
Полная версия:
Боги умирают в полночь
Позже, когда я хорошо научилась читать, я пачками поглощала книги. Я читала все подряд, кроме учебников. Я отношусь к той категории людей, которым нужен учитель, человек, который все расскажет и покажет. Только тогда, читая пройденное в учебнике, я могу понимать, о чем идет речь. Если мне предварительно все не разжевали, то я не понимаю и слова из того, что читаю.
Однажды я спросила у Гоги куда он так часто и надолго стал уходить.
– Помнишь, я обещал никогда тебя не обманывать?
– Помню, и пока еще не обманул.
– Так вот, если ты настаиваешь, чтобы я тебе ответил, я отвечу. Но, вот какая вещь, ты понимаешь, что мой ответ может тебе не понравиться?
– Нет. Я никогда об этом не думала.
– А ты подумай. Это важный вопрос, на который мне не хотелось бы тебе отвечать, потому что я уверен, что ответ тебе не понравится. Именно поэтому люди иногда обманывают друг друга, чтобы не огорчать любимых. И на будущее, задавай вопрос только тогда, когда будешь готова услышать любой ответ, а не только тот, который тебя устроит.
– Ты делаешь что-то плохое, когда тебя нет дома?
– Это сложный вопрос. С точки зрения закона да. Но я сам считаю, что я занимаюсь благим делом.
Гога сидел на диване, и я забралась к нему на колени.
– Мне все равно плохие ты делаешь вещи или хорошие, когда тебя нет дома. Я все равно люблю тебя, и когда ты дома здесь все становится хорошо. Даже мама не плачет. Но если ты не хочешь говорить, то я тебе верю.
– Дэдико-дэдико, как же я жил без тебя столько лет? – сказал Гога, целуя меня в лоб.
В июле 2002 года поздно вечером к нам пришел Давид, он был весь в крови, дошел до кухни и рухнул на пол. Благо и мама и Гога были дома. Гога задрал рубашку Давида, и я увидела несколько ран от пуль на его животе. Изо рта Давида текла кровь. Они с Гогой о чем-то говорили по-грузински. Потом Давид умер. Меня потрясло это происшествие. Никогда раньше не умирал кто-то из моих близких, потому что близких быть не должно, и привязываться ни к кому нельзя.
Мама кричала на Гогу, кричала, что и его убьют из-за того, что он влез в эти революционные дела, и теперь мы все под угрозой из-за него.
– Мы должны уехать, – говорила мама, чуть успокоившись, пока я плакала, прижимаясь к остывающему телу Давида. – Надо ехать, Вахтанг! Революции и так быть, все давно подготовлено, там и без тебя обойдутся. А я без тебя не обойдусь! Ритка без тебя не обойдется! – мама начала плакать и бить кулаками Гогу по груди. – Я и так девять лет тебя из тюрьмы ждала! Ты не можешь сейчас просто помереть, слышишь меня? Мы должны уехать!
Гога обнял маму и растерянно смотрел на меня.
– Хорошо, мы уедем.
2
Мы уехали назад в Россию, и все вернулось на круги своя. Следующие пять лет мы прожили в бесконечном побеге, я все так же не понимала от кого и куда. Мы не были на одном месте больше полугода. Спустя несколько лет для меня уже стало обыденностью, когда меня представляли в новой школе новому классу. Имена у меня тоже были новые.
– Дети, знакомьтесь, это Капустина Лена, наша новая ученица.
Дети, знакомьтесь, это Маслова Таня. Абрамцева Оля. Трифонова Наташа. Романова Рита, да, иногда я была под своим настоящим именем. Волкова Марина. Иванова Настя. Витюхина Лиля. И так далее. У меня была куча документов с разными именами.
Училась я все хуже, между школами много пропускала. В пятом классе меня оставили на второй год, а один год я вообще в школу не ходила, так как мы семь месяцев скрывались в Бурятии.
