки. Гомес, ни на что не глядя, подталкивал Ричи перед собой.
– Каких других? – недовольно повторил Ричи.
– Всех других. Клее, Руо, Пикассо: тех, кто задает затруднительные вопросы.
Они были вывешены у начала лестницы. Гомес остановился. Он в замешательстве посмотрел на Ричи и почти робко признался:
– Это первые картины, которые я вижу с тридцать шестого года.
– С тридцать шестого года! – изумленно повторил Ричи.
– Именно в том году я уехал в Испанию. В то время я делал гравюры на меди. Была одна, которую я не успел закончить, она осталась на моем столе.
– С тридцать шестого года! Но ведь в Мадриде есть полотна Прадо?
– Упакованы, спрятаны, рассеяны.
Ричи покачал головой:
– Ты, должно быть, много страдал.
Гомес грубо засмеялся:
– Нет.
Удивление Ричи оттенялось осуждением:
– Лично я никогда не прикасался к кисти, но мне нужно ходить на все выставки, это потребность. Как может художник четыре года не видеть живописи?
– Подожди, – сказал Гомес, – подожди немного! Через минуту я буду знать, художник ли я еще.
Они поднялись по лестнице, вошли в зал. На левой стене была картина Руо, красная и голубая. Гомес стал перед картиной.
– Это волхв, – сказал Ричи.
Гомес не ответил.
– Мне не так уж нравится Руо, – признался Ричи. – Тебе же он, очевидно, должен нравиться.
– Да замолчи же ты!
Он посмотрел еще мгновение, потом опустил голову:
– Пошли отсюда!
– Если ты любишь картины Руо, там дальше есть одна, которую я считаю гораздо красивее.
– Не стоит, – сказал Гомес. – Я ослеп.
Ричи посмотрел на него, приоткрыл рот и замолчал. Гомес пожал плечами.
– Не надо было стрелять в людей.
Они спустились по лестнице, Ричи очень напряженный, с важным видом. «Он меня считает подозрительным», – подумал Гомес. Ричи, разумеется, был ангелом; в его светлых глазах можно было прочитать упорство ангелов; его прадеды, которые тоже были ангелами, жгли ведьм на площадях Бостона. «Я потею, я беден, у меня подозрительные мысли, европейские мысли; прекрасные ангелы Америки в конце концов меня сожгут». Там концлагеря, здесь костер: выбор невелик.
Они подошли к коммерческому прилавку у входа. Гомес рассеянно листал альбом с репродукциями. Искусство оптимистично.
– Нам удается делать великолепные фотографии, – сказал Ричи. – Посмотри на эти краски: картина как настоящая.
Убитый солдат, кричащая женщина: отражения в умиротворенном сердце. Искусство оптимистично, страдания оправданы, потому что они служат для создания красоты. «Меня не умиротворишь, я не хочу оправдывать страдания, которые я видел. Париж…»
Он резко повернулся к Ричи:
– Если искусство не все, то это пустяк.
– Что ты сказал?
Гомес с силой закрыл альбом:
– Нельзя рисовать Зло.
Недоверие заледенило взгляд Ричи; он смотрел на Гомеса с провинциальным недоумением. Вдруг он откровенно рассмеялся и ткнул его пальцем в бок:
– Понимаю, старина! Четыре года войны чего-то стоят: нужно заново всему учиться.
– Пустяки, – сказал Гомес. – Я в состоянии быть критиком.
Наступило молчание; потом Ричи очень быстро спросил:
– Ты знаешь, что в полуподвале есть кинотеатр?
– Я никогда здесь не был.
– Они показывают классику и документальные фильмы.
– Хочешь туда пойти?
– Мне нужно побыть где-то здесь, – сказал Ричи. – У меня встреча в семи кварталах отсюда, в пять часов.
Они подошли к панно из лакированного дерева и взглянули на афишу:
– «Караван на запад», я это видел три раза, – сказал Ричи. – Но добыча бриллиантов в Трансваале может быть забавной. Ты идешь? – вяло добавил он.
– Я не люблю бриллианты, – сказал Гомес.
Ричи полегчало, он широко улыбнулся Гомесу, вывернув губы, и хлопнул его по плечу.