В школе я вела себя обособленно, и всем казалась дикой, никто особо не стремился со мной общаться. По сути, я и была дикой. Единственным человеком, который всегда был готов поговорить со мной, сделать что-то вместе, придумать какое-то развлечение был Гога. Но постепенно и он отходил от меня. Они с мамой все чаще стали засиживаться на кухне по вечерам за бутылкой коньяка. Все чаще ссорились. Потом начало доходить до драк.
Когда я впервые увидела, как Гога ударил маму я глазам своим не поверила. Протрезвев, он слезно просил прощения и обещал, что это больше никогда не повторится. Но это повторилось, и продолжало повторяться. В какой-то степени я даже понимала Гогу, и не понимала, как он вообще все это терпит. Мама, что говорится, выносила ему мозг, а приложившись к бутылке делала это активнее и весь яд выливала на Гогу. Он был виноват во всех возможных грехах. Он спокойно все выслушивал, потом не выдерживал и начинал отвечать, потом мама сама начинала кидаться на него с кулаками, он отвечал.
Поначалу после скандалов, когда они еще были редкостью, я боялась что Гога уйдет. Я закрывала глаза и представляла, что передо мной сидит бог. Почему-то он представлялся мне в виде Зевса, увиденного мною в каком-то мультике. Я просила, чтобы он оставил Гогу, обещала сделать что угодно, лишь бы он остался.
Однажды Гога все же ушел. Мне было десять лет. Тогда впервые бог «отказал» мне. Я взяла платок и пошла в церковь, которая была через дорогу от нашего дома. Там я стояла и плакала у иконы совершенно неизвестного мне святого. Про себя я повторяла лишь одну фразу «Господи, пожалуйста, оставь Гогу». Ко мне подошел батюшка, он спросил почему я плачу. Не разговаривать с незнакомцами, кем бы они ни были – это неизменное правило от мамы. Я не сказала ни слова и даже перестала плакать. Тогда он спросил крещенная ли я. Я помотала головой, нет мол, и ушла. Я вышла из церкви и села на лавку под деревом.
– Хочешь, я покрещусь? – тихо вслух спросила я, глядя на купол церкви.
В этот момент зазвонили колокола. Час дня, колокола всегда звонят в это время, я знала это, но в тот момент восприняла как знак и ответ бога.
Вечером Гога пришел за остатками своих вещей. Я кинулась к нему.
– Я тебя больше не увижу? – спросила я, крепко обнимая его за шею.
От Гоги пахло табачным дымом, этот запах всегда ассоциировался у меня с ним. Тут до меня дошло, что я сейчас навсегда потеряю его. У меня внутри что-то оборвалось, бог меня бросил, Гога сейчас тоже бросит. Я вцепилась в его шею и рыдала так, как никогда в жизни. До того момента мне еще никогда не было так больно. Я думала, что я умру, если отпущу его. Гога взял меня на руки и сел со мной на диван.
– Конечно увидишь, что ты такое говоришь! Не плачь моя маленькая, не плачь, – повторял он.
Спустя какое-то время во мне не осталось слез и я ослабила хватку, на шее у Гоги остались красные следы от моих рук.
– Я хочу покреститься, но я не знаю как. Ты мне поможешь? Мама сказала, что я ерундой всякой занимаюсь, и ноги ее в церкви не будет, потому что бога нет, а я верю во всякую чушь.
– Конечно Рита. Я завтра схожу в церковь и узнаю по каким дням у них проходит крещение.
Теперь Гога очень редко называл меня дэдико, теперь он называл меня почти всегда по имени, говорил, что я уже большая девочка, и должна к этому привыкать.
Позже мне позвонила мама и сказала, что сегодня не придет домой, и чтобы я ее не ждала.
– Мама сказала, что придет завтра, а может и послезавтра. Пожалуйста, не уходи, останься сегодня ночевать здесь, – жалобно сказала я Гоге.
В моих глазах стояли слезы, видимо он боялся, что я снова расплачусь и сказал что останется. Было семь часов вечера, в Тбилиси мы с Гогой всегда ужинали в семь, если оставались одни.
– Давай поужинаем? – предложил Гога.
Я кивнула головой и открыла холодильник. В нем было пусто.
– Так Рита, ты уже большая девочка, и пора бы тебе научиться готовить. Одевайся, пойдем в магазин, а потом мы что-нибудь приготовим, хорошо? – сказал Гога, закрывая дверцу холодильника.
Он оглянулся, в кухне меня не было, вышел в коридор. Я стояла возле двери обутая и с сумкой на плече. Эту сумку мне недавно принес Гога, я же уже большая девочка, а значит у меня должна быть взрослая женская сумочка. Внутри нее было пусто, но это было не важно. Главное что была сумка, и что сегодня Гога не уйдет, и будет как раньше делать со мной что-то. В магазин – так в магазин, готовить – так готовить, мне было все равно что делать, главное, что делали мы с ним это что-то вместе.
Мы сварили харчо и сделали чанахи, также сделали хачапури, правда из готового теста, и Гога сказал, что это не то, тесто надо делать самому.
– Может ты передумаешь уходить? – спросила я осторожно.
– Ты не представляешь, как тяжело далось мне это решение. Я люблю твою маму больше всего на свете, и тебя тоже очень сильно люблю. Но я многое понял, эта жизнь не для меня. Твоя мать тянет меня на дно, я боюсь, что мы очень плохо кончим.
Я не понимала какая «эта» жизнь не для него. Разве вообще существует другая жизнь? Но спрашивать об этом не стала.
– Забери меня с собой, пожалуйста. Я не нужна маме, и так всем будет лучше.
– Я поговорю об этом с ней, – ответил Гога после некоторого молчания, – пока обещать ничего не буду.
Утром я проснулась от охов-вздохов, так я называла звуки, которые издает мама, закрываясь в комнате с каким-либо мужиком. Она никогда не стеснялась моего присутствия в квартире. Гога был первый кто просил ее вести себя потише.
– Да плевать мне на нее! Она все равно ничего не понимает, – как-то сказала мама, и Гога оставил попытки утихомирить ее.
Наверное они помирились, подумала я. Пока я была в ванной Гога ушел. Когда я зашла на кухню мама варила кофе.
– Где Гога? – чуть ли не плача спросила я маму.
– Да никуда не делся твой Гога. В церковь пошел, ерундой этой твоей заниматься, – мама повернулась и посмотрела на меня. – Только не хнычь! Что тебе вообще взбрело в голову? Зачем тебе вдруг приспичило креститься?
– Так бог хочет.
– Откуда тебе знать чего он хочет? Выдумываешь херню всякую.
– Нет. Я знаю что он есть. Я это чувствую, чувствую его присутствие.
– Зря я оставляла тебя со Светкой, забила тебе дуростью всякой голову.
– Почему ты так против? Ведь хуже мне от этого не будет.
– Не знаю. Может ты и права, хуже не будет, – уже спокойно сказала мама, – я только не понимаю, зачем тебе это нужно, откуда такая потребность в боге?
– Он мой друг. С ним же можно дружить?
Мама смотрела на меня и молчала. На ее лице была скорбь.
– Да. Дружи с богом, если хочешь. Может ты когда-нибудь простишь меня, – после некоторого молчания добавила она.
Я не стала спрашивать за что мне нужно прощать ее. Мне не хотелось с ней разговаривать по душам, потому что всегда подобные разговоры заканчивались ее слезами и обвинениями меня во всех грехах.
Вернулся Гога, он улыбался, и не разуваясь зашел на кухню.
– В субботу идем креститься! Ты довольна, девочка моя?
– Прекрати с ней сюсюкать, она уже большая, – огрызнулась мама.
– Смотри что я тебе купил, – Гога достал что-то из кармана, не обращая внимания на мамин комментарий.
Он положил передо мной золотую цепочку с крестиком, сказал, что это будет знак того, что я крещеная, что крестик надо будет беречь и охранять как символ своей веры. Я крепко обняла его за шею и поблагодарила.
– Вы с мамой помирились? Ты останешься? – тихонько шепнула я ему на ушко.
– Да, дэдико.
– Вахтанг, прекращай! – снова крикнула мама, – и не держи ее вот так!
Я висела на Гоге, обвивая его ногами за талию, а он поддерживал меня за попу.
– Она всегда для меня будет малышкой, – сказал Гога, опуская меня на пол, – но я буду стараться, я помню, она уже большая.
Тетя Света рассказывала про таинство крещения, она говорила, что в этот момент у человека появляется ангел-хранитель, и что теперь они с богом неразделимы, теперь бог всегда будет с ним. Она говорила, что если человек крестится в сознательном возрасте, то чувствует прикосновение бога. Я почувствовала прикосновение только ледяной воды, и от батюшки воняло старостью. Это единственное, что сохранилось в моей памяти о крещении. Мы были с Гогой, и он стал моим крестным отцом. Еще с нами была какая-то женщина, которую я видела в первый и последний раз в жизни, она была моей крестной матерью. Я даже не помню как ее зовут. Мама наотрез отказалась с нами идти, сказала, что у нее месячные, а с ними в церковь входить нельзя. Я выполнила свою часть уговора – покрестилась, а бог выполнил свою – оставил Гогу.
Что такое месячные я узнала через два года. Со мной был Гога, и конечно не было мамы. Мама не удосуживалась рассказывать мне о таких вещах как тонкий женский организм, а подруг, которые прошли этот момент взросления у меня конечно не было. У Гоги же и мысли не закрадывалось о том, что я могу не знать о том, что такое месячные, как они проходят и по какой причине. До этого момента я для него была маленькой шестилетней девочкой, которой он меня узнал.
Я сидела в ванне, из меня текла кровь, и я думала что умираю. Ничего страшнее со мной в жизни еще не происходило. Я отчаянно и в голос просила бога о том, чтобы это прекратилось. Сквозь дикие рыдания вперемешку со всхлипываниями было непонятно, что именно я говорю, но говорила я громко, периодически срываясь на крик. Гога стоял под дверью в ванную и просил, чтобы я открыла дверь. Я наотрез отказывалась, я думала, что если он увидит меня такую, то непременно перестанет меня любить, и от этого мне становилось еще страшнее. Минут через двадцать моя истерика перешла в тихий плач без слез и Гога снова начал просить чтобы я открыла дверь, я снова отказалась.
– Скажи хотя бы что случилось, я же очень переживаю, – просил он.
– Я умираю.
– Почему ты так решила?
– Я не могу сказать, ты меня разлюбишь.
– Дэдико, Рита, послушай, ты хоть уже и большая, но для меня всегда будешь моей малышкой, и что бы там ни случилось, я никогда тебя не разлюблю, слышишь, никогда.
Я встала из ванны, дернула щеколду и села назад. Гога тут же вошел в ванную. Слезы снова хлынули ручьями. Сейчас он скажет, что я мерзкая и отвратительная и скорее бы я сдохла в этой ванне, чтобы они с мамой смогли выбросить меня на помойку. Я закрыла глаза и приготовилась к худшему, но ничего не происходило. Я открыла глаза и посмотрела на Гогу, он стоял в растерянности, и смотрел на окровавленный подол моей юбки.
– Дэдико ты поранилась? Или… что случилось? Откуда эта кровь?
– Оттуда, – сказала я, указывая пальцем на причинное место.
Я снова закрыла глаза и приготовилась к худшему. Первый раз в жизни мне стало стыдно по интимному поводу. Никто никогда не учил меня тому, что у человека есть интимные места, и что о них не следует говорить и показывать их, потому что это неприлично. На то они и интимные места.
Лишь однажды в один из моих редких походов в церковь у меня совершенно случайно завязался разговор с одной женщиной, на ней была церковная одежда и я решила, что она служительница церкви. Она говорила о грехе и блуде, а на мне было неприлично короткое платье и без рукава. В общем, она подошла ко мне «читать нотации», но то что она говорила, не звучало как нотации. Сначала она спросила, знаю ли я что в такой одежде не принято ходить в церковь и почему. Я ответила что нет, и она предложила мне поговорить на эту тему. Она-то и рассказала мне об интимных местах и о том, что мальчики отвлекаются от мыслей о боге, глядя на эти места, а так же голые ноги и руки. Тогда я решила, что все, что во мне есть женского – грех.
Тогда мне было одиннадцать лет, и то была церковь в которой я крестилась, мы переехали на новое место и мне хотелось попрощаться с этой церковью. Прошло два года, все это время в церковь я не ходила и думать забыла о том разговоре. Единственное что засело в моей голове, так это то, что отличает меня от мужчины – грех.
Гога сел рядом с ванной, гладил меня по голове и целовал в макушку.
– Дэ, я очень люблю тебя, ты мне веришь?
Я не слышала Гогу. Я была поглощена своим несчастьем и страхом. А он все пытался выяснить что же произошло. Он спрашивал меня из какого именно отверстия кровь, но я не отвечала. Время от времени он пытался дозвониться маме, но женский голос все время отвечал, что абонент выключен, или находится вне зоны доступа сети.
– Может у тебя месячные? – уже без надежды спросил он, потому что перебрал уже кучу всяких предположений, и ни одно не подошло.
– Что? – переспросила я.
– Месячные, – повторил Гога с проблеском надежды, – ты же знаешь что это такое?
– Нет.
– И с тобой такого раньше никогда не было?
– Нет.
Гога со звуком и с облегчением вздохнул. Потом пытался объяснить, что же это такое, но на полпути понял, что и сам не вполне понимает. Сказал лишь, что все это более чем нормально и вообще происходит с каждой девушкой, и да, я теперь девушка, взрослая. Потом, в очередной раз не дозвонившись маме он позвонил Дяде Олеже.
Дядя Олежа был вторым важным персонажем в моей жизни. Он сам именовал себя так – Дядя Олежа, и все остальные называли его именно так. Несмотря на то, что ему было чуть за сорок, он был Дядей, потому как был он авторитетным и уважаемым бандитами врачом. Он был хирургом-травматологом и работал в МХЦ имени Пирогова. Работал вполне легально и был «заслуженным» хирургом. А в гараже, недалеко от больницы, штопал подстреленных бандитов.
Он был замечательным, харизматичным, веселым и очень добрым человеком, но таким виделся он только старикам, слабым женщинам и детям. Для остальных же он был кошмарным сном. Дяде Олеже не стоило переходить дорогу или стоять у него на пути. Закатает в асфальт. В прямом смысле. Он был как удав, тихий и спокойный, выслушивая плохие новости ни один мускул не дрожал на его лице. К нему приносили «усыплять» собак, он брал их на руки, гладил и пел колыбельную, а потом в долю секунды сворачивал им шеи. Вообще это был страшный человек, и я рада тому, что мы с ним никогда не были по разные стороны.
Разговаривал он всегда очень громко, так как был подглуховат, но никогда в этом не признавался. Сейчас я хорошо слышала его с Гогой телефонный разговор.
– Мне нужна деликатная помощь, – говорил Гога.
– Что, геморрой обострился? Или стручок на полшестого? – громко смеялся Олег.
– Нет, у меня с Ритой проблема. У нее первые месячные, а она вообще не знает что это такое. Я сам пытался объяснить, но не особо получилось. Она очень напугана и постоянно плачет. И Гали как назло нет, и дозвониться ей не могу.
– Овца тупая твоя Галя! Таким вообще нельзя детей доверять! При рождении стерилизовать надо!
Гога молча сжимал кулак, он никому не позволял оскорблять маму, но сейчас ему нужна была помощь, и он молча выслушивал все. Ради меня. А еще он знал Олега, тот всегда говорил что думает, не церемонясь, потому что говорил правду. А на правду обижаться глупо. Минут пять еще он хаил маму, а потом сказал, чтобы Гога сходил в аптеку, купил мне прокладки и привозил к нему в больницу, он на дежурстве.
Когда Гога вернулся из аптеки, мы вместе с ним, читая инструкцию, с горем пополам справились с прокладками и отправились к Дяде Олеже.
Он показался мне гением и богом. Он столько всего знал интересного о нашем теле. Я слушала его с открытым ртом. А еще он был замечательным рассказчиком, он умел донести до ума подростка такие вещи, которые и профессора не смогли бы объяснить так доступно. Он сразу мне понравился, он все время шутил и говорил «черт побери». У него были рыжие густые волосы и узкое лицо, а еще он привычным жестом головы откидывал со лба длинную челку. Конечно он показался мне похожим на Андрея Миронова, хотя сходства в них не было ни капли.
Карманы его белого халата вечно были набиты всяким барахлом, думаю, он и сам не знал достоверно, что в них лежит, и он постоянно рылся в них в поисках чего-либо. Первое что он выудил из кармана, познакомившись со мной, была сигарета, и он торжественно протянул ее мне.
– Держи дитя! – с улыбкой сказал он.
Гога с удивлением на него посмотрел, я тоже.
– Опаньки! Это не то, – одной рукой он забрал данную мне сигарету, а второй продолжил рыться в кармане. – Ты хоть уже и девушка, а курить тебе все равно еще рано. И я как врач категорически против курения вообще, – добавил он. – А, вот она! Дубль два. Держи дитя! – Дядя Олежа откинул челку со лба, и протянул мне жвачку в виде сигареты.
Потом мы пошли в «тяжелую» реанимационную палату, так как там тихо, люди спокойненько себе умирают и не шумят. Гогу он оставил в приемном покое. Он прихватил с собой две увесистые книжки.
– А мы ему не помешаем? – спросила я, глядя на высохшего деда, из шеи которого торчала трубка.
– Да ему сейчас только сама смерть может помешать, не переживай за него. Мы ведь ничего плохого не делаем.
В этой палате тот дед был один, еще три койки стояли пустыми, мы сели на одну из них, и Дядя Олежа открыв книгу разлился соловьем. Мне было бесконечно интересно его слушать. Он не стесняясь называл вещи своими именами.
– Если это влагалище, – говорил он, тыча пальцем на рисунок в книге, – то это влагалище, а не письки-шмиськи. Это медицинский термин. И ничего постыдного в этом слове и даже месте нет. Такими нас создал бог. Так что мы и какаем, и пукаем, и у женщин идут месячные. Это нормально!
Он объяснил мне все. Плавно скатываясь на вопросы о сексе, он понял, что я понятия не имею о том, что это вообще такое. И что через то самое влагалище у женщины рождается ребенок. Я и правда никогда в жизни не задавалась вопросом о том, откуда берутся дети. Дядя Олежа видел, что слегка напугал меня рассказом о родах, но рассказать мне весь раздел анатомии за час-другой не было никакой возможности, а лишнего времени у него сейчас не было. Он рассказал мне о главном, объяснил в красках, что к чему и почему, что я не умираю, а напротив – развиваюсь. Когда мы вышли в приемный покой Гога подскочил со стула, увидев нас.
– Все хорошо Рита? – спросил он, обнимая меня.
Я кивнула головой и улыбнулась, Гога выдохнул. Дядя Олежа отвел его в сторонку для разговора, но я конечно все слышала.
– Вы что вообще больные??! – «шепотом» говорил Олег, – я понимаю, что жизнь такая, но вы ведь можете с ней разговаривать? Она же совсем ничего не знает! Совсем дикая! Ей скоро тринадцать будет, а она не в зуб ногой. Ее не Рита зовут, а Маугли! Она не всегда будет маленькой, она уже не маленькая, дети очень быстро растут. Не успеешь оглянуться, как она тебе в подоле принесет! Чего ты на меня так вылупился? Ее незнанием жизни и наивностью воспользоваться как раз плюнуть, а природа возьмет свое, поверь мне! Ты может и не замечаешь, но у нее уже грудь выросла, – Олег развернул Гогу и ткнул в меня пальцем, – видишь? Второй размер! Ноги от ушей, и вообще красивая девка растет.
– Я не думал…, – растерянно говорил Гога, – я не знал, что Галя ни о чем таком с ней не говорит… она ведь девочка, был бы мальчик, я бы сам… а так… я не думал что Галя…
– Да достал ты про свою Галю! Дура тупорылая она, кукушка! Я тебе еще давно рассказывал, как она двухлетнюю Ритку у меня в гараже бросала, потому что оставить было не с кем. Как Ритка там с Никифором перебитым была и как героина нажралась. Забыл уже? А я вот никогда не забуду, еле откачал. Еще на моей совести смерти ребенка не хватало. Или тебе может другие истории напомнить?
Гога не ответил, он был совсем растерян. Он смотрел то на меня, то на Олега. Он откровенно не знал что делать. Олег был прав, однозначно, Гога понимал это, но что делать не знал.
– Хорошо, – сказал Дядя Олежа, видя, что Гога уже чуть не плачет, – приводи ее ко мне раз в неделю в гараж, буду проводить с ней половое воспитание. Да и вообще ей компания не помешает. Маугли, – добавил он, глядя на меня, и ушел.
Поздно вечером пришла мама, и начался великий скандал. Гога выливал на маму все, что накопилось в нем за годы их знакомства, упрекал во всех ее недостатках. Мама на каждое слово находила десять.
На свою беду я решила вмешаться, дабы у них не дошло до драки. Мама накинулась на меня с оскорблениями и обвинениями, потом с кулаками. Кричала, что я виновата во всех ее бедах и желала мне смерти. Гога пытался защищать меня, и тут случилось страшное, это был переломный момент в жизни нашей семьи – мама приревновала Гогу ко мне. Это было уже слишком. Я развернулась и прямо в домашней одежде и тапочках вышла из квартиры. Был апрель и на меня оборачивались редкие прохожие.
Я долго шла куда глаза глядят и не чувствовала холода. Ноги сами принесли меня к церкви находившейся прямо за МКАДом. Дверь была закрыта. Обливаясь слезами я колотила в эту дверь без единой мысли в голове. Я колотила так долго, что разбила себе руку. Из какого-то кирпичного зданьица, находящегося рядом с церковью, вышел батюшка. Он не стал спрашивать что случилось, просто посмотрел на меня, достал из кармана носовой платок, протянул его мне и отпер дверь церкви.
Я долго сидела на лавке, в моей голове смешалась тысяча мыслей. Тогда я впервые подумала, что с моей жизнью что-то не так, я чувствовала это где-то на подсознании. Все эти слова Дяди Олежи о маме не шли у меня из головы. Единственной семьей, в которой я была, и видела, как там люди относятся друг к другу, какие ценности имеют, о чем общаются, как выражают свои чувства была семья Сашки Щеглова. Тогда мы жили в Якутии, и мама говорила, что они вообще странный народ, слишком все липнут друг к другу, вечно лезут со своими вопросами и советами, никакой личной жизни короче. Тогда я решила, что их доброжелательность, вероятно, чрезмерная и нормальные люди так себя не ведут.